Часть I

Часть I

Глава 1

Глава 1 — Пакет

— За мной. Не отставай. Быстрее, Эрик!

Эрик бежал, отчаянно ловя ртом воздух. В боку кололо, сердце колотилось. Чужая рука сжимала маленькую ладошку так, что было больно. Большая, крепкая, надёжная рука.

— Быстрее!

Куда уж быстрее. Он едва успевал перебирать ногами. Казалось, сейчас упадёт.

Камни. Песок. Что-то кололо в ботинке. Эрик не знал. Не понимал. Он вообще ничего не понимал, с того самого момента, как его разбудили. Папа? Где он? Да вот же, впереди, тащит за руку. Или это не он?

Хотелось остановиться. Заплакать. Попроситься на ручки. Но его тянули вперёд, прочь от горы, в долину, где набухало лиловым предрассветное небо.

— Ещё быстрее! Ещё!

Взрыв. Землю тряхнуло так, что Эрик упал и проехался по камням голыми коленками. Его рванули вверх. Потащили, что-то крича. И люди. Откуда вокруг столько людей? Они бегут вместе с ними. А тот, кто тащит Эрика, что-то командует, отрывисто и хрипло.

На мгновение рука выскользнула из чужой ладони. Эрик перевёл дух. Обернулся. И застыл, открыв рот.

Гора была теперь далеко. Гораздо дальше, чем за мгновение до этого. Над ней, ломая и вздыбливая камень, расползалось пепельно-сизое облако в форме гриба. Налетел ветер — горячий, сухой. Швырнул в лицо песком и каменной крошкой. Эрик зажмурился. Закрылся от ветра локтем. А гриб всё разрастался. И тряслась, словно в невыразимой муке, земля.

Эрик хотел закричать. Открыл было рот, но из горла вырвался лишь сдавленный писк. Было жутко. Страшно. Где папа? Гриб уже поглотил собой весь мир. И Эрика поглотил, и ничего там не было, только громко что-то стучало. Сердце? Падающие с неба камни? Но почему так громко?

Почему?

Стук повторился: ещё громче и настойчивее. Распахнув глаза, Пустоброд схватил с тумбочки револьвер и в одних трусах слетел с кровати. Прислушался, взвёл машинально курок. Щелчок. Барабан провернулся.

Стучали в дверь. Не стучали даже — колотили. Так что дребезжали в рассохшихся рамах стёкла, а сама дверь была готова вот-вот сорваться с петель.

Грабители так не стучат. Так ломятся лишь те, кто имеет на это право. Особенно те, кому ты должен. Особенно когда пришла пора возвращать должок.

— Кто? — спросонья прозвучало глухо и сипло.

— Марти. От Гуннара. Откроешь?

Пустоброд вздохнул. Задвинул щеколду, накинул цепочку, приоткрыл — совсем чуть-чуть. Проныра Марти стоял на пороге, привычно пожёвывая спичку. Выцветшие глаза смотрели хитро и нагловато. Ноги в щегольских штиблетах слегка пританцовывали от влажного океанского холода.

— Чего ломишься? — хмуро спросил Пустоброд. — Попозже нельзя? Ночь на дворе.

— Нельзя, — хмыкнул Проныра. — Гуннар сказал — есть разговор. Прямо сейчас. Смекаешь?

Если Гуннар вызывает на разговор, то пойдёшь и среди ночи. Побежишь. Даже если у тебя нет с ним никаких дел. А у Пустоброда дела были. Дела и делишки. Потому что кушать хочется всем. Будь ты хоть трижды стрей.

— Жди здесь, — буркнул Пустоброд.

Марти состроил обиженную физиономию:

— Как, ты даже не пригла…

Пустоброд захлопнул дверь у него перед носом. Проныру он не любил. И никому не верил. Даже Гуннару.

Особенно Гуннару!

Он постоял, прислушиваясь к звукам за дверью. Похоже, Марти пришёл один. Но это ещё ничего не значит.

Одеться. Быстро. Армейские, оливкового цвета штаны, такая же рубашка со стёршейся биркой. Затем портупея. Нож. Кобура с револьвером. Кольт, сорок пятый калибр. Надёжная машинка. Что тогда, на Диком Западе, что сейчас. Потому что разницы больше нет.

Её давно уже нет.

Он проверил барабан револьвера. Сунул оружие в кобуру. Повязал на шею шарф — длинный, песочного цвета. Хорошая защита от холодов. И от песка, если идти южнее. Ещё можно намотать на лицо, чтобы не узнали. Впрочем, здесь, в Бей-Сити, узнают всё равно. Он примелькался. Давно уже примелькался.

Вроде всё. Остаётся лишь плащ. Тяжёлый, длинный, до середины голени. Цвет — что-то между болотным и коричневым. Грубая ткань. Отпоровшаяся, но бережно подлатанная кусками старого одеяла подкладка. Внизу, на правой поле — подпалина от костра. Ещё тогда, когда уходил на север. Чем дальше на север, тем лучше.

Пустоброд надел плащ. Повёл плечами — плащ сел привычно, как вторая кожа. Сколько он в нём прошёл? Сколько ночей спал, завернувшись? Пятнадцать лет? Кажется, да. Хотя плащ был и до этого. Плащ был подарком.

Он вышел на улицу и закрыл за собой дверь. Комната была чужой. И дом чужим. Купленным по случаю у местного забулдыги, но чужим. И хотя Пустоброд прожил здесь пару лет, родным это место так и не стало. У него вообще не было родных мест. Лишь те, где удобно. Безопасно. Где можно отсидеться. Перед тем, как идти дальше.

А в том, что придётся идти, Пустоброд не сомневался. Он чуял это, шестым чувством, словно старый уличный пёс. И сейчас, когда шёл за Марти по сонному Бей-Сити. И до этого, когда Гуннар послал его в Портленд кое за чем.

Плевать. Он всё равно засиделся, а это плохо для стрея. Домой он не вернётся. Ключ выбросит. А всё самое важное несёт на себе. Хотя нет, не всё. Самое главное лежало в другом месте. Два квартала отсюда, за сгоревшей прачечной. Тайник под грудой битого кирпича. В нём — сумка. Которую лучше не хранить дома.

Узкие улочки. Бельевые верёвки. Разбросанные тут и там хибары, построенные из чего придётся. Хибары спят. Лишь кое-где горят окошки ранних пташек. Надеющихся, что бог подаст им даже в этом безумном мире.

Подаст ли? Сомнительно. Пустоброду не подавал, всё приходилось выцарапывать. Рассчитывать на других — глупо. Надеяться на доброту вселенной — тем более. Вселенная не добра. Ей просто нет никакого дела.

Они шли переулками. Марти вёл в обход — мимо задворок, через проходные дворы, вдоль глухих стен складов. С океана повеяло солёным — доки были где-то рядом, но Проныра старательно обходил их стороной.

Пустоброд напрягся, глянул на Марти. В засаду ведёт? Проныра? Смешно. Вон как башкой вертит — боится, что увидят. Видать, приказ был доставить анонимно. А приказы Гуннара принято выполнять.

Поворот. Ещё один. Залив и доки остались позади. Какие-то задворки, Пустоброд здесь ни разу не был. Что за дела?

— Сюда.

Воровато оглянувшись, Марти сунул ключ в висящий на ржавых воротах замок. Потянул на себя створку — немного, лишь чтобы хватило проскользнуть внутрь. Пустоброд зашёл, положив ладонь на револьвер. Зыркнул по сторонам. Ничего, кроме пары проеденных ржавчиной лодок.

— Не дрейфь, — усмехнулся Марти. — Грохнуть можно было и поближе.

Пустоброд не ответил. Он не любил Проныру.

— Заходи.

Марти распахнул дверь покосившегося сарая и сделал приглашающий жест. Внутри стоял стол. И горела аккумуляторная лампа. Лишь немногие в Бей-Сити могли позволить себе такую роскошь. Гуннар Торсен был одним из них.

Пригнувшись, Пустоброд зашёл. Хотел было сесть. Но дорогу преградил набычившийся Медведь: охранник Гуннара метров двух в высоту и столько же, если не больше, в ширину. Он скрестил на груди руки, смотрел молча и исподлобья. Бывший борец, участвовал в подпольных турнирах. Весь в шрамах. Но Пустоброд его не боялся. Он вообще мало кого боялся.

— А, а! — Марти подошёл, протянул руку. — Вы знаете правила, господин шатун.

Пустоброд поморщился. Достал из кобуры кольт, вложил рукоятку в узкую влажную ладонь. Марти повертел оружие. Прицокнул.

— Прелесть, а не пушка. Может, всё же продашь?

— Выйди, — коротко бросил Гуннар. — Медведь, проводи.

Медведь повернулся к Проныре. Глянул свирепо. Марти вскинул руки и выскользнул за дверь.

— Садись, — кивнул Гуннар на пустую скамейку. — Извини, что так поздно.

— Ничего.

Гуннар смотрел спокойно. Как всегда. И непонятно, то ли нравишься ты ему, то ли сейчас тебя грохнет. Вот уж кто настоящий медведь.

Гуннар был стар. Лет шестьдесят, может больше. Широкий, грузный, с короткой седой бородой и тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. Кожаная куртка, вязаный рыбацкий свитер. И руки — большие, узловатые, в шрамах и наколках. Руки человека, который всю жизнь работал. Строил свою маленькую империю. Любой ценой.

Пустоброд немного знал о Гуннаре. Что-то от других, что-то от самого Торсена, размягчённого бутылкой хорошего виски. Тот доверял Пустоброду, особенно после последнего заказа. А доверял Гуннар немногим.

Когда случилась Война, он был ребёнком. Приехал из Норвегии с родителями, посмотреть Америку. Посмотрели. На все деньги. Особенно когда снесло лежавший к востоку Портленд.

Бей-Сити спасло лишь то, что в тот день дул северный ветер. А дальше… отец не выдержал, спился. Связался с бандой, его так и не нашли. Мать тащила на себе сына. Занималась… чем угодно, лишь бы прокормиться. Гуннар про это не говорил, но показывал фотографии высокой стройной блондинки. Всё остальное Пустоброд додумал сам.

А потом мама умерла. Что-то с лёгкими, кто в этом тогда разбирался. Гуннар остался один. Подросток в чужом, полном беженцев, крови и предательства мире. Он понял, что надеяться не на кого. Что надеяться можно лишь на себя. И принялся выгрызать место под тусклым от выбитой в стратосферу пыли солнцем. В этом они с Пустобродом были схожи.

Убивал ли он людей? Убивал. И Пустоброд убивал. Правда, Гуннар убивал больше. Иначе не стать хозяином доков. И одним из хозяев города. Ведь даже сейчас некоторые шипят в спину: чужак, приезжий. А что было тогда, в холодное, голодное первое время?

Пустоброд работал на него третий год. Гуннар платил честно, не обманывал. А потом и вовсе перевёл на зарплату. По меркам Пустоши — почти святой.

Но доверять ему Пустоброд не собирался. Он вообще никому не доверял. Уже пятнадцать лет как.

— Зачем я здесь?

Гуннар многозначительно помолчал. Затем откупорил бутылку и придвинул Пустоброду стакан.

— Выпей.

— Сейчас не стоит.

— Выпей, — с нажимом повторил Гуннар.

Пришлось подчиниться. Виски обжёг рот, стёк жидким огнём по пищеводу. Пустоброд крякнул. В голове приятно зазвенело.

— Мы же здесь не для того, чтобы нажираться?

