Глава 6 — Мальчик и зеркало
«Тайга, Тайга, я Рубин. Ответьте, Тайга. Ответьте…».
Шум вертолётных винтов. Бьющий в лицо ветер, насыщенный ароматами трав. Разбегающиеся, оцепляющие полянку люди в камуфляже. Женька и Серёжка. Харитон и Юлька. Дядя Олег и Старший…
После похитившей друзей вспышки в глазах плывут зеленоватые пятна. Глазам больно, но не от пятен. Больно от горячих, душащих слёз.
Обычно после этого приходил Хнуп. Затем — Юлька в привычной цветной косыночке и треснутых, запачканных грязью очках. Ещё являлся Грых вместе с укоризненно глядящим Валерием Кузьмичом. От этого взгляда Гоша готов был провалиться от жгучего, непереносимого стыда.
Сегодня приснился стоящий на берегу дядя Олег. Увидев беззаботную улыбку, Гоша заревел от ненависти и кинулся на предателя. Продолжая улыбаться, тот легко, точно песчинку, толкнул Гошу в воду. Отчаянно барахтаясь, мальчик камнем пошёл ко дну.
— Кто тебе, сопляку, дал право? — набатом загремело в ушах.
Поняв, что выплыть не получится, он закричал, пуская пузыри и задыхаясь.
— Кто тебе дал право? — повторил невидимый дядя Олег. — Кто? Кто?!
Упав на дно, он увяз в липком, тягучем иле. Сильные руки вцепились в лодыжки, утаскивая, в клейкое, мерзкое ничто. Забыв, что под водой, Гоша заорал и задёргался. Он не может, не имеет права утонуть. Юлька с Хнупом в беде, они пропадут без него! И из-за него!
— Гошка, — прошептала на ухо Юля. — Гошка, не плачь. Всё хорошо. Всё хорошо, Гошка.
— Юлька, прости. Прости, Юлька! — завыл, забился Гоша. — Я не хотел. Я не думал, понимаешь?
Не хотел. Не думал. Но сделал!
«Кто тебе дал право? Кто? Кто?!»
«Тайга, Тайга, я Рубин. Ответьте, Тайга. Ответьте…».
***
Судорожно вздохнув, Гоша открыл мокрые покрасневшие глаза. Сон, всего лишь сон. Навязчивый и надоевший.
Опёршись о подушку, он брезгливо отдёрнул руку. Ну конечно, мокрая насквозь. Опять всю ночь рыдал, ещё и не выспался. Чёрт бы их побрал, эти сны. Почему они не оставляют в покое?
Участившиеся кошмары начинали изрядно бесить. Что он, в самом деле, зациклился на прошлом? Гоблины какие-то, бобры. Летающие треугольники. Надо ж такого напридумывать! И девчонка эта очкастая. Кто она, сестра, подруга? Он сто лет без неё жил и столько же проживёт. Про старика, прости господи, «колдуна» и говорить нечего. Заморочил голову буквально до зелёных чертей. Шарлатан, экстрасенс–недоучка. Тьфу!
Спрыгнув на пол, он пошлёпал умываться. Проходя мимо стола, бросил взгляд на недочитанную книгу про космос. Господи, какая чушь. Кому вообще интересно подобное? Кончился космос, не нужен никому, только отвлекает. А жизнь, между прочим, идёт, и ждать не будет. Пока дурачки о звёздах мечтают, умные люди карьеру делают. И Гоша сделает, и жить будет припеваючи, потому что не дурачок и повзрослел. Пылящийся на балконе телескоп, кстати, надо продать. Много, конечно, не выручишь, но копеечка — она ведь рубль бережёт. И потом, не факт, что не выручишь. Вещь хорошая, эксплуатировалась надлежаще. Если не удастся всучить астроному, найдутся любители подглядывать в чужие окна. Противно? Так не его это дело. Зато цену можно заломить побольше.
Умывшись, он вышел на кухню. Мама суетилась у плиты, вокруг витал божественный аромат свежих гренок. Папа допивал кофе, поглядывая в старенький, бормочущий утреннюю чушь телевизор.
— Бери от жизни всё, — продекламировал экран, демонстрируя красивую девушку на высоких каблуках. Лихо сорвав с упаковки сока крышечку, девушка принялась жадно пить. По щекам и подбородку весело потекли красные струи. Оторвавшись от пачки, красавица утёрлась и задорно подмигнула. Сморщившись, словно от кислого лимона, папа выключил телевизор.
— Всё бы им потреблять, — проворчал он, раздражённо вытирая губы салфеткой. — А делать кто будет? А, Георгий?
Гоша пожал плечами. Прав телевизор, от жизни надо брать. А иначе зачем жить, спрашивается? Чтобы на дядю горбатиться? Нет уж, он не станет. Зато будут горбатиться на него. Умные всегда глупых использовали. Его вот тоже вокруг пальца обвели… дядя Олег, кажется. Что он сделал, Гоша помнил плохо. Одно знал точно: обманули его, и поделом. Он бы собой тогдашним тоже воспользовался. Юльку, правда, жалко, хотя… что он в ней, собственно, нашёл? В косынке, близорукая, одной ногой в могиле. К чему на таких тратить время, если вокруг полно здоровых девчонок?
В сердце кольнуло. Он поморщился, отгоняя непрошеные воспоминания. Юлька не отпускала, не хотела отпустить. Зарубцевавшаяся было рана запульсировала болью. Он ничего не испытывал к девчонке, нет. Но и забыть почему-то не мог, будто в ней была частичка его самого. Утратив которую он погрузится во мрак навсегда.
— Гренки будешь? — поставила на стол тарелку мама. Вежливо откусив, Гоша принялся размеренно жевать. Вкусно, но и… всё. Будто «вкусно» было лишь словом, простым ощущением. И вся жизнь стала простой, сероватой и до боли понятной. Всё встало на места, всё было уютно и предсказуемо. Школа, университет. Престижная профессия, карьера. Удачная женитьба и безбедная, не слишком яркая, но комфортная и спокойная жизнь.
— В кино сходим? — подмигнул папа. — «Гостя со звёзд» показывают, премьера. Про дружбу мальчика и гуманоида. Что скажешь?
— Да ну, — поморщился Гоша. — Надоели эти тарелки и пришельцы со щупальцами. Ерунда нарисованная.
— Как скажешь, — удивился папа. — А ты с каких пор фантастику разлюбил?
— Я не разлюбил, — протянул Гоша. — Хотя нет, разлюбил. Глупость несусветная, никакой критики не выдерживает. Давай, может, на боевик? Или детектив?
— Ну, хоть детективы не отринул. — Папа облегчённо улыбнулся. И мама тоже улыбнулась. Она, похоже, простила папу и больше про развод не заговаривала. Отец, правда, тоже поменялся. Дома, по крайней мере, бывать стал значительно чаще, а первую неделю так вообще от Гошиной кровати не отходил.