Гуннар усмехнулся. Помотал седой головой, откинулся на спинку стула. Посмотрел с интересом.

— Ты мне сразу понравился, — сказал он. — Ещё когда тебя в первый раз увидел.

— Это намёк?

Гуннар расхохотался, обнажив крепкие, пожелтевшие от табака зубы. Грохнул кулаком по столу, да так, что звякнула бутылка. Пустоброд не сдержался — тоже улыбнулся. Виски било в голову и приятно согревало.

— Никаких намёков, сынок. — Отсмеявшись, Гуннар глянул прямо в глаза: тяжело и пристально. — Я же могу на тебя положиться, верно?

Пустоброд подобрался. Похоже, пришла пора расплачиваться за оказанное доверие. Что ж, он этого ждал. Такие, как Торсен, не приближают к себе просто так. Они вообще ничего просто так не делают.

Он взял бутылку. Налил немного виски, отхлебнул. Напрягаться нет смысла. Теперь уже можно и расслабиться.

— Я слушаю.

— Есть для тебя дело. Большое. Последнее. — Гуннар говорил чётко, с лёгким акцентом. — Доставить пакет. Всё, как ты любишь.

— Почему последнее? — Пустоброд позволил себе натянуто улыбнуться.

Гуннар хмыкнул:

— Потому что за него я отвалю столько, что сможешь уйти на покой. Поселишься хоть на востоке, хоть в Канаде. Или в Мексику подашься — что там от неё осталось. А лучше здесь. Под моей защитой. Мне верные люди не помешают, даже на пенсии.

— Мне не нужна защита.

— Ага. — Гуннар хрюкнул и разлил остатки виски. — Как скажешь.

— Что за пакет?

— Это неважно, — помотал головой Гуннар. — Важно — куда и кому.

— И куда же?

— В Харбор.

— Куда?!

— Харбор, — с расстановкой повторил Гуннар. — Доставишь пакет и вернёшься. Взамен получишь…

Он назвал сумму. В серебряных долларах. Такую, что можно купить Великое озеро и основать там новый город.

— Это больше тысячи миль. На юг, — тихо сказал Пустоброд.

— Я знаю, — кивнул Гуннар. — За это и плачу. А что касается юга… Чего это ты его так боишься?

Пустоброд промолчал. Он понял, что про юг брякнул зря.

— Передашь пакет Чифу. Это у них главный, — принял молчание за согласие Гуннар. — Надо будет дождаться ответа — дождёшься. И доставишь сюда. Нос не совать. Не болтать. Вопросов не задавать. Сделаешь всё быстро — получишь бонус. А ты сделаешь. Больше некому.

— Мне нужны будут деньги. Документы. До Харбора можно только по шоссе. Через Пустошь не вариант.

— Даже тебе? — прищурился Гуннар. — Что же ты за пустоброд такой, если в Пустошь сойти боишься? Мне бы лучше, чтобы ты мимо шоссе топал. Подальше от любопытных.

— Мимо шоссе — это побережье. Фриско, Санта-Барбара, где режут за ботинки. А ещё Лос-Анджелес. Рассказать про Лос-Анджелес?

— А то я не знаю. — Гуннар вынул из куртки бумажный конверт. — Тут хватит, чтобы арендовать свой караван. Но не советую, привлечёт внимание. Впрочем, решай сам. Я в твои дела не лезу.

Пустоброд принял конверт. Машинально пересчитал: старые, довоенные доллары, несколько серебряных монет. Тут хватит. До Харбора и обратно раза три сходить.

— Я согласен.

— Вот и ладушки.

Гуннар протянул Пустоброду широкую лапищу. Задержал, сжал на мгновение руку.

— И не вздумай дурить, сынок, — тихо сказал он. — Найду везде, не спрячешься. А прятаться тебе негде, я знаю. Так что буду ждать.

Пустоброд выдержал тяжёлый взгляд. Кивнул молча. Гуннар выпустил его руку и улыбнулся.

— Пойдёшь прямо сейчас, домой не возвращайся. К утру тебя в городе быть не должно.

На стол лёг пакет, плотно замотанный коричневым скотчем. Пустоброд взял его. Подержал на весу. Тяжёленький.

В углу, под скотчем, тускло блестела сургучная печать. Якорь и волна. Герб Бей-Сити. Чуть ниже выбит номер: 0914.

Пустоброд поднял на Гуннара удивлённый взгляд.

— Откуда?

— Не твоё дело, — отрезал Гуннар. Самодовольно отрезал. И было, отчего.

С такой печатью не досмотрят: официальная корреспонденция. Можно проверить по реестру, запросить подтверждение по радио. Да никто и не будет. Дураков нет — такое подделывать.

Но главное даже не это. Торсен, сукин сын, всё рассчитал. А Пустоброд ещё удивлялся, чего его гоняют по мэрским поручениям. Депеши, запросы, ерунда всякая. Оказывается — не ерунда. Приучал. Чтобы привыкли: ходит человек по делам города, ничего особенного. И если стукнет кто конкурентам — а им рано или поздно стукнут, — ну, опять Пустоброд с пакетом, обычное дело. А что в пакете — поди разбери. Разве что мэра допрашивать.

— Спасибо, что напоил на дорожку.

— Ничего. В пути развеется, — хохотнул Гуннар. — А теперь брысь. Одна нога здесь, другая там. И через пару месяцев жду с новостями.

Когда Пустоброд вышел, то первым делом забрал у Марти кольт. Пересчитал патроны, сунул оружие в кобуру. Проныра хотел что-то сказать, но Пустоброд сверкнул глазами, и Марти тут же куда-то растворился.

Форт-Хилл, стоянка караванщиков. До него часов двадцать пехом. По бывшему Федеральному-101 на юг, потом по Двадцать второму на восток. Но по шоссе лучше не идти. Легенда — для чужих, а здесь все свои. Увидят ночью на шоссе — языки зачешутся. Так что первые миль двадцать, до Бер-Крик, придётся продираться через леса. А дальше уже можно светить физиономией.

Всё это он додумывал машинально, уже сворачивая к тайнику. За ним не следили — своё дело Пустоброд знал крепко. Да и не будет сейчас никто следить. Гуннар голову оторвёт.

Гуннар… Аккуратно разбирая кирпичи, Пустоброд снова и снова проигрывал в голове разговор. Пакет. Посылка. Вернуться и доложить.

Заплатит Гуннар или нет? Другой бы точно кинул. Проще прикопать курьера где-нибудь в Пустоши, чем отваливать жирный кусок, да ещё серебром. Но Гуннар — не другой. И дело тут явно непростое.

Под кирпичами показалась крышка деревянного ящика. Внутри лежал армейский рюкзак. На вид неказистый, потёртый. Но таких сейчас не найти.

Пустоброд достал рюкзак. Открыл, проверил пожитки. Консервы, галеты, фляги — по пути надо наполнить и напиться, чистая вода в Пустоши роскошь. Пенициллин с востока, срок ещё вроде не вышел. Коробок спичек, бинты, иголка с ниткой. Немного довоенных стимуляторов, если придётся отрываться от погони.

Но было в рюкзаке ещё кое-что. Обтекаемое, чёрное, с удобной рукоятью и выбитой на корпусе гравировкой. И спрятанное хорошо: в тайнике, под двойным дном.

Тайник — работа мастера, кучу денег стоил. Швы не видно, толщину не прощупать. За пятнадцать лет ни один досмотрщик не нашёл. Да и не искали особо: по местным маршрутам стража не зверствует. Проверят документы, глянут на оружие — и машут рукой. Рыться в чужих вещах — это работать. А работать никому не охота.

Вроде, всё. Можно идти. За домом Гуннар обещал присмотреть. А по возвращении можно купить новый, у озера. Подальше от города и от людей.

Пустоброд усмехнулся таким мыслям. Старость — не радость, это точно. А с другой стороны, идти ведь и правда больше некуда. Разве что в Мексику бежать, или в Канаду. Но как бежать в Канаду, когда здесь могила отца? И где-то на юге — брат. Пусть дурной, заплутавший. Но брат. Семья. Единственная, что у Пустоброда осталась.

Пустоброд резко застегнул рюкзак. Взвалил на лопатки привычную тяжесть, проверил, подтянул лямки. Ничего не бренчит, не звенит. Всё готово к походу. Длиной в тысячу миль.

Давненько он так далеко не забирался. Последние пару лет всё больше шарил по окрестностям, выискивая для Гуннара довоенные диковинки. Последний заказ вообще удивил: надо было найти карты побережья. Течения, глубины, всё, что можно. Пришлось тащиться в Асторию, рыться в руинах лоцманской станции. И в Портленде полазить, точнее в том, что от него осталось. Мрачное там место, хуже Фриско. Зато в руинах порта сыскалось недостающее.

Двадцать часов. Леса. Днём — жара, ночью — сырая, пробирающая до костей промозглость. Дальше, правда, должно быть полегче — если сложится с попутными караванами.

Старость. Полегче захотелось. Пустоброд тряхнул головой, выпятил немного челюсть. Он всегда шёл трудностям навстречу. Даже уходя всё дальше и дальше на север.

Обманет Гуннар или нет — плевать. Даже если обманет — ну, значит, отмучился. Что ему, Пустоброду в этом мире искать? На что надеяться? А сейчас… сейчас важно сделать первый шаг. Пройти дорогу до конца. И неважно, что будет потом.

Пустоброд вздохнул. Снова проверил лямки. Посмотрел прощальным взглядом на всё так же спящий город. И зашагал узкими улочками к южным воротам.

Глава 2

Глава 2 — Дорога на юг

До Форт-Хилла он добрался без приключений, если не считать беженцев в Бер-Крик. Грязные, оборванные, Пустоброд думал — южане, а оказалось, что аж с Манхэттена. Что у них случилось, Пустоброд так и не понял. То ли война, то ли мор. На востоке, если крупные города не считать, хреново. Вот и снялись всей деревней, подались куда глаза глядят. Одна только проблема: заняты давно места. А пришлые не нужны никому, одни проблемы от пришлых. Шериф им так и сказал: мол, в Канаду идите. Там места полно, селись — не хочу. Только в Канаду никому неохота. Холодно там, и людей почти не осталось. Потому и прутся все на запад. Будто им мёдом намазано.

Пустоброд не стал с ними общаться — протиснулся к колодцу, наполнил флягу. Какой-то мужик преградил дорогу, заговорил: быстро, отрывисто. Изо рта у него воняло, как из помойки. Пустоброд отодвинул его в сторону и молча двинулся дальше. Не его проблема. Пускай шериф разбирается.

Нужный караван обнаружился на удивление быстро. Прямёхонько до Салема, без остановок. Кони крепкие, молодые. Повозки всего две. Охрана: пара парней с ружьями и ещё один постарше с ржавым автоматом. Немного, но для севера нормально. Южнее такую охрану на смех поднимут.

Хозяин каравана, сухой жилистый дядька по имени Бен, оглядел Пустоброда с ног до головы. Задержался взглядом на кольте. На плаще.

— До Салема, говоришь?

— До Салема.

— Серебром?

Пустоброд молча выложил пару монет. Бен взял их, кивнул. Вопросов больше не было.

— Вон на той поедешь. — Он указал на заднюю повозку: крытый латаным брезентом фургон на скрипучих деревянных колёсах.

— Сколько ехать?

— Дня два-три. Сегодня до Уилламины, заночуем там. Завтра через Даллас до Салема. Если без приключений.

— А что, случаются приключения?

Бен вздохнул. Понизил голос.

— Всякое бывает. Пошаливают. Говорят, это пришлые. Так что как повезёт.

— Мне надо в Салем, — твёрдо сказал Пустоброд. — Безо всяких «как повезёт». Если надо — помогу отбиться, но тогда с тебя скидка. А не согласен — гони назад монеты.

— Ладно, ладно, — вскинул руки Бен. — Будет тебе Салем. Это я так…

Он ещё раз оглядел Пустоброда. Уже по-другому — с уважением. И ушёл куда-то по своим делам.

Пустоброд забрался в фургон сразу. Нечего светиться, даже здесь. Знакомых рож он, правда, не видел. Но это не значит, что в Форт-Хилл не занесло из Бей-Сити кого-то из любопытных.

В фургоне уже сидели двое: баба средних лет с корзиной и тощий парень, похожий на мелкого торговца. Остальное место занимали мешки и ящики. Пахло солёной рыбой и чем-то кислым.

Пустоброд кивнул попутчикам, устроился в углу. Разговаривать не хотелось.

Тронулись чуть позже. Зацокали копыта, заскрипели по камням колёса. Вздохнув, баба вытащила из корзины завёрнутый в промасленную бумагу сэндвич. Парень достал пару очищенных яиц.

— Угощайтесь, — нехотя предложил он.

Пустоброд покачал головой. Он был не голоден, да даже если бы и был… Брать еду у случайных попутчиков — надо быть идиотом. Особенно если ты курьер с посылкой. Особенно с такой.

Мысли крутились вокруг загадочного пакета. Открывать его, конечно, никто не собирается. Но ведь и думать про содержимое не запрещено. Тем более когда скучно и нечего делать.

Считается, что курьеры не задают вопросов. Пустоброд и не задавал, просто любил поупражнять мозги. Это полезно: и для мозгов, и для шкуры. Иные посылки ведут прямо в могилу, и примеров на своём веку он видел предостаточно.

Что он везёт в Харбор? Не наркоту же. За наркоту там вешают. И на севере вешают. Много курьеров на том погорело, особенно тех, кто не задавал вопросов. А Пустоброд задавал. И сейчас задаёт. Такая привычка. Неявно связанная с долголетием.

Он перевернулся на другой бок, лицом к стенке. Сощурился, сосредоточенно размышляя.

Пакет предназначен самому Чифу, главе городского совета. Потом должен последовать ответ, из чего вытекает, что в пакете какое-то послание. Какое? Чёрт его знает. Возможно, деньги. Или драгоценности. За это голову не снимут. Но и не погладят, если что-то пойдёт не так.

Бред. Зачем Чифу деньги? Харбор сам кому хочешь ссудить может, торговля с Мексикой идёт будь здоров. Нет, тут что-то другое. Что-то важное. Достаточно важное, чтобы вызвать к себе среди ночи. И, кстати, почему среди ночи? От кого прятался всемогущий Гуннар в ржавом сарае на окраине доков?

Пустоброд нахмурился, закусил губу. Что-то большое затеял господин Торсен. Потому и скрывался: не иначе, от глаз конкурентов. Потому и приблизил к себе опытного «стрея»: бродягу, излазившего Пустошь вдоль и поперёк. А затем отправил к тигру в пасть, а точнее — в Портленд за картами.

Карты. На черта ему карты? В Портленде почитай с самой Войны не живут. Даже в Канаде живут: вдоль южной границы. А в Портленде — нет. Потому что дурные слухи про него ходят. И люди пропадают. Пустоброд и сам, когда там шарился, чуял спиной чей-то взгляд. Следили за ним. Ненавязчиво, но внимательно. Кто — чёрт его знает, он так и не понял. Но спал на всякий случай только хорошо заперевшись: в заброшенных, пропахших пылью домах на сохранившихся окраинах. А ведь там ещё и радиация, нехилая. Пятьдесят лет прошло, а она толком не ушла.

За тот поход он выкатил Гуннару внушительный счёт — и это плюсом к зарплате. Был уверен, что Торсен его пошлёт. Но он не послал — оплатил, как миленький. И даже на чай оставил.

А были и другие походы, за довоенными побрякушками и золотом. Где искать, иногда подсказывал Торсен. Часто — нет. И тогда приходилось искать самому, в чём Пустоброд был мастер. Он искал. И находил. То, чего другие найти не могли. Например, старые книги. Журналы. Оружие. Ещё — кое-как действующие лекарства.

Много по Пустоши припрятано на чёрный день. И вот день тот настал, и даже прошёл, а ценности так и остались в земле. Некому их выкопать, некому вспомнить: истлели давно хозяева. А дети их, если остались, дай бог, чтобы умели читать. Да что читать? Друг друга не едят — и ладно.

Так зачем, всё же, Торсену карты? И не лежат ли они, часом, в посылке? Как часть некоего заманчивого предложения. Несомого в Харбор одним не очень далёким курьером.

Пустоброд похолодел. Сглотнул. Вспомнил снова увесистый пакет. Прикинул.

Если там лежат карты, то там может лежать и золото. Как аванс. Демонстрация доброй воли. У Торсена есть чем торговать, но нет флота. А у Харбора он есть: надёжные ещё, довоенные корабли, которые вполне могут дойти вдоль берега до Бей-Сити. И тогда Торсен срывает куш, подминает под себя доки и весь город. Да что город — он и окрестности подомнёт, вплоть до Салема. Торговля с Харбором — это же мечта! А других нормальных доков на побережье не сыскать.

А ведь есть ещё Край. «Викинги». Север Канады, Аляска: свирепые, холодные места. Но есть там и плюсы. Много плюсов. Нефть, золото, рыба, лес. Про то, правда, только слухи ходят, на юг эти ребята почти не спускаются. Может, и правильно. Только вот с помощью Харбора Торсен может дотянуться и до них.

Пустоброд не удержался и тихонько присвистнул. Серьёзная заварилась каша, а он, выходит, в самой гуще. И если всё так, то его могут искать. И тогда нужно быстрее добраться до Харбора. И постараться вернуться оттуда живым.

Может, конечно, ерунда. Фантазия. Только отчего Торсен отправил именно его? А не передал пакет с надёжным караваном? И потом, есть ведь радио. Плохонькое, хрипящее, но есть. Короткое сообщение можно передать, не из Бей-Сити, так из Салема. Можно, но… нельзя. И значит Пустоброд всё понял верно.

Есть в происходящем, впрочем, и хорошее. Когда такие масштабы, Торсен точно не будет мелочиться. Заплатит, как и обещал. А если всё пойдёт хорошо, даже пристроит к новому делу. Почему бы и нет? Пустоброд его ни разу не подводил. А надёжных людей нынче мало. Не на Марти же Проныру, в самом деле, полагаться!

Копыта лошадей зацокали по растрескавшемуся асфальту. Двадцать вторая, старая Орегонская трасса. Теперь по ней до Уилламины. И в Даллас придётся заглянуть — там, вроде, в Войну не долбануло. Скукотища, конечно. Но что делать. Всё лучше, чем тащиться пешком.

Пустоброд вынул флягу. Отхлебнул. Затем подложил под голову рюкзак: хитро, чтобы если потянут, сразу вскочить. Закрыл глаза. Вспомнил ещё раз Гуннара. И заснул.

Он проснулся уже под вечер, когда караван не спеша втягивался на стоянку. Мимо проплыла деревянная вывеска на двух почерневших от времени столбах. Красные буквы на тёмном фоне выцвели и облупились: «Willamina High School». И ниже, помельче: «Elementary Complex».

Старшая и младшая школы. Тогда, до Войны, детей учили долго — лет десять, а то и больше. Читать, писать, считать. Историю, географию. Всякую ерунду, которая теперь никому не нужна. Впрочем, читать и считать по-прежнему полезно. Особенно считать. Особенно деньги.

Фургон выкатил на старую парковку — широкую асфальтовую площадку, всю в трещинах и выбоинах. Кое-где асфальт провалился, обнажив песок и щебень. Пророс травой и упрямыми кустиками.

Выцветшая жёлтая разметка ещё угадывалась — ровные линии, когда-то отмечавшие места для машин. Теперь вместо машин стояли телеги и фургоны, а между ними бродили расседланные лошади.

Пустоброд выбрался наружу, разминая затёкшую шею. Огляделся.

Школа была длинная, приземистая, из тёмно-красного кирпича. Широкие окна забиты где досками, где листами ржавой жести. Крыша местами просела. Но место обжитое: у входа дымила полевая кухня, сновали люди — не то охранники, не то местные.

— Располагайся, — подошёл к нему Бен. — Можешь ночевать в фургоне, или в школе, если места есть. Двадцать центов за ночь, приличная койка. Правда, говорят, клопы покусывают.

— Нет уж, я лучше здесь.

Клопов Пустоброд не боялся. Вот клещей, особенно крестовиков — боялся, потому как заразу разносят. Чужих глаз, опять же, опасался. А клопы… Да что клопы? Безобидные, в общем, создания.

Баба с корзиной куда-то запропастилась. Видать, сюда и ехала. Бен уже отошёл и толковал о чём-то с местными. Тощий паренёк помогал выгружать из фургонов ящики. Снова запахло рыбой.

Пустоброд отошёл чуть в сторонку. Достал галету, медленно разжевал. Осмотрелся.

В Уилламине он не был ещё ни разу. В местах этих — да, а с Уилламиной как-то не срослось. Впрочем, много он не потерял. Типичная дыра, на которую жалко тратить боеголовку. До Войны, говорят, была побольше Бей-Сити. Но то до Войны. Сейчас Бей-Сити разросся, отстроился. А здесь словно ничего и не изменилось.

Заморосил лёгкий дождик, зашуршал по крышам фургонов. Одна из лошадок повела ухом и фыркнула. А люди даже ухом не повели.

Лет двадцать назад они бы забегали. Фоллаут, мать его. Радиоактивные осадки. Красивое слово для дряни, которая сыпалась с неба и убивала медленно, но верно. Сейчас другое дело. Полвека прошло — вся гадость давно в земле. Теперь не боятся радиации. Теперь боятся друг друга.

Стемнело. Тут и там зажглись костры, потянуло дымком и чем-то жареным. Экономные караванщики не хотели платить за постой в бывшей школе. Да и пассажиры тоже всё больше остались на парковке. Парковка… странное слово, оставшееся в далёком прошлом. Но даже сейчас вокруг виднелись ржавые остовы машин, аккуратно растащенные по краям. Чьи они, интересно, были? Почему остались здесь? Теперь уже не узнать. Полвека назад в Уилламине прозвенел последний звонок. А спустя три коротких страшных дня мир замер навсегда.

Бен тоже развёл костёр. Сказал что-то тощему, сел на картонку, грея руки над огнём. Тощий опустился рядом и вопросительно посмотрел на Пустоброда. Тот вздохнул: надо идти.

Знаменитое караванное гостеприимство. Можешь молчать, можешь спать в углу, но хоть раз покажись у общего костра. Поздоровайся. Дай на себя посмотреть. Иначе — Loss of trust, как говорили когда-то. Потеря доверия. А без доверия в пути туго.

Пустоброд подошёл, кивнул. Сел на перевёрнутый ящик. Бен протянул ему жестяную кружку — пахнуло травяным отваром, горьковатым, горячим. Пустоброд отхлебнул. Кивнул ещё раз — в благодарность.

— Далеко едешь? — спросил тощий. Голос у него был неожиданно густой и басовитый.

— В Салем.

— А дальше?

— Дальше видно будет.

Тощий хмыкнул, но допытываться не стал: не принято. Бен подбросил в костёр щепок. Отпил из дымящейся кружки.