Он плохо помнил, что случилось тогда. Помнил сильные руки, помнил, как папа мчал в Москву на новенькой, ревущей мотором «Шкоде». Сирены и отсветы мигалок машин военной полиции, расчищавших дорогу. И застывшую в дверном проёме маму с зажатым ладошкой ртом.
Его бережно уложили в кровать и раздели, потом вокруг ходили и тихо совещались какие-то люди. Затем всё стихло, и навалилась страшная, сковывающая сонливость. Но папа — папа был рядом. И мама тоже.
Радовался ли Гоша их примирению? Радовался, но не особо. Он вообще сильно не радовался, но, правда, и не огорчался. В душе стало серо и тихо, как в пыльной покинутой квартире. Плохо ли это? Наверное, нет. Эмоции ослепляют, а сейчас, в их отсутствие, он стал мыслить куда более рационально. Он обернулся в безразличие, словно в плотный кокон. Уютный и надёжный.
Как-то раз он вспомнил сказку про Дюймовочку и Крота, возжелавшего на ней жениться и навсегда затащить под землю. И если раньше он был на стороне Дюймовочки, то сейчас эту дурочку не понимал от слова «совсем». Подумаешь, в подземелье ей не хочется. Зато сухо, спокойно и непогода не страшна!
От воображаемой кротовой норки повеяло затхлым, но приятным теплом. Гоше не просто был на стороне Крота, он уже наполовину стал им. Зажиточным, рачительным, защищённым от бед и ненастий. А Дюймовочка… да бог с ней, пусть улетает на хромой кобыле, то есть ласточке, в поисках прекрасного идиота–принца. К Гоше, когда он станет Кротом, очередь из дамочек выстроится за километр. Мало их, что ли, сейчас?
Тогда при этой мысли почему-то накатило раздражение. Крота тянуло к Юле, то есть к Дюймовочке, и он не хотел её отпускать. Но и лететь с ней тоже — не хотел! Последнее время, правда, чувство притупилось. Нора затягивала всё сильнее, а Дюймовочка улетала всё дальше, почти совсем уже скрывшись за горизонтом.
***
— Лёш, Софья Матвеевна звонила, — сказала между делом мама. — Спрашивала, нельзя ли приехать. Говорит, опять прихватило, но от помощи отказывается. Я сказала, что тебя спрошу, но пока, наверное, рановато?
— Даже не знаю, — задумался папа. — Что скажешь сын?
— Полагаю, не стоит, — рассудительно ответил Гоша. — К чему бабушке напрягаться, особенно если плохо себя чувствует? Пусть отдыхает, сил набирается. А вы от меня привет передавайте.
Он говорил размеренно, точно машина. Нет, он любил бабушку, но спокойно и отстранённо. Чувства погасли, остались лишь медленно остывающие угольки. Интересно, что будет, когда они окончательно остынут?
— Какой-то ты… — прищурился папа. — Даже не пойму. Вроде правильные вещи говоришь, а сам в них не веришь. Ты скажи по-людски: хочешь, чтобы бабушка приехала или нет?
— Не трогай ребёнка, — бросила стоящая у плиты мама. — Дай ему отойти. Он такого натерпелся.
Отвернувшись, папа замолчал. Ободряюще улыбнувшись, Гоша невозмутимо дожевал гренку. Чего уж он, по сути, натерпелся? Ну, порыдал у папы на плече, ну, проспал несколько дней. Ничего особенного, если не считать назойливых, «слезоточивых» снов. Самое противное то, что он их почти не помнил. Так, обрывки видений да колотящееся поутру сердце. Он твёрдо знал, что кошмары уйдут, затянутся. Будто глубокие, оставшиеся после операции порезы.
В один из вечеров в гости заглянул папин сослуживец. Гоша его не знал и не обратил бы внимания, но спустя часок однополчанин постучался к нему в комнату.
— Можно зайти? — тихо спросил он, заглянув в приоткрытую дверь. Гоша, конечно, отказывать не стал, сообразив, что любопытство тут ни при чём. А уж когда гость принялся сочувственно расспрашивать о случившемся, сразу почуял неладное.
К счастью, разговор продлился недолго. В какой-то момент сослуживец (в память врезался его запах — крепкого одеколона и табака) выудил из кармана блестящую монетку и принялся убаюкивающе рассказывать, где её нашёл. «Пошёл налево, потом направо, потом снова налево». Гошины глаза сомкнулись, но сны не пришли — он лишь глубже окунулся в серое «ничто». И больше — ничего не помнил.
Закончив, гость вернулся в родительскую комнату и плотно затворил дверь. Поняв, что говорить будут о нём, мальчик на цыпочках прокрался следом и прильнул ухом к створке.
— Что с ним? — спросила мама.
— На пост–травматический синдром непохоже, — подумав, ответил гость. — Можете поверить, я в Сирии на таких пацанов насмотрелся. По ночам не писается?
— Нет, — ответил папа. — Не писается. Но лучше бы писался.
— Плачет он, доктор, — с болью воскликнула мама. — Так плачет, вы бы слышали. Зубами скрипит, бьётся, чуть кровать не разломал. Юле кричит, простить умоляет. Я такого надрыва в жизни не слышала. И зовёт всё время то ли хлюпика, то ли хрупика.
— Что за Юля? — уточнил гость. — Та самая?
— Она, — подтвердил папа. — В Телепино у бабушки познакомились. Что у них произошло — никто не знает, но девочка пропала. По линии органов ведётся розыск, ну и мы… помогаем.
— В общем, так, — подытожил сослуживец. — Скорее всего, имел место сильный испуг, но, не зная причины, сказать что-либо сложно. Его надо оберегать от сильных эмоций и травмирующих воспоминаний. Никакой бабушки, никакого Телепино. Телефон — изъять, от интернета оградить категорически. Вместо новостей — книги и спокойные фильмы. Если объявится Юля — ни в коем случае не пускать, по крайней мере, без консультации со мной.
— Что за воспоминания? — тихо уточнил папа. — Он что-нибудь помнит?
— К сожалению, гипноз ничего не дал, — ответил гость. — Но мальчик упомянул о ярком свете и трёх огнях. Возможно, имел в виду какое-то созвездие. Поймите, его память сейчас — как улиточка, она спряталась в раковину, и пытаться извлечь её оттуда насильно крайне опасно.
— Ни в коем случае, — быстро сказал папа. — Просто мы надеялись помочь с кошмарами.
— Увы, с ними пока ничего не поделаешь, — разочаровал сослуживец. — Они — результат работы защитных механизмов психики, пытающейся адаптироваться к травмирующим воспоминаниям. Придёт время, и улиточка выглянет из раковины, после чего можно будет начать сеансы психотерапии. До тех пор могу прописать успокоительные. Правда, я бы не рекомендовал, особенно в таком нежном возрасте.
— Не надо, — сказала мама. — Попробуем для начала что-нибудь на травах.
— Мы справимся, — подтвердил папа. — Спасибо, доктор.