— Слыхал, на юге неспокойно, — сказал наконец он. — Ребята из Юджина рассказывали. Говорят, Койоты зашевелились.

— Они всегда шевелятся, — пожал плечами тощий. — Это ж Койоты.

— Не, тут другое. — Бен понизил голос. — Ходят слухи, они куда-то собираются.

— Куда собираются? — спросил Пустоброд.

Бен пожал плечами:

— А хрен их знает. Может, к нам, может, в Техас. У них с техасскими счёты. Те им не раз харю кровили.

— Брешут, поди, — отмахнулся тощий. — Какой «к нам»? Слишком далеко.

— Может, и брешут, — согласился Пустоброд. — Может быть…

— Озверели они совсем, — буркнул Бен. — Посёлки жгут, людей угоняют. Истинно койоты. Не люди. Рейдеры.

— А ты больше слушай, что другие мелют, — проворчал Пустоброд.

— Люди же говорят…

— Люди и про голос с востока говорят. И про Проводника болтают, что в прошлое уводит. Тоже верить будешь? Или головой сначала подумаешь?

— Ты ещё скажи, что Бункерных нет, — прищурился тощий.

— Конечно, нет, — отмахнулся Пустоброд. — А даже если были, то давно передохли. Пятьдесят лет прошло, парни. Где они, ваши Бункерные?

— Даже если сдохли, надо их раскопать, — с внезапной злостью сказал Бен. — И в Пустоши побросать, чтобы койоты жрали. Дерьма куски. Отсиделись. — Он сплюнул. — Пока мы тут горели и за кусок хлеба грызлись.

— Не любишь их, я смотрю. — Пустоброд усмехнулся. Отхлебнул из кружки.

— А кто их любит? — вмешался тощий. — Тут даже не в том дело, что попрятались. А только несправедливо это. Что те, кто мир спалил, за это не ответили. Другие за них ответили. Те, кто ни при чём.

— Справедливо, несправедливо, — покачал головой Пустоброд. — В Пустоши кто сильнее, тот и прав. Всегда так было. И будет.

— Всегда… — вздохнул Бен. — Может, и всегда. Только знаешь, чего не пойму? Ведь не хотели же люди той войны. Я точно знаю, мне отец рассказывал. Были, конечно, психи. Но психи всегда есть. А люди не хотели, ни у нас, ни у них. Протестовали, в самоволку сбегали, иные в тюрьму даже шли. А война всё равно случилась. Как так вышло?

Пустоброд помолчал. Отхлебнул остывший отвар.

— А так и вышло, — сказал он наконец. — Люди — они по отдельности, может, и ничего. А вместе — стадо. Куда погонят, туда и бегут. Кто громче крикнет, за тем и идут. А потом удивляются, что всё в тартарары полетело.

— Мрачно как-то, — поёжился тощий.

— А ты веселья хотел? — Пустоброд поставил кружку на асфальт. — Возьми хоть рейдеров. Думаешь, они с рождения звери? Да нет. Обычные были люди. Голодные, злые, напуганные. А потом пришёл кто-то и сказал: вот добыча, бей-хватай. И всё. Нет больше людей. И до войны так было. И сразу после. — Он пристально взглянул на караванщика. — Отец тебе не рассказывал, Бен?

— Он всякое рассказывал, — тихо ответил Бен. — А только не все люди зверьё. Были те, кто за банку консервов кишки выпускал. А были и те, кто последнее отдавал. У нас, когда еда кончилась — сосед поделился. Вот так пришёл — и пол-ящика тушёнки отдал. Дядя Сэм. Смешно, да? Дядя Сэм… — Бен сглотнул. — Он людей собрать хотел. Не как у других, все под одним. А чтобы сообща. Помогать, делиться…

— …а потом его убили, — тихо закончил Пустоброд. — Свои же. Так?

Караванщик кивнул.

— Почти. Он в соседний посёлок пошёл. Договариваться хотел, чтобы вместе держаться. — Бен помолчал, вздохнул. — Там его и убили. А через неделю к нам пришли. С оружием.

— И что община?

— Стояли. — Бен сглотнул. — До конца стояли. Людьми умерли, не на коленях.

— А ты?

— А я совсем мелким был. Отец нас с матерью вывел. Ночью, через овраг. — Бен смотрел в огонь, не мигая. — И ещё двоих детей забрал. Соседских. Они теперь мои брат и сестра. Названые.

В сердце кольнуло, но Пустоброд не подал виду.

— Отец мог остаться, — продолжал Бен. — Драться. Но тогда бы нас всех…

— Не осуждаешь его? — тихо спросил тощий.

— Нет. — Бен покачал головой. — Он детей спасал. Это тоже выбор.

Повисло неловкое молчание. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сырой воздух. В тёмном небе россыпью горели звёзды. Промелькнула яркая чёрточка: может, метеорит, или старый спутник. Они и сейчас там болтаются. Шлют сигналы. Не понимая, почему с поверхности больше не отвечают. А кто им ответит? Когда не все уже знают, что такое космос.

— Ладно, — Пустоброд встряхнулся. — Давайте жрать, что ли? Я угощаю.

— Ну уж нет, — покачал головой Бен. — Сегодня угощаю я. Надо помянуть дядю Сэма. У него сегодня День рождения.

***

У деревянных, обитых железом ворот Салема столпились несколько караванов. Досмотр, бумаги, «предъявите». Пустоброд терпеливо ждал. Подошла его очередь, досмотрщик полез было в сумку — и замер. Увидел печать. Толкнул рюкзак обратно.

— Проходите.

Даже на оружие не взглянул. Официальная корреспонденция, особое поручение — к таким и отношение другое. Молодец Гуннар. Спрятал на виду у всех, да ещё и пропуск выписал. Знал ведь, шельма, что через Пустошь до Харбора не дойдёшь.

Караван на юг тоже нашёлся быстро — Салем немаленький, торговля идёт бойко. Хозяин, пузатый мужик с рыжей бородой, оглядел Пустоброда и кивнул.

— До Сакраменто? Ладно. Выходим завтра на рассвете. Южные ворота.

— Почему не сегодня?

— А пропуск у тебя есть? — Рыжий хмыкнул. — Даже транзитным теперь бумажка нужна. Особое положение.

— Это ещё с чего?

— А хрен их знает. — Рыжий пожал плечами. — Говорят, на юге неспокойно. То ли рейдеры шалят, то ли ещё что. Комендант перестраховывается. — Он сплюнул. — Короче, топай в комендатуру, третий кабинет. Там оформят. Только очередь с утра займи, а то до вечера просидишь.

В комендатуре и правда была очередь — длинная, унылая. Пустоброд тоже приуныл. Но тут к нему подскочил шустрый парень в чистенькой рубашке.

— Срочно надо, да? Могу помочь. Услуги оформления, всё официально. Десять долларов — и через полчаса заберёте.

— Официально, значит?

— Абсолютно. — Парень и глазом не моргнул. — Мы с комендатурой работаем. Партнёры.

Партнёры… Вот за это он Салем и не любил. Воруешь — так воруй. Или порядок наводи. А когда ни так, ни эдак… Впрочем, чего ещё ждать от нацгвардии? Отец про них рассказывал. Вояки недоделанные.

Хотя, если честно, тогда они город удержали. Пока другие разбегались, эти собрались, окопались, порядок навели. Многие выжили только благодаря им. Но то было тогда. А сейчас у власти их дети и внуки. Которые сами ни черта не держали и не заслужили.

Развели полицейщину: патрули на каждом углу, пропуска, доносы. Зеков бывших из местной тюрьмы понабрали — людей-то не хватало. Вот и вышла помесь ужа и ежа. Тьфу!

Пустоброд отсчитал деньги. Через двадцать минут ему вынесли пропуск — настоящий, с печатью и подписью. Всё чинно. Всё благопристойно.

Салем.

А ведь со стороны посмотреть — город как город. Улицы метут, патрули ходят. Правила строгие: за насилие, кроме мелких драк — расстрел на площади. Комендант речи толкает: про закон, порядок, про светлое будущее. Соседние посёлки под себя подмял, и дальше тянется — амбиции у него, видишь ли. Новое государство строит.

Только вот фундамент гнилой. Сверху красиво, а копни — труха. Сынок торгует пропусками. Начальник стражи крышует бордель. Судья берёт взятки. И все молчат. Потому что так заведено. Потому что «партнёры».

А Пустошь такого не прощает. Она вообще вранья не любит. Рано или поздно — треснет. И посыплется. Пустоброд это видел не раз: крепкие вроде городки, с амбициями и планами. А потом приходят рейдеры, или мор, или просто голодный год — и оказывается, что стоять-то не на чем. Что те, кто должен защищать, драпают первыми. Или продают своих за пропуск на выход.

Впрочем, не его это дело. Он тут проездом. А Салем — да гори он огнём. Людей только жалко. Тех, что не судьи и не начальники.

До Сакраменто добрались за четыре дня. Шли по Континентальной-5 — бывшей Пятой межштатной, которую незадолго до Войны расширили и укрепили. Бетонное покрытие вместо асфальта, усиленные мосты, широкие обочины. К Войне готовились, ясен пень. Тогда все к ней готовились.

Зато дорога до сих пор держится. Кое-где просела, кое-где заросла. В паре мест зияют старые воронки — объезжают по обочине, по грунтовке. В мосты, слава богу, не попали, так что идти можно. И идут — ещё как. Чем дальше на юг, тем больше караванов. Одни тянутся по Пятой к Харбору — рыба, соль, мексиканские товары. Другие сворачивают на «Восьмёрку», на восток: там зерно и патроны. И вода. На юге без привозной никак — немало источников до сих пор фонят. Воду берут из Колорадо, она чистая, с гор. Набирают в цистерны, везут через пустыню. Дорого, долго, но выбора нет. Акведуки разнесло первыми же ударами.

В Юме Восьмая Континентальная упирается в Переправу, а на Переправе сидят Койоты. Дань берут со всех — и ничего, платят. Потому что иначе никак. Иначе западу крышка. Впрочем, Койоты не злобствуют и берега видят. Живи и дай жить другим. Как-то так.

После Салема переночевали в Реддинге. Городок маленький, но крепкий. Живут охотой и тем, что с караванов капает. Люди неразговорчивые, себе на уме. Пустоброд таких понимал.

Проехали Ред-Блафф, объехали стороной Чико. Там когда-то был университет — большой, богатый. Сейчас в корпусах живут одичалые. Не такие, как под Фриско, но лучше не соваться. И держать оружие наготове. Что Пустоброд и сделал.

Он ехал в хвосте каравана и всё больше помалкивал. Смотрел, слушал. Чем больше попутчиков, тем больше новостей. И тем проще затеряться.

Снова говорили про Койотов. Неудивительно: чем южнее, тем больше про них говорят. Судачили, что они снова грызутся с Техасом. Что взяли пару поселений, до которых раньше не дотягивались. И даже лезут куда-то на восток.

Люди вздыхали: при Генерале такого не было. Генерал Кросс держал Койотов в узде, за беспредел расстреливал. А как умер, как сынок его, Джеремайя, на трон взошёл, так всё и покатилось. В… известном направлении.

— А что Техас? — спросил Пустоброд.

Ответили, что с Техасом всё то же. Сидят на остатках нефтяных полей, гоняют рабов. Богатеют. Если бы не Койоты, давно пошли бы на запад. И слава богу, что не пошли. У них ведь как? Город сдался — ладно, живи. Будешь подданным, будешь платить, но живи. А если с боем — то всё. Всех в рабство, без разговоров. И неважно, что лично ты думал. Мэр твой гордый что-то решил, а тебе потом кирку в зубы — и в шахту. Вот и вся лотерея. Играть в которую не хочется.

Колокола услышали ещё за милю. Тяжёлые, мерные удары плыли над дорогой, над полями, над выжженными холмами на западе. Чуть позже показались стены: высоченные, из кирпичей и бетона, с разбросанными тут и там пулемётными гнёздами. Над массивными, не чета салемским, воротами колыхался флаг: тёмно-синий, с белым крестом во всё полотнище.

— О, — сказал возница. — Сакраменто, господа.

Рыжий караванщик, ехавший рядом, сплюнул.

— Началось. — Он поймал взгляд Пустоброда. — Бывал тут?

— Нет. Я всё больше на севере.

— Тогда держись. Скучнее места на всей Пятёрке нет. — Рыжий понизил голос. — Ни выпить нормально, ни… — Он махнул рукой. — Да вон, сам посмотри.

Здесь тоже стояла очередь. Досматривали всех — неторопливо, тщательно. Молодые ребята в одинаковой одежде: серые рубашки, тёмные штаны, ружья и автоматы. У девушек — тоже пистолеты и ружья. И платки на головах. Все чистые, опрятные. И одинаковые, как близнецы.

— Оружие?

— Кольт. — Пустоброд откинул полу плаща, показал кобуру.

Парень кивнул. Записал что-то в тетрадь. Не отобрал — и на том спасибо.

— Что в рюкзаке?

— Личные вещи. Еда, одежда.

— Открой.

Пустоброд открыл. Предъявил рюкзак к досмотру. Парень порылся и кивнул. Тайник он, само собой, не заметил.

— Цель визита?

— Транзит. На юг.

— Караван отходит послезавтра на рассвете. — Парень говорил ровно, без выражения. — Гостевой квартал — по главной улице, второй поворот направо. Правила знаете?

— Нет.

— Узнаете, — сказал парень. — Проезжайте на площадь. Стоянка там. Храни вас Бог.

На площади перед бывшим Капитолием — теперь над ним висел огромный деревянный крест — толпились караванщики. Стояли кучкой, переминались с ноги на ногу. Ждали чего-то.

— Это ещё что? — спросил Пустоброд у рыжего.

— Проповедь. — Рыжий скривился. — Обязательная. Пока не отслушаешь — в город не пустят.

— Шутишь.

— Какие уж тут шутки.

На ступенях Капитолия стоял человек в чёрном. Немолодой, седой, с густой бородой. Пастор. Он ждал, пока соберутся все. Потом поднял руку — и площадь затихла. Каждому хотелось убраться отсюда побыстрее.

— Братья и сёстры, — начал громко святоша. — Вы пришли в город, который Господь уберёг от огня. Пятьдесят лет назад на нас летела смерть. И Господь отвёл её руку.

ПРО сбила, подумал Пустоброд. Или с наведением что-то. Вот и шарахнуло не по центру, а по холмам неподалёку. «Уберёг», как же. Полгорода пылью надышалось, и поминай, как звали. Но попробуй им объясни. Блаженные.

— Вы спросите: почему мы? Почему не Сан-Франциско, не Лос-Анджелес, не миллионы других? — Пастор обвёл взглядом толпу. — Я не знаю. Это не моё дело — знать замысел Божий. Моё дело — благодарить. И хранить то, что нам доверено.

Он помолчал. Толпа нетерпеливо ждала.

— Старики рассказывают, — продолжил пастор тише, — что после Трёх Дней, когда развеялся дым и люди вышли из укрытий, над городом встала радуга. Огромная, от края до края неба. Как тогда, когда Господь заключил завет с Ноем. — Он поднял руку с потрёпанной Библией. — «Не будет более истреблена всякая плоть водами потопа». И мы поняли: это знак. Господь даёт человечеству второй шанс.

Пустоброд покосился на рыжего. Тот закатил глаза, но молчал.

— Но второй шанс — это не прощение, — голос пастора окреп. — Это испытание. Старый мир погиб во грехе. Содом и Гоморра от моря до моря. Разврат, алчность, гордыня. Люди плевали в протянутую руку Божью — и Господь руку отвёл. — Он обвёл взглядом толпу. — Мы не повторим их ошибок. Здесь, в этих стенах, мы живём по заветам. Труд, семья, вера. Никакого блуда. Пьянства. Скверны. Наказание будет суровым. Запомните это.

Проповедь длилась ещё минут десять. Про одичалых за западной стеной — тех, кто отверг Бога и перестал быть людьми. Про то, что Сакраменто — светоч в темноте, последний оплот. Что каждый день — дар, и разбрасываться им грешно.

— Вы здесь ненадолго, — закончил пастор. — Но пока вы здесь — вы под нашей защитой. Уважайте это. Чтите наши законы. И вспомните Бога. Он про вас не забыл.

Толпа зашевелилась. Потянулись в город. Но кое-кто остался: задрипанного вида мужик и пара тёток в платках поверх засаленных волос. Мужик что-то тихо втолковывал пастору. Одна из тёток поцеловала святоше руку.

— Глянь, — кивнул рыжий. — Уверовали. Думают, тут молочные реки.

— А что, нет?

— Ага, щас. Первые пару лет — на стене. И в походы ходить, одичалых гонять. Потом — пахота. Тут только и знают, что пахать.

— Зато выстояли, — возразил Пустоброд. — Стена стоит. Город. Пусть верят.

— Город-то стоит, — согласился рыжий. — Зато люди падают, особенно бабы. Бабы тут знаешь, как? Рожают, пока не помрут. Пятеро, семеро. Дюжина, если повезёт. Господь велел. А надорвалась — значит, слаба верой. Удобно.

Пустоброд не ответил.

— И попробуй вякни, — добавил рыжий тише. — Что устал там, или засомневался. Сразу к святому отцу на беседу. А не одумаешься — за стену. Без ничего. Господь, мол, рассудит.

— Сам видел?

— Не. Рассказывали. — Рыжий дёрнул плечом. — Может, брешут. А может, и нет.

Пустоброд посмотрел на чисто выметенную улочку, ведущую от площади. На детей, чинно идущих за матерью — он насчитал пятерых. Дети хилые, чахлые, мать не лучше. Едят, похоже, что придётся. Зато много. Как-нибудь да вырастут.

Мимо прошёл пузатый священник. Раскланялся с мамашей — та улыбнулась беззубым ртом, — осенил детей крестным знамением. Этот явно питается лучше: физиономия аж лоснится. А разве не сказано в Писании, что делиться положено? Особенно с детьми?

— Не нам их судить, — выдавил Пустоброд, проводив священника взглядом. — Живут — и ладно.

— Да кому они нужны, — отмахнулся рыжий. — Пойдём, расслабимся чутка. Пиво тут дрянь, и больше двух кружек за вечер не наливают. Но хоть поспать дадут. Они, прикинь, клопов повывести умудрились!

***

Пустоброд ушёл из пивной раньше рыжего — хотел выспаться перед дорогой. Заодно немного пройтись, осмотреться. И проверить, не тянется ли хвост.

Он не успел пройти и ста шагов, как понял — хвост тянется. За спиной мелькнула тень, послышались и стихли чьи-то шаги. Пустоброд зашагал быстрее, свернул в узкий глухой переулок. Прислушался. Почуяв движение, обернулся.

Двое вышли спереди. Один, отрезая путь к отступлению, сзади. Вышли беззвучно, как по команде. Слаженно вышли.

Не местные. И не оборванцы с большой дороги. Эти знали, что делают. И загоняли его сюда специально.

— Стой, — негромко сказал передний. Коренастый, в тёмной куртке, с аккуратной бородкой. — Пакет. Отдай — и разойдёмся.

Пакет. Значит, нашли. Значит, легенда Гуннара дала течь. Ай-яй-яй, как нехорошо!

— Какой пакет? — Пустоброд развёл руки в стороны. — Вы меня с кем-то путаете.

— Не тяни. — Коренастый шагнул ближе, в его руке блеснул нож. — Рюкзак на землю. Медленно.

Ножи. Не пистолеты. Умные. На выстрел сбежится стража, а так…

Пустоброд потянулся к лямке. Снял рюкзак: медленно, покорно. Вытащил пакет. Показал.

Трое подошли ближе, не отрываясь, глядя на добычу. Что, ребятки? Видать, много вам пообещали.

— Лови!

Пустоброд швырнул пакет в лицо коренастому.

Тот отшатнулся, вскинул руки. Второй дёрнулся. Третий, что сзади, кинулся вперёд с ножом.

Но Пустоброд уже двигался. И нож уже был в руке — выхватил одним движением, привычным как дыхание.

Отец учил: в бою думать некогда. Тело должно помнить само. Куда бить — горло, подмышка, бедро. Как бить — коротко, без замаха. Только так можно выжить. Не защищаясь — опережая!

Он ушёл от удара, полоснул третьего по предплечью. Тот взвыл, выронил нож. Пустоброд добавил локтем в висок — готов.

Коренастый сделал выпад. Пустоброд увернулся, ткнул его под рёбра. Провернул.

Коренастый охнул, осел на колени, зажимая рану. Второй попятился. Задрожал.

— Беги, — тихо сказал Пустоброд.

Тот бросил нож и метнулся прочь, в темноту переулка. Топот затих.

Пустоброд перевёл дух. Вытер лезвие о куртку коренастого. Сел на корточки. Ткнул кулаком в рану.

— Кто послал?

Коренастый застонал, сцепив зубы. Пустоброд нажал сильнее. Из-под кулака сочилась кровь.

— Я спрашиваю, кто? Салливан? Моретти?

— Я не знаю… честно…

Пустоброд вырубил его одним ударом. Быстро обыскал лежащих. Ничего — ни документов, ни знаков. Как он и думал.

Он подобрал пакет, закинул рюкзак на плечо и быстро пошёл прочь — другим переулком, задворками. В ночлежку возвращаться нельзя. Если нашли здесь — найдут и там. Могут уже ждать.

Пустоброд петлял, пока не убедился, что хвоста нет. Потом нашёл кладбище — старое, разросшееся, у восточной стены. Ночью туда не суются: кому охота тревожить мертвецов. А если и найдут — не накажут. Могилы целы, а что прикорнул за оградой — так мало ли, устал путник.

Он сел между надгробий, привалившись спиной к холодному камню. Нож убрал, кольт положил на колени. Для ночёвки сойдёт.

С рассветом надо уходить. Прямо в Харбор. Если это дело рук Моретти, то лучше, ей-богу, через Пустошь!

Следующим утром он отправился искать себе караван. Тот, про который сказали на воротах, забраковал сразу. Лошади хилые, охрана так себе. Отчаянный хозяин, видать, на грани банкротства. А идти пятьсот миль с гаком, да ещё через гиблые места… Нет уж.

К полудню он начал жалеть о своей разборчивости. Ничего путного не находилось. Были ещё караваны — но один шёл только до Мерседа, другой отправлялся через неделю, а третий… третий просто не понравился. Чутьё. Не раз спасавшее шкуру. Иногда стоит отказаться не раздумывая. Даже если очень торопишься.

Пустоброд уже почти отчаялся, когда на площадь, рыча, въехали грузовики.

Три штуки. На ходу, без лошадей. Старые «федералы» из довоенной службы доставки. Выцветшие буквы на бортах: «Continental Federal». Ржавчина на крыльях, стёртые покрышки. Но движки урчат ровно, не чихают.