***
— Ну что, Георгий, на кружок поедем? Пора восстанавливаться, а то совсем, понимаешь, форму потерял, — бодро произнёс папа, отодвинув тарелку.
Гоша поморщился. Кружок, ну конечно. Он и забыл о нём, не до того было. А теперь, выходит, снова нарезать круги по стадиону. Впрочем, всё равно. Можно и на стадион.
— Я собираться, — отложив недоеденную гренку, кивнул Гоша. — Спасибо, мамочка. Очень вкусно.
Он вышел из кухни, не заметив, как родители обменялись недоумёнными взглядами. Гоша изменился, и не только внутренне. Он и внешне стал гладеньким и размеренным. Чересчур размеренным для подвижного мальчишки со светлой головой, неуёмной фантазией и добрым, открытым миру сердцем.
Аккуратно одевшись, он сообщил родителям, что будет ждать у подъезда. Спускаясь в лифте, заявил пытавшемуся войти соседу, что отказывается с ним ехать и закричит, если тот войдёт. Двери закрылись перед удивлённой соседской рожей, и мальчик недобро усмехнулся. Ему стало ужасно забавно, что он вот так, походя, поставил на место взрослого. Чувство было новым и незнакомым, но Гоше оно понравилось. Теперь можно не бояться: старина Крот отрастил зубки и готов показать окружающим, кто чего стоит!
Взгляд упал на висящее в кабине зеркало. Недоброе, полное сил и уверенности отражение с усмешкой смотрело на мальчика. Стекло пересекала глубокая трещина, и Гоше показалось, что и сам он треснул и раскололся на части. Будто это он выглядывал из Зазеркалья, взирая на поменявшегося с ним местами двойника. Слабея и растворяясь в призрачной, холодной амальгаме.
Вздрогнув, кабина остановилась. Встряхнувшись, Гоша отогнал морок. Нет в нём никакой трещины, наоборот, он стал, наконец, цельным! Насвистывая весёлую песенку, он легко сбежал по ступенькам. Сощурившись и прикрыв глаза ладошкой, глянул в голубое безоблачное небо. Солнце припекало, в лицо дул ветерок. Уже, правда, чувствовалось приближение осени: вечерами бывало прохладно. Оно и хорошо, меньше отвлекающих от дел соблазнов, вроде весело играющих на площадке знакомых пацанов.
— Гошка, давай к нам! — заметив друга, крикнул кто-то. Лениво взмахнув рукой, он прошёл мимо. Делать ему нечего, как мяч гонять. Нет, шалишь, время — деньги. Не успеешь оглянуться, как за такими футболами вся жизнь пройдёт. Стадион — это уж чёрт с ним, тут он с папой спорить не будет. А к подобной ребяческой ерунде больше не притронется. Не его уровень.
— Здравствуй, Гоша, — приветливо поздоровался сидящий на скамейке старичок.
— Здравствуйте, Ефим Тимофеевич, — вежливо кивнул Гоша. В отличие от других, Ефим Тимофеевич почему-то не раздражал. Старик перебрался в соседний дом недавно, но уже успел подружиться с местными мальчишками. Он был мечтателем, но мечтателем образованным, способным часами говорить о континентах, планетах и далёких галактиках, лихо перемежая интересными фактами из жизни каких-нибудь кузнечиков.
— Гуляешь? — ласково улыбнулся старичок, даже сидя опираясь на поставленную между ног трость.
— Гуляю, — подтвердил Гоша. Разговаривать не хотелось.
— Молодец, — улыбнулся Ефим Тимофеевич. — Давно тебя не видел, у тебя всё хорошо?
— Да всё нормально. На кружок вот сейчас поедем, — зачем-то сообщил Гоша, тут же мысленно дав себе подзатыльник. Последнее время он взял за правило никому ничего не рассказывать. Нечего всяким совать нос в его жизнь. Пусть о других вынюхивают!
— А в футбол чего?..
— Ефим Тимофеевич, — решительно перебил Гоша, чувствуя, как вернулся тот, из зеркала. — Не стоит так напирать. Я же не пристаю с расспросами о вашей жизни.
Дав жестокий залп, Гоша замолчал, пристально наблюдая за стариком. Что, съел? Сейчас, поди, нальёшься кровью, да и уберёшься обиженно восвояси. Но Ефим Тимофеевич отчего-то не обиделся.
— Понимаю, перегнул, — закивал он. — Тут много кто на меня косится — чего, мол, к детям привязывается? Я бы и со взрослыми поговорил, только кто меня слушать станет? Да и о чём я расскажу, о космосе? Или биологии, которой всю жизнь посвятил? Время другое, страна другая. Взрослеют люди быстро, а как повзрослеют — так всё, что в детстве знали, забывают. Ты вот, смотрю, тоже повзрослел.
Вздохнув и покачав головой, Ефим Тимофеевич замолчал. Внезапно Гоша вскинулся, осенённый гениальной идеей:
— Скажите, а вы телескоп купить не хотите? Мой, личный, в хорошем состоянии.
— А тебе он что, совсем–совсем не нужен? — печально уточнил старик.
— Совсем–совсем.
— Спасибо, Гоша, — подумав, ответил старичок. — Я обязательно куплю, чуть попозже. Пенсию получу — и куплю. А ты, пожалуйста, попридержи его пока. Вдруг передумаешь?
— Не передумаю, — небрежно отмахнулся мальчик. — Я уже всё решил.
***
— Приехали, — сообщил папа, аккуратно въезжая на парковку. Отец никогда не лихачил, всегда повторяя, что за руль надо садиться исключительно с холодной головой. Наверное, потому и запомнилась та ночь, когда он нёсся с сыном в Москву, выжимая всё из малолитражного двигателя.
«Тайга, Тайга, я Рубин. Ответьте, Тайга. Ответьте…».
К горлу подступил ком. Скривившись, Гоша отогнал назойливое воспоминание и поспешно вышел из машины, словно надеясь запереть неведомых тайгу с рубином в салоне.
— Здравствуйте, Алексей Семёнович, — поприветствовал их тренер Матвей Максимович: мускулистый, высокий, добрый парень с обаятельной белозубой улыбкой. — А это кто, неужели Гоша? Какой ты…
В голову ударила кровь. Как они надоели со своими комментариями!
— Я совершенно нормальный, — тихим, звенящим голосом сообщил Гоша. — Не надо меня оскорблять.
Тренер замешкался, улыбка сползла с его лица.
— Георгий, ты чего? — сжал плечо сына папа. — Беленой, что ли, гренки закусил?
— Всё нормально, Алексей Семёнович, — примирительно улыбнулся тренер. — Гоша, я хотел сказать, что ты загорел и подрос. Не обижайся.
Ах, вот оно что. М–да, нехорошо получилось.
— Извините, Матвей Максимович, — ровным тоном ответил Гоша. — У меня последнее время…
— Трудный период у нас, — закончил папа. — Долго объяснять, да и ни к чему. Вы, если можно, сегодня по облегчённой программе. А ты, — опустился отец на корточки, — чтобы вёл себя прилично и тренера слушался во всём. Дисциплина — на то и дисциплина, что всегда уместна, особенно в непростые времена. Ну всё, я пошёл, буду через полтора часа.
— До свидания, Алексей Семёнович, — серьёзно кивнул тренер. — Пойдём, Гоша.
***
— Сегодня не усердствуем, — сообщил он, когда Гоша вышел из раздевалки. — Немного разомнёшься, растяжку поделаешь, можешь на турниках повисеть. Если хочешь — пробежишь пару кругов, форсировать события не будем.
От приторного обращения Гоша начал звереть. Что он, больной или инвалид? Почему с ним нянчатся, будто он стеклянный? Нет уж, дудки!
— Матвей Максимович, вы не волнуйтесь, со мной всё хорошо. Я готов к обычной тренировке, — сдерживаясь изо всех сил, ответил он. Получилось неплохо — спокойно и без ноток раздражения.
— Ладно, посмотрим, — задумчиво ответил Матвей Максимович. — Давай я тебя для начала кое-кому представлю. Полина, подойди! Познакомься с Гошей.
— Привет, — подбежала пухлая, крепенькая хохотушка. — Полина, — очаровательно улыбнувшись, протянула она руку.
Новенькую Гоша невзлюбил с первого взгляда. Жизнерадостная Полина успела влиться в коллектив, став душой компании. И хотя Гоша, как он думал, потерял к стадиону всякий интерес, ему вдруг до зубовного скрежета захотелось поставить выскочку на место. Это его стадион, его ребята и девчонки. Это на НЕГО они должны смотреть и над ЕГО шутками смеяться. Только так и никак иначе! Потому что в жизни не бывает, чтобы посередине. Есть те, кто наверху, и все остальные: серая, тупая, скотская масса. И в хлев с ними Гоша не пойдёт. Умрёт, но займёт подобающее ему место!
— Гоша, — беря себя в руки, елейным голосом представился он. — Очень приятно.
— Ой, какой серьёзный молодой человек, — хохотнула Полина, состроив глазки. — Ладно, Гоша, пошли к нам.
«К нам». К каким это, позвольте спросить, ВАМ? Пару месяцев назад духа твоего тут не было, а теперь, вишь ты, — «к нам»! Ещё и смеётся, дура. Ну ничего, ничего. Спокойнее.
— Так, всё, прекратили разговоры, — хлопнул в ладоши Матвей Максимович. — Давайте-ка на разогрев сделаем пару кружочков. И–и, начали!
«Бег, — подумал Гоша. — Ну конечно».
В голове созрел коварный план. Ежу понятно, что бегает жирдяйка не очень. А вот Гоша — бегает весьма прилично, даже после бабушкиных котлет.
— Пока, Полина, — зло помахал он толстушке, срываясь с места. — Пиши письма!
В ушах засвистело, сердце мерно колотилось, разгоняя по жилам адреналин. Он обойдёт дурёху, легко и красиво. Выведет на чистую воду, показав всем, чего она стоит на самом деле. А не стоит она — ничего. И пусть отправляется в стойло!
— Ты куда собрался? — весело спросила быстро догнавшая Полина. — Думал убежать? Не получится.
Ах, ты! Заскрежетав зубами, Гоша прибавил ходу. Быстрее, ещё быстрее. Но проклятая хохотушка не отставала, легко выдерживая темп! Бросив взгляд на её ноги, Гоша понял, что просчитался. Ножищи — тренированные, под кожей бугрятся упругие мячики мышц. Да и не такой уж жирдяйкой была новенькая, скорее крепкой и коренастой. Нет, так нельзя. Он не позволит!
— Ладно, скучно с тобой, — усмехнулась новенькая. — Увидимся на следующем круге. Пока, писатель!
Легко оторвавшись, Полина устремилась вперёд. Поняв, что её не догнать, Гоша сбавил темп и принялся лихорадочно думать.
Что делать? Сдаваться? Три ха-ха, ещё скажите — извиняться. Он ни в чём не виноват, это всё она. Намеренно спровоцировала, чтобы втравить в заведомо проигрышную гонку. Как же он сразу не понял, что с ним игрались, как кошка с неразумным мышонком? Вон она, мчится, как лань, заходя на второй круг. И если обгонит снова, то такого унижения он не переживёт. Да и ребята не простят, обрекая его на полную насмешек жизнь. Само собой, об этом быстро узнают во дворе и тогда — пиши пропало. Похоже, мерзкая гадина всё просчитала.
Гоша яростно засопел. Нет, он так просто не сдастся. Думай, думай! Голова — твоё самое страшное и единственное оружие. Чего хочет Полина? Ясно чего: унизить и растоптать соперника, заняв его место. А как не дать ей этого сделать? Красиво, похоже, уже никак. Но если нельзя красиво, значит, можно и некрасиво. Даже если очень — некрасиво! Игра идёт по-крупному, ставки высоки. Теперь либо она, либо Гоша. И третьего, как говорится, не дано!
В голове заработал мощный компьютер. Треснутое отражение расправляло крылья, подминая, уничтожая хозяина. Что он имеет? Стадион, открытый всем ветрам. Тренер отошёл, говорит по телефону. Отлично, но остаются ещё ребята, коим лучше ничего не видеть. Для Гошиного авторитета — лучше. А это — самое главное.
Стадион просматривается насквозь, редкие сооружения — не в счёт. Думай, думай!
Ещё замедлившись, он пропустил ребят вперёд, картинно морщась и потирая ногу. Полина уже на подходе. Где она только так бегать научилась? Поди, ещё и разряд имеет, о чём, конечно, скромно умолчала. Что Матвей Максимович? Отвернулся, зажал ладонью ухо, прикрываясь от гудящего ветра. На трибунах чисто, прямо по курсу — футбольные ворота. Теперь, как говорили римляне: «Со щитом, или на щите»!
Дождавшись, когда соперница приблизится, Гоша громко охнул и завалился на гадкую девчонку, сильно, всем весом, толкнув её прямо на штангу ворот. Качнувшись, Полина попыталась увернуться, но не смогла и впечаталась всем телом в железку.
Раздался вскрик. Нелепо взмахнув руками, гадина волчком полетела на землю. Вместе с ней упал и Гоша. Упал, перекатился, и тут же вскочил, всем своим видом изображая озабоченность.
— Полина, ты в порядке? — заковылял, захромал он к девчонке. Он был доволен собой. Во-первых, такой актёрской игре могли позавидовать в театре. А во-вторых, и это главное — расчёт сработал. Нянча ушибленную руку, тварь валялась на резиновом покрытии дорожки, плача от боли.
— Ты… зачем? — вскинулась она. — Зачем меня толкнул?
— Я не хотел, — с деланной растерянностью залепетал мальчик. — Нога подвернулась, судорога. Прости, пожалуйста, давай я тебе помогу.
— Не надо мне помогать, — сердито отдёрнула руку Полина и неуклюже поднялась, придерживаясь за ворота.