Впереди и позади — «хаммеры». Четыре джипа, с автоматчиками и пулемётами на крыше. Стволы лениво поводили по сторонам. Местные уважительно расступались.

Толпа смотрела жадно, как на диковинку. Грузовики — ценность несусветная, особенно такие. У многих руки чешутся, но харборские своё не сдают. Попробуй угони — рванёт так, что мокрого места не останется. Иные не верили. А Пустоброд однажды видел.

В том, что это харборские, он не сомневался. Грузовиков в этих краях ни у кого больше нет. Или почти нет. А у Харбора есть.

Ходят они с юга на север и обратно. К Койотам не суются. Что возят — лучше не спрашивать. Рыба, соль, мексиканские диковинки — это для виду. А запечатанные ящики — не твоё дело. Харбору многое прощают. Без их торговли половина Косты загнётся. Да и не пустили бы в Сакраменто вооружённый до зубов конвой, если он не оттуда.

Скрипнули тормоза, толпу обдало жаром разгорячённых моторов. Из грузовиков вышла охрана. Не местные, наёмники. Экипированы чуть вразнобой, но оружие у всех что надо. Двигаются собранно, смотрят цепко. Серьёзные ребята.

С такими можно ехать.

Пустоброд выждал, пока они припаркуются. Похоже, ненадолго — моторы не глушили, охрана не расслаблялась. Короткая стоянка, на «оправиться». Значит, действовать надо быстро.

Он подошёл к старшему — жилистому мужику с сединой в коротко стриженых волосах. Тот курил, привалившись к капоту. Окинул Пустоброда делано-ленивым взглядом. Отвернулся.

— На юг идёте?

— Попутчиков не берём. — Мужик всё так же смотрел в сторону.

— Я заплачу.

— Себе оставь. Лишние люди — лишние проблемы.

— Я не лишний. — Пустоброд откинул полу плаща, показал кольт. — И проблем не доставлю. Скорее наоборот.

Мужик хмыкнул. Заинтересовался.

— Стрей? Бродяга?

— Он самый.

— Что тут забыл?

— Пакет. К Чифу. Официалка. — Пустоброд снял рюкзак, продемонстрировал, не доставая, лежащий сверху пакет.

Мужик медлил. А Пустоброду показалось, что из толпы за ним следят. Ну же, давай! Решайся, болезный!

— Официа-алка… — Мужик затянулся, выпустил дым. — До Харбора — шестьдесят баксов. Или двадцать серебром. Жратва своя, место в кузове. В груз не лезть. Отстанешь — ждать не будем.

— Идёт.

— Выходим через десять минут. — Мужик протянул руку. — Коннор.

— Эрик.

Рукопожатие было коротким и крепким. Спустя ровно десять минут Пустоброд выехал из Сакраменто под завистливые взгляды зевак.

Глава 3

Глава 3 — Хоуп

Возле Сан-Франциско их и подловили. Пустоброд дремал в кузове, привалившись к ящикам, когда грузовик резко затормозил. Пустоброда швырнуло вперёд, он едва успел выставить руки. Врезался в металлическую стенку фургона. Выматерился крепко.

Снаружи послышались крики. Потом выстрелы — короткими, злыми очередями. Дробно стучал пулемёт. В кузов что-то гулко ударило. Пустоброд выхватил кольт. Рванулся к двери, попытался открыть. Не хватало ещё сдохнуть взаперти!

Раздался чей-то вой. В кузов снова что-то прилетело. Грохнуло ещё несколько выстрелов, затем дверь заскрежетала и распахнулась. В проёме стоял Коннор с автоматом наперевес.

— Вылезай! Помоги!

Пустоброд выпрыгнул из кузова. Пригнулся, метнулся в сторону, под прикрытие колеса. Глянул вперёд. Скрипнул зубами.

На дороге лежало дерево. Не упавшее — аккуратно положенное. Ветки обрублены, ствол здоровый, сразу не оттащишь. Засада. Классика.

Поумнели.

Из зарослей по обочинам тем временем лезли фигуры. Много. Прямо до чёрта.

Одичалые. Грязные, оборванные, размалёванные белыми и красными полосами. Полулюди. Звери. Дети нового, прекрасного мира.

Пустоброд видел их и раньше. Обычно — издалека. Живут стаями, жрут что попало. И друг друга жрут, когда голодно. Трусливые твари. На конвои не суются. Эти — сунулись. Рискнули. Видать, совсем во Фриско жрать нечего.

Кто-то свистнул — громко, заливисто. Одичалые заулюлюкали и рванулись вперёд. С палками, с камнями, с заточенными кусками арматуры. Психи. Крысы. Дьявол их всех задери!

Охрана открыла огонь. Застучали автоматы, захлопали пистолеты. Одичалые падали, но лезли. Через трупы, по трупам. Лица пустые, глаза мёртвые. Не боятся. А чего им, с такой-то житухой, бояться?

Рядом с Пустобродом охранник вскинул автомат, дал очередь — и вдруг захрипел, хватаясь за шею. Из его горла торчала стрела. Наконечник из зелёного бутылочного стекла прошёл насквозь.

Парень осел. Выпустил автомат. Недолго думая, Пустоброд схватил оружие и передёрнул затвор. Он не сдохнет здесь, на этой грёбаной трассе, от рук каких-то вонючих дикарей. Он доставит пакет. Вернётся к Гуннару. И купит, мать его, тот самый домик у озера!

Он стрелял одиночными, как учили. Как вбивал в него отец — там, в пустыне. Экономь патроны, но и не жалей. Один выстрел — один труп. И начнёт он, пожалуй, с того урода с луком.

Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Бой длился минуты три. Потом одичалые отхлынули — так же внезапно, как появились. Растворились в зарослях, оставив на асфальте тела. Свои и чужие.

Тишина. Только звенит в ушах, да плывёт над асфальтом кисловатая пороховая гарь.

Пустоброд опустил автомат. Выдохнул. Поставил на предохранитель — машинально. Утёр со лба пот.

— Эй!

Он обернулся. У кабины стоял Коннор.

— Ты где так научился?

— В дороге.

Коннор хмыкнул. Помолчал, разглядывая Пустоброда. Потом кивнул на кабину.

— Лезь вперёд. Поболтаем.

***

Грузовик трясло на выбоинах. Мимо проплывали руины — бетонные скелеты небоскрёбов, заросшие плющом и мхом. Фриско. Мёртвый город. Когда-то — миллионы людей. Теперь — гнездо одичалых.

— Откуда ты, Эрик? — спросил Коннор, не отрывая глаз от дороги.

— С севера. Бей-Сити.

— Далеко забрался.

— Я же пустоброд. Работа такая.

— Ага. — Коннор покосился на него. — Пустоброд. А стреляешь как… — Он недоговорил.

Пустоброд промолчал. Коннор тоже замолчал. Грузовик подпрыгнул на яме, водитель выругался.

За окном всё так же тянулись развалины. Ржавые остовы машин на обочинах. Выцветшие рекламные щиты с грудастыми девками. Одна из них держала в руках бутылку «колы».

— В следующий раз огнемёты возьмём, — зло сказал Коннор. — Подпалим им шкуры. За парней наших.

— Расплодились они, вот и прут, — заметил Пустоброд. — Рейд надо. Вглубь. Вычистить всё хорошенько.

— Надо, — вздохнул Коннор. — Я Чифу давно говорил. Но тут деньги нужны, людей, опять же, набрать. Во Фриско соваться никто не хочет. Разве что с Койотами сторгуемся.

— Думаешь, полезут?

— Койоты везде полезут.

Пустоброд вздохнул. Снова помолчал.

— Умнеют одичалые. Медленно, но умнеют, — сказал он, наконец.

— Не сами, — буркнул Коннор. — Перебежчики учат.

— Перебежчики?

— Ну. Бывает, уходят к ним люди. Не выдерживают. — Коннор сплюнул в приоткрытое окно. — Там же легче. Думать не надо. О том дерьме, что вокруг творится.

— И что, принимают?

— А хрен их знает. Иных потом видели. Уже… — Лицо Коннора перекосило. — Всякое болтают. Что чуть ли не вербовщики у них имеются, ещё на людей похожие. Болтаются по городам, вынюхивают — кто ослабел, в стаю хочет. Детей похищают. Брешут, наверное.

— Бред какой-то. Кто к ним пойдёт? Да ещё добровольно?

— А вот это ты зря, — серьёзно сказал Коннор. — У нас тут целое движение нарисовалось. Хиппари, придурки. «Назад к природе». С востока пришли, сунулись было к нам. Ну им, конечно, объяснили, попёрли. Сказали, ещё раз придут — отправим в Сакраменто, на перевоспитание. Но каковы, а?

— Рыба ищет, где глубже, а человек — где проще, — процедил Пустоброд. — Вот и находят. Всякую дрянь.

— Точно.

— Давно с Харбором? — спросил Пустоброд.

— Лет пять. — Коннор усмехнулся. — Нормальные ребята. Платят честно, не кидают. О чём ещё мечтать?

— Кто там сейчас Чиф? Нейтан?

— Нейтан, кто ж ещё. Как отец умер, так и правит.

Пустоброд кивнул, глядя на дорогу. Про Дуэйна Коула, отца Нейтана и основателя Харбора, в Пустоши рассказывали у костров, с подробностями и небылицами.

Коул был из тех, кто чует беду раньше других. Двадцать лет в «морских котиках», повоевал вдоволь, научился доверять нутру. Когда понял, что будет плохо, начал готовиться: свозить продукты на старое семейное ранчо в горах на востоке.

В канун Войны он начал действовать. Позвонил старому другу, морпеху Рэю Дэвису из Пендлтона. Сказал забирать своих и уходить. Рэй знал Коула пятнадцать лет. Потому вопросов не задавал.

Коул объявил своему взводу учебный выход. Самоволка, по сути. Кто-то удивился: почему с семьями? Коул ответил: потому что я так решил. И люди послушались, ведь это был Коул. Не раз спасавший им задницы, рискуя своей.

За Коулом пошли почти все. А через шесть часов Сан-Диего перестал существовать. Вместе с семьями тех, кто сомневался. И самими сомневающимися.

Полгода они просидели в тех горах. Сотня человек с семьями, набившихся в старый дом и сараи. Тесно, голодно, страшно — зато живы. Запасы, правда, таяли, охотой столько ртов не прокормить. К весне стало ясно: надо уходить.

Коул повёл их к морю. Не наобум, он до этого лично ходил на разведку. Сан-Диего был мёртв, сплошь стекло и пепел. Но севернее он кое-что нашёл. Бывший парк развлечений, где когда-то кормили дельфинов, умудрился уцелеть. При нём сохранился искусственный залив. И даже несколько островков, где можно жить и ловить рыбу. По новым меркам, идеальное место для жизни.

Только вот они оказались не одни. На юге, в Мексике, была Энсенада. Почти не пострадавший портовый город, попавший после Трёх дней Войны под власть картелей.

Картели смотрели на север голодными глазами. Рабы, рабыни, территории… Они пришли на кораблях, с оружием, уверенные в победе. И нарвались на «котиков» и морпехов, которым нечего было терять.

Бой шёл на парковках, среди замерших аттракционов и выцветших плакатов с улыбающимися косатками. Американцы дрались как бешеные, поливая каждый метр кровью. За спиной у них были семьи. И новый дом. Отдавать который они не собирались.

Понеся тяжёлые потери, картель откатился. Но Коул знал: они вернутся. Нужно было действовать.