— Сдурел? — подбежал, толкнул Гошу один из мальчишек. — Я всё видел!
— Чё ты лезешь? — страшно ощерился Гоша. Так, что мальчишка отшатнулся. — То, что я упал — это всем плевать? А если солнышко Полиночка ножкой стукнулась — так это, конечно, трагедия.
В душе бушевала ярость. Так значит, да? Пусть он упал специально, пусть! Но почему никто не пожалел его, Гошу? Похоже, всё зашло слишком далеко, и здесь уже делать нечего. Пока он, как дурачок, отъедался у бабушки, хитрая змея пролезла на кружок и увела у него друзей.
Он забыл, что сам всё затеял. Забыл, что пару часов назад про стадион даже не вспоминал. Он вообще о многом забыл, выстраивая в голове нужную, оправдывающую гадкий поступок картину. И все попытки старого Гоши напомнить, как было на самом деле, ещё больше разжигали злость и напор Отражения.
— Что случилось? — подбежал встревоженный Матвей Максимович.
— Он меня толкнул! — противно взвизгнула девчонка, ткнув жирным, как сарделька, пальцем. — Сам начал, и сам толкнул.
— Неправда! — закричало, заливаясь крокодиловыми слезами Отражение. — Я бежал, потянул ногу. Упал, Полину нечаянно зацепил. Я помочь хотел, а она раскричалась, будто я специально!
— Врёшь ты, — сказали из толпы — Решил её обставить и не вышло. Сам виноват, нечего на других кидаться.
— Матвей Максимович, я не знаю, почему на меня все ополчились, — размазывая по щекам слёзы, посмотрел на тренера Гоша. — Я очевидно подвергаюсь травле. Позвоните, пожалуйста, отцу, пусть он меня заберёт.
Смерив Гошу брезгливым взглядом, Матвей Максимович медленно кивнул.
— Расходимся, дети. Полина — загляни к медсестре. Гоша — со мной.
***
— Можешь объяснить, зачем ты это сделал? — спросил тренер, ведя его к выходу.
— Я ничего не делал, — сердито фыркнул Гоша, уже почти убедивший себя, что произошедшее было несчастным случаем. — Она сама всё устроила.
— Ну да, ну да, — нехорошо усмехнулся Матвей Максимович. — И соревнование устроила, и продула в нём, и упала — тоже. Мне-то, пожалуйста, не заливай.
— Я не понимаю, о чём вы… — начал было Гоша, но тут тренер завёл его в закуток и остановился, пристально глядя в глаза.
— А тут нечего понимать. Ты поступил неспортивно, подло и не по-мужски. Трусливо и коварно ударил девочке в спину. Я тебя не узнаю!
— А мне всё равно, — с ехидной улыбочкой возразило Отражение. — Вы ничего не докажете, ясно? А эта корова на всю жизнь запомнит, что серьёзным людям дорогу переходить не надо.
— Каким это «серьёзным людям»? — брови Матвея Максимовича поползли вверх. — Тем, что врут по телевизору, воруют и слабых обижают? А может, ты откровенных бандитов имел в виду? Хорошенькие у тебя авторитеты, ничего не скажешь. Где ты этого мусора нахватался?
Спорить было бесполезно. Старый Гоша признавал правоту тренера и даже пытался извиниться, но окрепшее Отражение без труда взяло вверх. Какое этот дурак имеет право читать ему лекции? Кто он такой, чего добился? Катает по стадиону мячик, вытирая сопли придурковатым детишкам. А туда же — «врут по телевизору, деньги воруют». Да тебе до них как до Луны, осёл недоделанный. А может?..
У него перехватило дыхание. Ну конечно, как же он не догадался? Не просто так тренер защищает Полиночку! Там, поди, влиятельные родители, перед которыми он выслуживается. А что, верный способ сделать карьеру. Это у Гоши отец военный да мама врач, а за Полину, видать, есть кому заступиться. Вот Матвей Максимович и лепит из него виноватого. Имея при этом наглость читать мораль!
— Сейчас же отпустите, или я закричу, что вы ко мне пристаёте, — с перекошенным от ненависти лицом выдохнуло Отражение. — Я не позволю, ясно? Отведите меня к отцу, и нянчитесь со своей Полиночкой дальше. Я в гробу видал ваш стадион и ваш спорт!
Отшатнувшись, тренер ошарашенно замолчал. От взгляда Максима Матвеевича старый Гоша умер бы от стыда. Но Отражению было всё равно.
***
— Что случилось? — встревоженно спросил идущий по парковке папа. — Всё в порядке?
— Да как вам сказать… — протянул тренер. — Изменился ваш сын и боюсь, не в лучшую сторону.
— Папочка, он врёт! — взвизгнуло Отражение. — Они сговорились и покрывают эту дуру. Я ничего не делал и не хотел!
— Ну-ка, помолчи. — Папа глянул так, что Отражение прикусило язык. — Матвей Максимович, давайте отойдём. А ты подожди у машины.
Переговорив с тренером, папа вернулся чернее тучи. Не сказав ни слова, открыл дверь с таким видом, будто собирался уехать один. Притихшее Отражение юркнуло на заднее сиденье и быстро пристегнулось.
Тихо заурчал двигатель, из вентиляции забил тёплый, пахнущий новой машиной воздух. Весело забормотало радио, но папа тут же убавил громкость на «ноль».
— Объяснишь, что произошло?
— А разве Матвей Максимович тебе не сказал?
— Я задал вопрос, — в голосе папы прорезались стальные нотки. Отражению снова стало не по себе.
— Да что тут объяснять? — залебезил мальчик. — Я решил пробежаться с ребятами, а Полина привязалась и стала хвастаться. Потом обошла меня на круг, а я так бежал, что ногу свело. Я упал, её задел, а она…
— Хватит! — резко оборвал папа. — Как не стыдно? Все видели и знают, что ты её толкнул! Прямёхонько на штангу.
— Неправда! — заблажило Отражение. — Они врут! Не могли они ничего видеть!
Гоша исчез, уступив место не-Гоше — жестокому и коварному двойнику. Прикусив язык, тот сообразил, что проболтался. Как глупо!
— Папочка, ты неправильно понял…
— Я всё понял правильно, — мрачно перебил папа. — И Матвей Максимович, и ребята. Не знаю, что тебе сделала Полина, но спровоцировал её именно ты. И толкнул намеренно, когда увидел, что она тебя обошла. Будто не знаешь, что победа не главное. А теперь ещё и врёшь, да так, что я диву даюсь. Ты меня за идиота держишь?
— А я вообще не знаю, за кого тебя держать, — выпалило Отражение. — То ты в штабе, то с вертолёта сигаешь. Тоже нас с мамой за идиотов держишь?
— Да как ты… — повернувшись, папа разгневанно глянул на Гошу. — Что себе позволяешь, сопляк?
— А то! — от осознания собственной крутости бешено колотилось сердце. — Чего ты проповеди читаешь? «Победа не главное» и прочие банальности. Ты и твои дружки с автоматами — для вас победа тоже не главное? Пусть враг победит, зато мы чистенькие останемся?
— Это совершенно разные вещи, — неестественно спокойным голосом ответил папа. И что-то в этом спокойствии было такое, что Отражение поняло — шутки кончились и пора сбавить обороты.
— Мы были на учениях в двух сотнях километров, — продолжил, подумав, отец. — Начальство погнало из кабинетов, чтобы жирком не зарастали. Нас подняли по тревоге и перебросили к Телепино. Нагнали народу, техники, а зачем — никто не объяснил. Вот и всё.
— Ай, да какая разница, — махнув рукой, не-Гоша отвернулся к окну. — Я всё равно ничего в этом не понимаю. И вообще, ваша армия — совершенно дурацкое занятие. Жизнью рискуете за нищенскую зарплату. И плевать, если убьют, с этим пусть жёны разгребаются.
Машина вильнула.
— Жестокий ты стал, Георгий, — медленно произнёс папа. — Жестокий и холодный, будто подменили. Бьёшь продуманно и расчётливо, в кровь, и самых близких. Матвей Максимович сказал, что тебя не узнаёт. Вот и я тоже. Совсем.
Жестокий… жестокий… стал… или был? Или всё–таки стал?
Что с ним происходит? Почему его не узнают? Почему, чёрт возьми, он сам себя не узнаёт? Сейчас это было невероятно важно. Настолько, чтобы вдуматься и сфокусироваться.
Воздух озарился и загудел. Недовольно тренькнув, Отражение покрылось сеточкой трещин. Из-за ровного ледяного налёта проглянул настоящий, отчаянно борющийся за себя, Юльку и Хнупа, Гоша.
«Тага, Тайга, я Рубин. Ответьте, Тайга. Ответьте».
***
— Не знаю, что с ним творится, — сказал папа, раздражённо бросая на тумбочку ключи. — Как с ума сошёл, ей-богу.
— Да сами вы… — буркнул Гоша и, не дожидаясь ответа, прошмыгнул в комнату.
В голове царил полный раздрай. Зеркало змеилось трещинами, отчаянно пытаясь срастись обратно.
«Тага, Тайга, я Рубин…».
Помучившись с подготовительными упражнениями, он отшвырнул учебник. Мозг отказывался повиноваться, сосредоточиться не получалось. Да что же с ним делается, люди добрые?
Приоткрыв дверь, он прислушался. Папа ушёл, мама готовила обед. Выйдя в салон, Гоша включил телевизор. Может, хоть так получится забыться?
Мультики, спорт, новости. Тошнит уже от всего. Так, а это что? «Голливуд нашей молодости»? Ну-ка, посмотрим.
По тёмному экрану побежали вертикальные красные полосы. Послышалась мерная, словно чья-то тяжёлая поступь, музыка.
— Марио Кассар, — прогундосил телевизор. — Фильм Пола Верховена…
Что-то знакомое.
— Арнольд Шварценеггер в фильме «Вспомнить всё», — подсказал гнусавый переводчик.
Ну конечно, папа обещал этот фильм показать, когда Гоша будет постарше. Там главный герой узнает, что он — на самом деле кто-то другой. И всё, что про себя знал — лишь фальшивка, искусственно созданная память.
Может быть, Гоша тоже — не он, а Отражение? А кто тогда он? И как его найти?
В темени заныло от острой боли. Помотав головой, Гоша выключил телевизор. Натянув кроссовки, неслышно вышел в подъезд. Надо прогуляться, подышать воздухом. Привести себя в порядок, а то и с ума недолго сойти.
Зайдя в лифт, он отвернулся от зеркала. Ну его, треснутое, к лешему.
На улице вечерело, небо затянули облачка. Поёжившись от зябкого ветерка, Гоша поднял с земли палочку и побрёл куда глаза глядят, а если точнее — к стоящей в соседнем дворе одинокой, утопающей в давно не стриженых кустах скамейке. Идеальному для уединения месту.
Дойдя и усевшись, Гоша принялся ковырять палочкой землю, рисуя причудливые фигуры. Точь-в-точь как Юлька во время «военного совета» в той, прошлой жизни. Он не обратил внимания на тихо подъехавшую машину. Он вообще ничего не замечал.
— Можно, я присяду? — тихо, почти беззвучно спросила подошедшая тётя. — Ты же Гоша, да?
— Ну да, — настороженно ответил он обернувшись. — А вы кто?
— Ты не беспокойся, — быстро, почти испуганно сказала тётя. — Меня Светлана Андреевна зовут. Я — Юлина мама.
***
Сердце ушло в пятки, в лицо бросилась кровь, как будто Гоша был в чём-то виноват.
— Виноват, — уверил настоящий Гоша. — Юлька пропала из-за тебя.
— Ничего подобного, — вмешалось Отражение. — При чём тут ты? Можно подумать, её заставляли прыгать за этим Хнупом.
…И Гоша смалодушничал. Страшно признаваться себе в случившемся. Страшно и больно. Взбодрившееся Отражение тут же вползло в сознание, гася огонёк совести подобно тому, как разлившееся болото тушит разожжённый на берегу костерок. В душе поднялась злая, холодная уверенность. Юлька и Хнуп побледнели и растворились, словно в тумане.
— Да, я Гоша, — смерив женщину взглядом, с вызовом ответил он. — Садитесь, если хотите. Скамеечка не моя, общая она.
За развязным тоном пряталась неуверенность. Несмотря на силу, Отражение не смогло потушить костерок, и сейчас он тлел под стылой ряской, словно небольшой торфяной пожар.
— Спасибо, — кивнула Светлана Андреевна, осторожно присев.
— Так что вы хотели? — елейно–развязным тоном спросило Отражение.
— Мне бы про Юленьку узнать. Хоть что-нибудь, — с затаённой болью произнесла женщина. Гоша понял, что она вот-вот заплачет. Но Отражение упорно сопротивлялось чужой беде, не желая сопереживать и сострадать.
— Боюсь, не смогу вам помочь, — отчётливо, с расстановкой произнёс не-Гоша. — Увы, я сам почти ничего не помню.
В душе он упивался своим хладнокровием и вот этими безупречно выстроенными, красивыми фразочками. Так её, так. Ишь, пришла права качать. Не на того напала!
— Гошенька, миленький, — всплеснула руками Юлина мама. — Я знаю, как тебе тяжело. Но умоляю, пожалуйста. Попытайся вспомнить.
Шум винтов, тугой, бьющий в лицо ветер. Густые ароматы цветущих трав. За оцеплением — напряжённо глядящий Валерий Кузьмич. И хватающаяся за сердце бабушка. Шершавый автоматный ремень. Папино плечо, облачённое в новенький камуфляж. Марио Кассар. «Вспомнить всё». «Тайга, Тайга, я Рубин. Ответьте, Тайга…».