Ночью, на лодках, горстка отчаянных ушла на юг. «Котики» делали то, чему учились годами: проникновение, захват, отход. Они ворвались в порт Энсенады, угнали корабли — сколько смогли увести. Подожгли склады, рванули причал. Ушли на север с добычей и оружием.

«Los Muertos», «мертвецы» — так их прозвали в Мексике. Прошедшие сквозь Войну и Пустошь. Выстоявшие в жестокой схватке с превосходящими силами. И победившие! О них говорили со страхом, потом — с уважением. С мертвецами не воюют. С ними договариваются.

Из этого вырос Харбор. Корабли, торговля, власть над побережьем. Двадцать лет Коул его строил. Потом сдал, умер. К власти пришёл его сын.

— Нейтан, значит, — повторил Пустоброд. — И как он?

Коннор пожал плечами:

— Да нормально. Торгует, рулит. Не отец, конечно, но ничего.

— А Рэй? Всё так же в своей деревне?

— Умер Рэй недавно, — покачал головой Коннор. — А деревня стоит, да. Как были чудиками, так и остались.

— Ясно…

Мимо промелькнул выгоревший дорожный знак. «Лос-Анджелес — 5 миль». Пустоброд напрягся.

— Через город пойдём? Может, в объезд?

— Времени нет, и горючка кончается. — Коннор порылся под сиденьем, протянул видавший виды армейский противогаз:

— Надень. На всякий случай.

Пустоброд спорить не стал, натянул бесполезную маску. Все знают, что от Хвори она, если что, не защитит. И если пешком идёшь или на лошадях, то лучше не полениться и обогнуть. Здоровее будешь.

Колонна прибавила ходу. Утробно загудел мотор. Коннор похлопал по плечу, показал большой палец. Пустоброд кивнул и отвернулся, стараясь не думать о плохом.

Никто не знает, что такое Хворь. Лекарств от неё нет. Противогазы никакие не спасают. От неё вообще ничто не спасает.

После Войны Лос-Анджелес почти не пострадал. Что-то туда попало, но город стоял целёхонький. Туда бросились — толпами, десятками тысяч. Поселились, успели даже подраться за территорию. Пока не обнаружились первые заболевшие.

Оттуда бежали. Кашляя и харкая кровью. Их не подпускали к поселениям. Расстреливали. Готовились к вспышкам заразы.

Только вот ничего не случилось.

Спустя несколько лет Харбор попробовал заселить город снова. Умерли все, без исключения. И снова зараза не пошла дальше. Словно на поводке каком-то сидела.

Ходили слухи, что это неспроста. Что на Лос-Анджелес сбросили что-то особенное, делающее землю непригодной для жизни. Навсегда. Чтобы враг не мог занять территорию, даже если победит.

«Оружие воспрещения доступа», — сказал бы отец. Может, и так. Какая теперь разница? Ещё одно место, куда нельзя соваться. Ещё одна точка на карте.

Город миновали через два часа. Сняли маски, вздохнули с облегчением. Коннор достал бутылку. Плеснул на маску, протёр грязной тряпкой. Запахло спиртом. Пустоброд иронично хрюкнул.

— Нечего ржать, — серьёзно сказал Коннор. — Никогда не знаешь.

— Извини, — взял себя в руки Пустоброд. — Я понимаю.

Проехали ещё пару часов по побережью. По правую руку замелькал океан.

— А ты про подлодку слыхал? — спросил вдруг Коннор.

— Чего?

— Лет десять назад к Харбору подлодку прибило. Не нашу — евразийскую. Из народного союза, или как их там. Красные, короче.

— Да ладно! — хохотнул Пустоброд.

Коннор набычился:

— Я серьёзно. Чуть выход из залива не перекрыла, такой шухер поднялся… Ну, её на абордаж, вскрыли. А там мертвецы одни. И капитан застрелившийся. Люки ракетные открыты — по нам, сволочи, били. Реактор заглушен, где сорок лет болтались — чёрт их знает. В общем, такая история.

Ближе к вечеру замелькали указатели. Ржавые, простреленные, но ещё читаемые. «Сан-Диего — 30 миль». Потом — «Мишн-Бэй». Потом — «Си-Уорлд-драйв, следующий съезд».

— Почти дома, — сказал Коннор и свернул на развязку.

Восьмёрка. Континентальная-8, уходящая на восток, к пустыне. Здесь асфальт был получше — латали, следили. Харбор берёг свои дороги.

Колонна сбросила скорость. Впереди показались ворота: массивные, сваренные из корабельной стали и кусков бетонных плит. По бокам — вышки с пулемётами. На одной лениво курил часовой, на другой торчал прожектор размером с бочку.

Над воротами висела старая вывеска. Выцветшая, облупившаяся, но всё ещё узнаваемая: синие буквы на белом фоне, силуэт косатки, выпрыгивающей из воды. «Морской мир» — так назывался этот парк до Войны. Сюда привозили детей смотреть на дельфинов и китов.

Рядом, на высоком флагштоке, полоскался флаг. Пустоброд смотрел на него и чувствовал странное — не то ностальгию, не то тоску. Красные и белые полосы, синий угол. Три крупные звезды треугольником — и над ними, полукругом, россыпь мелких. Флаг Континентальных Федеративных Штатов. Страны, которой давно уже нет.

— Боже, храни Америку, — пробормотал Коннор. Пустоброд на него покосился, но так и не понял — шутит тот или всерьёз.

Грузовик остановился у ворот. Подошёл охранник — молодой, коренастый. Коннор протянул бумаги. Охранник глянул, кивнул, махнул рукой. За стеной загудели моторы. Ворота со скрежетом поползли в стороны.

— Добро пожаловать в Харбор, — сказал Коннор. — Не облажайся.

— Постараюсь.

Неподалёку прогудел входящий в залив корабль. Пахло морем, мазутом и чем-то тошнотворно-жареным.

Пустоброд вылез из кабины. Размялся, потянулся. Привычно показал страже рюкзак, отчитался, зачем пришёл.

— К Чифу? — Стражник окинул Пустоброда равнодушным взглядом. — Мостик вон там, по набережной. Не ошибёшься.

Пустоброд кивнул и пошёл, куда указали. Мимо ржавых аттракционов, мимо бассейнов. В одном, кажется, разводили рыбу. В другом сушились сети.

Мостик оказался приземистым двухэтажным зданием с широкими, частично заколоченными окнами. Над входом висел всё тот же флаг. У двери скучал охранник — молодой, сытый, в чистенькой форме.

— К Чифу, — сказал Пустоброд. — Пакет из Бей-Сити. Срочно.

Охранник зевнул.

— Чифа нет. Будет завтра.

— Когда завтра?

— Когда будет. — Парень посмотрел сквозь Пустоброда. — Приходи утром.

— Послушай, — Пустоброд шагнул ближе. — Я тащился сюда тысячу миль. Официальная корреспонденция. Печать видишь?

— Вижу. — Охранник даже не глянул. — Завтра утром. Часов в девять. Может, в десять.

— Мне сказали — срочно.

— Всем срочно. — Парень снова зевнул. — Ещё вопросы?

Пустоброду ужасно захотелось двинуть ему в зубы. Но это Харбор, не Пустошь. Здесь порядки. И тюрьмы.

— Где тут можно переночевать?

— В городе? — Охранник хмыкнул. — Нигде. Всё караванщиками занято. Ты с Луны, что ли, свалился?

— И что, на улице спать?

— Можешь в Хоуп сходить. Тут рядом, полчаса пешком. — В голосе охранника мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Они помогут, койку дадут. Добренькие.

Пустоброд нахмурился. Только этих ему ещё не хватало.

— Слушай. — Он смягчился. — Мне бы хоть где. До завтра. Я заплачу, не проблема.

Охранник вздохнул.

— Да говорю же тебе, ничего нет.

— А если на улице? Одну ночь. Могу здесь устроиться, заодно тебе помощь.

— Ты дурак? Хочешь, чтобы тебя за бродяжничество приняли?

Пустоброд скрипнул зубами. В деревню идти отчаянно не хотелось.

— Я тебе говорю: приходи завтра. — Охранник повысил голос и положил руку на дубинку. — Или полицию вызову. Там не посмотрят, что ты курьер.

— Да понял я, понял.

— Вот раз понял, так и вали.

Ну и чёрт с ним, подумал Пустоброд. Деревня — так деревня. Может, и лучше, чем в городе кантоваться. А уж если на хвосте висит Моретти — то вообще, единственный вариант.

Он пошёл по набережной: мимо домов, складов, мимо шумного кабака. В нос ударил запах жареного мяса, но Пустоброд сдержался, не стал заходить. Перебьётся консервами, или поест у чудиков. Ему сейчас и правда лучше не светиться.

Он дошёл до моста, ведущего через залив на соседний островок. Мост был высоким, бетонным, со следами стёршегося асфальта и разметки. Кое-где он прохудился. Сквозь дыры виднелась арматура и тёмная вода залива, по которой плыл сейчас очередной корабль.

На мосту почти никого не было, если не считать какого-то мужика, отчаянно махавшего кораблю. То ли знак подавал, то ли просто знакомый — чёрт его знает. Корабль дуднул, мужик в ответ что-то весело крикнул. Комедия. Пустоброд прошёл мимо, не оглядываясь.

Больше он на мосту никого не встретил. Так и дошёл — до неприметной жестяной таблички, аккуратно прибитой к старинному фонарному столбу.

«Хоуп. Основан: 2054. Население: 212».

«212» выведено мелом, аккуратными, красивыми цифрами. Было видно, что их не раз стирали и перекрашивали. Будто это имело какое-то значение.

Чудики.

У таблички Пустоброд помедлил, словно с духом собирался. Шагнул, словно пересёк невидимую черту. Огляделся.

Хоуп изменился с тех пор, как он тут был. Давным-давно, ещё с отцом. В той, старой жизни.

Узнают, не узнают? Конечно, не узнают! Двадцать лет прошло, Рэй ещё живой был, а он, Пустоброд, совсем пацаном. Да и не с ним тогда спор случился. Это отец с Рэем разбирались.

«Плохо кончите», — сказал он отцу. И как в воду глядел. Хоть Пустоброд тогда ничего и не понял.

Кругом стояли домики: простенькие, но аккуратные. Не хибары. На белёных дощатых стенах сушились сети. Рядом, на берегу, лежали вверх днищем несколько стареньких лодок.

Вокруг, как назло, никого не было. Только на берегу копошилась у лодки рыжая девушка. Пустоброд ещё раз огляделся. Ни гостиницы, ни вывесок. Ничего. Зря он сюда припёрся. Проще на мосту переночевать.

Он повернулся. Шагнул обратно. И тут же услышал за спиной:

— Вам помочь?

Девушка подошла, улыбнулась приветливо. Вытерла руку о штаны и протянула Пустоброду влажную ладошку.

— Мелисса.

— Пустоброд.

Девушка хихикнула. Окинула с ног до головы весёлым взглядом.

— Чем могу помочь, господин Пустоброд?

— Мне нужно переночевать. Одна ночь. Гостиница у вас есть? Комната, койка?

Он увидел, что девушка молчит, и добавил:

— Я заплачу, не проблема. И поесть бы неплохо.

Девушка ещё помолчала, словно сомневалась. Потом сказала, уже по-деловому:

— Идёмте за мной.

Она привела его в какую-то избу. Пустоброд думал: гостиница, но это, похоже, была местная администрация.

Внутри никого не было, но Мелиссу это не смутило. Она нырнула за стойку, извлекла снизу толстую книгу. Пролистала страницы, ткнула куда-то пальцем. Подняла на Пустоброда глаза.