Костёр полыхал, испаряя зловонную лужу. Гошу скрутило, сердце заколотилось. Но Отражение не желало сдаваться. Оно сражалось за своё существование.
— Что вам от меня надо? — зашипел, вскочил на ноги не-Гоша. Так, что несчастная Светлана Андреевна испуганно привстала. — Я ничего не знаю и не помню! У меня травма, мои родители вам запретили со мной разговаривать. А вы всё равно пришли. Зачем вы меня мучите? Зачем?! Я не виноват в том, что она пропала. Не виноват. Не виноват! Не виноват!!
Полный тёмной, первобытной ярости, он верещал и топал ногами. Кому и что он пытался доказать? Юлиной маме? Или себе?
— Я поняла, поняла, успокойся, — лепетала Светлана Андреевна, испуганно оглядываясь. — Я не хотела. Просто надеялась… думала… Можно попросить о последнем одолжении?
Изумлённо замолкшее Отражение кивнуло. Не-Гоша оказался не готов к такому, он был уверен, что наглая тётка испуганно ретируется.
— Я сейчас, — вскочив, Светлана Андреевна подбежала к припаркованной рядышком машине, помогая кому-то выбраться. Отражение прищурилось и… обмерло. Под руку с мамой к скамейке медленно шла Юля!
***
— Вот так, доченька, садись, — суетилась вокруг девочки мама.
Глядя перед собой, Юлька безучастно присела на скамейку. Маленькая и хрупкая, в чистой косыночке и новых очках.
— Ничего не помнит, ни на что не реагирует, — тихо плача, поделилась Светлана Андреевна. — Я думала, может, тебя вспомнит. Юленька, помнишь Гошу?
Юля молчала.
— Чего она хочет? — надрывалось испуганное Отражение. — Как и зачем здесь оказалась? Дай мне прогнать её, и всё закончится. Девчонка уйдёт, и боль исчезнет. Никогда не будет больно, слышишь? Никогда! Разве не здорово?
— Не здорово, — сопротивлялся настоящий Гоша. — Совсем! Я виноват перед ней, её надо спасти.
— Не спасёшь, — захохотало, заухало Отражение. — Никого не спасёшь, только сам сгинешь. Ты бессилен, понял? Как ты собрался ей помочь? Ты понятия не имеешь, что с ней сделали на «Тёмной звезде»!
— Нашли её рядом с домом, на качелях, — горьким, отстранённым голосом рассказывала Юлина мама. — Никто ничего не видел — поздно было. И болезнь с тех пор прогрессирует. Я вот, знаешь, иногда думаю — может, и хорошо, что так? Будет легче…
— Что «легче»? — мысленно взвился старый Гоша. — Что будет легче?
— Как — что? Умирать, естественно, — довольно осклабилось Отражение. — Между прочим, из-за тебя. Это ведь ты всех подставил и в ловушку заманил. Скажешь — нет? Я, если хочешь знать, тоже правде в глаза смотрю и нисколечко не отворачиваюсь. И говорю тебе как на духу: если не дашь мне волю, то всю жизнь проживёшь с этим грузом. А сможешь ли? Сомневаюсь. У тебя уже ножки подгибаются, а что будет через пару лет? Ты пойми, я как врач. Моё дело — диагноз поставить и лечение назначить. А если нельзя вылечить, то надо хотя бы обезболить. Ты согласен?
Обезболить… А Юльку тоже, получается, обезболили?
— Ну так что, по рукам? — уточнило Отражение. — Или будешь сопротивляться?
— Отстань, — взвился Гоша. — Себя лечи, гадина!
Снова звон, снова град осколков. Но проклятое зеркало выстояло!
— Смотри, — ухмыльнулось Отражение. — Вспомнишь ещё, на коленях приползёшь. Я — твой единственный союзник, запомни. А других у тебя не будет после того, что ты натворил.
— Прекрати… уйди!
— Как пожелаешь. Но анестезию, уж прости, заберу с собой!
Сердце резануло болью. Схватившись за голову, Гоша замычал и отвернулся, не в силах смотреть Светлане Андреевне в глаза. И Юльке, пусть даже та его не замечала. Но всё равно — замечала. В этом он почему-то был уверен.
— Что с тобой, Гоша? — перепугалась Светлана Андреевна.
— Уходите, — простонал он. — Пожалуйста… я не могу…
— А может, всё же обезболить? — услужливо прошептало Отражение. И не дожидаясь ответа, пустило по жилам успокаивающий яд.
— Уходите. Оставьте меня! — злобно рявкнул вернувшийся на мгновение не-Гоша. — И не возвращайтесь, слышите?
— Хорошо, — печально кивнула Светлана Андреевна. — Пойдём, Юленька.
Молча встав, она подвела дочку к машине и усадила на заднее сиденье. Пристегнув покорную, словно тряпичную куклу, девочку ремнём, Светлана Андреевна захлопнула дверь и повернулась.
— Прости нас, Гоша, — она попыталась улыбнуться, но потёкшая от слёз тушь выдавала её с головой. — Прости, что побеспокоили. Больше ты нас не увидишь. Обещаю.
***
Заурчав, машина скрылась за поворотом. Рванувшись, было, вслед, Гоша медленно опустился на скамейку. Чем он, правда, поможет? Да ничем. Право Отражение: невозможно тащить такой груз. Всю жизнь, между прочим, тащить! А если Юлька умрёт? Тогда уж лучше болото, чем вечные муки на костре больной совести!
— Не занято?
Не дожидаясь ответа, на скамейку, кряхтя, опустился Ефим Тимофеевич. Оглядев Гошу, он вынул из кармана белоснежный платок и молча протянул его мальчику.
— Зачем это? — буркнул Гоша.
— Нос у тебя распух, аллергия, наверное, — невозмутимо соврал Ефим Тимофеевич. — И глаза что-то красные.
— Ничего подобного, — проворчал Гоша, но платок взял. Отражение выжидающе молчало.
— Я тут случайно подслушал ваш разговор, — глядя в сторону, протянул Ефим Тимофеевич.
— И что? — в ожидании упрёка внутри снова зашевелилось ослабевшее Отражение.
— Да собственно, ничего, — пожал плечами старичок. — Я мало что услышал и ещё меньше понял. Надеюсь, тебя никто не обидел? Хочешь, провожу домой?
— Не хочу, — покачал головой Гоша. — Надоели. Все.
— Понимаю, — покивал Ефим Тимофеевич. — Знакомо. Только если весь мир надоел, проблему надо искать в себе.
— Нет у меня проблем, — вяло огрызнулось Отражение. — И хватит об этом!
— Нет, так нет, — покивал Ефим Тимофеевич. — Тебе виднее.
В его облике было что-то убаюкивающе–мягкое. Настолько, что даже Отражению не хотелось спорить.
Они помолчали.
— А скажи, — начал вдруг Ефим Тимофеевич, — ты веришь, что у человека есть душа?
— Глупости, — фыркнул Гоша. — Вы ещё про бога спросите!
— Ну, про то никто не знает, это вопрос веры, — лукаво улыбнулся Ефим Тимофеевич. — А вот душа, мне кажется, есть. Иначе что же у тебя болит?
— Кто вам сказал?
— Никто, просто чувствую. — Ефим Тимофеевич пристально посмотрел на мальчика. — Потому что тоже душа имеется. С тобой давно что-то происходит, а сейчас тебе плохо. Очень.
— Ефим Тимофеевич… — запротестовало Отражение, но старик мягко и властно прервал его жестом.
— Подожди, я недоговорил. Я ведь любопытный, всех тут изучил. И тебя, уж прости. Про твоё воображение во дворе легенды ходят. И про то, что космосом бредишь, и что все хорошие книги перечитал. И вдруг ты телескоп продаёшь. Твой любимый, в который всю Луну изучил! Так как же такое может быть?
— Да кому нужен этот космос? — взвилось Отражение. — Звёзды эти — зачем? Далеко, не нужно. Холодные и пустые.
— Звёзды не холодные, — непривычно строго возразил старичок. — Они такие, какими их видят. Если внутри холодно, то и мир неприятен и пуст. А если душа светится, то вокруг полно тайн и чудес. И звёзды не просто так сияют. Понимаешь?
— Да не надо мне души, — со слезами воскликнул Гоша. — Больно это и плохо. Как аппендицит: лучше отрезать. Пока не умер от воспаления.
— Без души нельзя, — спокойно возразил Ефим Тимофеевич. — Даже если больно. Жизнь без души — не смерть даже, а хуже. Живёт такой человек, всё у него вроде хорошо. Только вот нет в нём света, и мечты нет. А есть — алчность и зависть. И злоба, что чего-то недополучил. Будто мир для того и создан, чтобы ему служить. А в том, что своего достичь не может — это, конечно, не он виноват. Это другие под ногами путаются. Надоели, понимаешь, ужасно. Только вот те, кто путается, так же рассуждают. И всё обычно кончается печально.
Гоша вспомнил недочитанную книжку. Чем он, правда, интересовался последнее время кроме уроков и телевизора?
— Я, знаешь, сколько таких встречал? — продолжал тем временем старичок. — И жестокости навидался в этом мире, уж поверь. Но в людях не разочаровался. Нельзя разочаровываться, неправильно это. Иначе недолго при жизни умереть. А жить — нужно, только для души, понимаешь? Чтобы пела, радовалась. И болела тоже, без этого никуда. Я вот и космосом, и ботаникой увлекался. Биологом всю жизнь проработал, когда на пенсию вышел — загорелся, видишь ли, бобрами. И никогда ни о чём не жалел.
При упоминании бобров мальчик дёрнулся от воспоминаний. Отражение молчало. Гоше показалось, что от присутствия Ефима Тимофеевича оно тает, будто мартовский снег на солнце.
— А я тоже, получается, умер? — еле слышно спросил он.
— Ни в коем случае, — покачал головой старик. — Ты добрый и смелый. Просто устал, будто груз тащишь. Что-то тебя гложет.
— Вы правы, — грустно кивнул Гоша. Из глаз ручьём лились тёплые слёзы. Вымывающие из души последние осколки злобного, невесть как туда попавшего зеркала.
— Просто жизнь надо любить, понимаешь? — ласково потрепал по плечу старичок. — И себя, обязательно. Тепла в этом мире мало, а ты, Гоша, тёплый и светлый. И хоть и притворяешься, что та девочка тебе никто, но тебе ужасно больно за неё. И за себя — тоже больно. Почему — не знаю, не моё это дело. Но боли этой — её бояться не надо. Не болит только у покойников. И неважно, живых или мёртвых.
— Спасибо, Ефим Тимофеевич, — прошептал, утирая рукавом слёзы, Гоша. — Спасибо огромное. Вы извините, я пойду. Поздно уже, мама с папой, наверное, беспокоятся.
***
Дорогу домой он запомнил плохо. В голове шумело, попеременно бросало то в жар, то в холод.
Кое-как поужинав, Гоша вышел освежиться на балкон.
«Тайга, Тайга, я Рубин…».
Телескоп стоял на месте. Ласково погладив металлический бок, Гоша невидяще уставился вдаль. Как он мог забыть про звёзды? Про любимые книжки, про Юльку? И где теперь искать её в огромном городе?
«„Вспомнить всё“… в фильме „Вспомнить всё“…».
Он ведь тоже забыл. Что-то очень важное. Но что?
«Кто тебе, сопляку, дал такое право?..».
«Авторизация: „Даркстар-6-3“».
Виски стиснуло болью, жар усилился. Неправда, всё неправда. Ничего не было, потому что это невозможно!
Но Отражение исчезло, и Гоша твёрдо знал, что — было. Ещё как было! Только кто-то постарался предать всё забвению. Навсегда утопив Гошу в топкой грязи безразличия.
«Мы вверяем себя в твои руки…».
Шатаясь и придерживаясь за стенку, он прошёл в свою комнату, не реагируя на вопросы встревоженных родителей. Взяв в руки первую попавшуюся книжку, упал на кровать, пытаясь отвлечься чтением.
«Мы вверяем себя в твои руки… Мы вверяем… Вверяем…».
«Кто тебе, сопляку, дал такое право?..».
«Авторизация: „Даркстар-6-3“».
«Тепла в этом мире мало… в этом мире… в этом…».
Мысли путались, буквы не складывались в слова. Крух… р’рих… Отражению не нравилось. А что, если…
Не замечая застывших на пороге родителей, он отчаянно вчитался в текст. Страница засветилась, строчки вспорхнули в воздух, накладываясь друг на друга причудливой вязью.
Шум винтов, рёв барражирующих в небе истребителей. Разбегающиеся по полю автоматчики, врубающиеся, раздвигающие в стороны толпу. Напряжённо смотрящий из-за оцепления Валерий Кузьмич.
Увешанный антеннами, маскировочного цвета «пазик» с приоткрытой дверью. Внутри — прильнувший к наушникам радист. И что-то напряжённо говорящий ему папа.
— Тайга, Тайга, я Рубин, — монотонно повторяет радист. — Ответьте, Тайга, ответьте.
Увидев Гошу, он захлопывает дверь. Папа — уже рядом, выскочил из «пазика» и что-то говорит сыну.
«Ответьте, Тайга. Ответьте». А через деревню, поднимая тучи пыли, мчатся армейские «камазы» и «уралы» с крытыми бортами.
Мир почернел и сузился до размеров точки. В окне вспыхнули три огня, слившихся в лицо дяди Олега. Скорчив злобную гримасу, он попытался что-то сказать, но тут же исчез. На его месте проступил озабоченный Ефим Тимофеевич. Показавшийся отчего-то таким тёплым и родным.
Облегчённо всхлипнув, Гоша провалился в чёрное забытьё. Страшно не было, наоборот. Он твёрдо знал, что только в этой подступающей бездне сможет найти Юльку и Хнупа.