— Вы вооружены?

Пустоброд молча продемонстрировал кольт и нож.

— У нас с этим строго, — сказала девушка. — Придётся сдать.

Пустоброд достал посылку, показал печать.

— Я курьер. С официальным поручением. Оружие — для самообороны. Сдавать не положено.

Девушка снова задумалась. Хмыкнула, посмотрела внимательно. Глянула ещё раз на пакет.

— Ну хорошо, господин курьер. Тогда мне потребуется ваше имя.

— Эрик. Меня зовут Эрик.

— Полное имя, пожалуйста. — Девушка уже записывала в книгу.

— Эрик… Морган.

— Отлично.

Она схватила какую-то бумажку. Быстро заполнила, шлёпнула печать. Протянула Пустоброду квитанцию.

— С вас три доллара. За постой.

Пустоброд положил на стойку серебряную монету. Девушка удивилась:

— Три доллара, сэр. Бумажных.

Пустоброд ткнул в монету пальцем и молча придвинул её к девице.

— Считайте это платой за… анонимность. Не хочу, чтобы про меня здесь болтали. Понимаете?

Девушка пожала плечами. Опустила монету в прорезь сейфа, выписала новую квитанцию. Протянула Пустоброду:

— Возьмите.

Пустоброд опешил. Уточнил:

— А… вы здесь работаете?

— Мы все здесь работаем. Идёмте.

— Куда?

— За мной.

Они вышли. Двинулись куда-то узкой улочкой, мимо курящихся труб и горящих окошек, застеклённых чем попало. Мимо промчалась стайка ребятишек. Прошла какая-то женщина с корзиной белья. Она бросила на Пустоброда взгляд, но спрашивать не стала. Кивнула Мелиссе и не спеша пошла дальше, покачивая полными бёдрами.

— Сюда.

Мелисса открыла дверь какого-то домика, пропустила Пустоброда внутрь. Провела через прихожую, кухню с печкой. Открыла покосившуюся дверь в маленькую комнатку с топчаном в углу.

— Здесь будете спать. Я принесу бельё и приготовлю ужин. Рукомойник во дворе, удобства там же. Завтра утром я ухожу на работу к девяти. Вы успеете собраться?

— Я… Что? — Пустоброд тупо уставился на Мелиссу. — Это ваш дом, что ли?

— Ну да, — пожала плечами Мелисса. — Где-то же надо вас расположить. Почему не здесь?

Чудики. Правильно их отец окрестил, когда с острова уходили.

— А… Вы меня не боитесь? Совсем?

— В Хоупе умеют за себя постоять, — спокойно ответила девушка. — А что, собираетесь что-то устроить?

— Да нет, просто… Почему к вам? Почему не к кому-то другому, покрепче?

— Потому что у меня есть свободная комната. — Мелисса пожала плечами, словно объясняла очевидное. — Потому что на бандита вы не похожи. А ещё потому, что если что-то выкинете, от наших вам не уйти. Вы, кстати, в курсе, что законы Харбора здесь не действуют? У нас автономия. Вы знаете, что такое автономия?

— Удивительно, что вы знаете, — буркнул Пустоброд.

— В школе хорошо училась, — улыбнулась Мелисса. — А вы голодный, потому и ворчите. Пирог с рыбой будете?

— Не откажусь.

Пустоброду стало неловко. Человек в дом пустил, а он себя ведёт как… рейдер неотёсанный.

Мелисса принесла холодный пирог, накрытый полотенцем. Пустоброд попробовал. И только сейчас понял, насколько проголодался.

— Вы не беспокойтесь, — сказал он, прожевав здоровенный кусок. — Я ничего такого не собираюсь. Просто спросил. Брякнул, не подумав.

— Я не беспокоюсь. — Мелисса положила на тарелку остаток пирога, придвинула его Пустоброду. — Вы ешьте, ешьте.

— А вы?

— Я не голодна. Поздно обедала.

— Ну уж нет.

Он решительно взял нож и разрезал кусок на две неровные половины. Себе взял маленькую, большую протянул Мелиссе:

— Я настаиваю.

Мелисса взяла кусочек. Пожевала, с интересом глядя на Пустоброда. Спросила:

— А вы откуда? Если, конечно, не секрет.

— Не секрет. С севера. Я живу в Бей-Сити, это на западе от Портленда. Вы знаете, где находился Портленд?

— Знаю, конечно. В школе мы учили географию.

— В Харборе?

— Здесь.

— Здесь? — Пустоброд поперхнулся. — У вас же…

— Маленькая деревня? — Мелисса улыбнулась. — Вы договаривайте.

— Простите…

— Ничего страшного, я понимаю. Кстати, в харборскую школу нас не берут. Да и местных учат вовсе не бесплатно.

— А у вас… бесплатно?

— У нас… иначе немного. Вам сложно будет.

Она встала и развела в печке огонь. Поставила чайник. От сытости Пустоброд разомлел.

— Всё-таки объясните. Что у вас за место такое волшебное.

— Да какое же оно волшебное? — Мелисса села, кутаясь в старый плед. — Обычное место. Просто живём по-другому.

— В Харборе вас не любят?

Мелисса покачала головой.

— Это из-за Рэя Дэвиса, нашего основателя. Всё случилось, когда Дуэйн умер. Первый Чиф.

— Я знаю про Чифа.

— Тогда вы должны знать, что Рэй был недоволен тем, что творилось в Харборе.

— Про это я тоже знаю, — кивнул Пустоброд. — Город основали вместе, а потом дорожки разошлись. Я был в Харборе… давно, проездом. Слышал эту историю, но не вникал. В Харборе говорят, Рэй Дэвис хотел стать Чифом. А потом, когда не вышло, решил править хоть бы и маленьким островком.

— Чушь, — поморщилась Мелисса. — И ложь. Рэй ушёл не потому, что хотел править. А потому что видел, что творится в городе. За Харбор воевали все. А вышло так, что достался он немногим. Понимаете?

— Не очень.

Мелисса вздохнула. Разлила по чашкам кипяток, добавила ложку ароматной травы. Пустоброд отхлебнул. Вкус напомнил Уилламину и Бена.

— Когда напал картель, Дуэйн и Рэй отбили атаку, а затем пригнали в город корабли. Про это вы знаете?

— Угу.

— Корабли должны были служить всем. Всему городу. — Мелисса отпила из чашки. — Этого хотел не Рэй, а сам Дуэйн Коул. Только вышло иначе: делёжка, грязь и убийства. Корабли достались немногим, они и стали хозяевами. Рэй протестовал. Говорил об этом на мостике, городском совете. Но его никто не слушал. На кону стояли очень большие деньги.

Пустоброд хмыкнул:

— Так всегда бывает. Ничего удивительного.

Мелисса грустно улыбнулась:

— Вот и Дуэйн так сказал, уже при смерти. Они тогда крепко поругались, и Рэй ушёл на остров вместе с теми, кто разочаровался в Харборе. Они запомнили тот урок с кораблями. Теперь у нас не так.

— А как?

— Общая касса. — Мелисса грела руки о чашку. — Управляем сообща, по жребию. Каждый, что может — то и делает. Я вот вас приютила. А плата деревне пойдёт.

— А себе что, не хочется? — удивился Пустоброд.

— А зачем? — пожала плечами девушка. — На жизнь мне хватает: деревня платит каждому. Сколько и кому — мы сами решаем. Можно, наверное, приворовывать… Только глупо. И перед людьми стыдно.

— Да вы прямо… красные, — удивился Пустоброд.

Мелисса нахмурилась. Отставила чашку.

— Не произносите здесь этого слова. Никогда. Рэй запретил. И людям оно не нравится.

— Почему?

— Потому что когда Нейтан Коул назвал Рэя «красным», тот разбил ему лицо. Рэй не красный. И мы не красные. Красные начали войну. Всё уничтожили. Из-за какого-то несчастного острова…

— Колд-Бей.

— Что?

— Остров так назывался, — объяснил Пустоброд. — На севере, у их границ. «Алеутский кризис», кажется. Я… в старой газете видел.

— Да какая теперь разница, — отмахнулась Мелисса. — Главное, что…

— Вы меня простите, — перебил Пустоброд. — Я, пожалуй, спать пойду.

Он поднялся. Шагнул было в комнату, но на полпути остановился. В груди закипало раздражение: на себя, на чудиков. И отдельно — на Мелиссу.

— Как у вас просто. — Он повернулся. — Мир, дружба, балалайка. Ну хорошо, в одной деревушке ещё можно. Только вот Пустошь, дамочка, — она побольше и пострашней. Это тут вы под крылышком Харбора устроились.

Мелисса вспыхнула. Хотела что-то ответить, но Пустоброд прервал её жестом.

— Не будем спорить. Завтра с утра я уйду. Благодарю за гостеприимство. И доброй ночи.

Мелисса молча встала и принялась убирать посуду. Пустоброд прикрыл дверь, лёг на топчан. Поворочался.

Странная деревня не шла из головы. «Хоуп». «Надежда». Название-то какое! Корабли. Рэй Дэвис. «Мы не красные». Да хоть зелёные!

Звякнула в раковине посуда. Зажурчала тонкой струйкой из ковшика вода.

Чёртова девчонка. Чёртова деревня. Чёртов пакет. Чёртов мир!

Завтра же он уберётся отсюда.

На этой мысли Пустоброд и уснул.

Глава 4

Глава 4 — Дым над заливом

Он проснулся ещё затемно. Одеваться не стал — так и спал одетым. Машинально проверил оружие, рюкзак. Всё на месте. Нетронуто. Можно уходить.

На кухне было пусто: Мелисса спала в соседней комнате. Тем лучше. Прощаться не хотелось от слова «совсем». Да и не вернётся он больше сюда, это точно. Он вообще на юг больше не вернётся.

Деревня уже проснулась: что с них взять, рыбаки. Кругом сновали люди, даже дети уже бегали. Пустоброд шёл молча, глядя прямо перед собой. Его провожали взглядами, но не подходили.

На мосту опять кто-то сидел. Не рыбак, не караванщик — бомжеватого вида старик. В выцветшем балахоне, босой, с длинными седыми космами. Сидя в проломе парапета, он смотрел на воду, свесив с края моста худые грязные ноги. Рядом лежала котомка и палка — то ли посох, то ли клюка.

Пустоброд не любил бомжей, даром что сам бродяга. Бомж — это дно. Тот, кто сдался. А Пустоброд не сдавался. Никогда.

Он опустил глаза. Хотел пройти мимо, но старик вдруг поднял голову.

— Тяжело, да?

Пустоброд остановился. Глянул на деда. Глаза у того были странные — светлые, почти белёсые. Как у слепого. Только он явно не слепой. Смотрел прямо, даже с вызовом немного. И слишком спокойно для бомжа.

— Чего тебе?

— Ничего. — Старик пожал костлявыми плечами. — Просто вижу. Устал ты. Надоело. Каждый день выживать. По ночам не спать. Понимаю.

— Ты кто такой?

— Никто. — Бомж улыбнулся беззубо. — Могу помочь, если хочешь. Увести. Туда, где всего этого не было. Ещё не было.

— Куда — туда?

— В прошлое. До Войны. — Он сказал это буднично, словно о погоде. — Проживёшь жизнь. Нормальную, человеческую. Состаришься, умрёшь в своей постели. В настоящей, с простынями. Помнишь, какие бывают простыни?

Пустоброд хмыкнул.

— Псих.

— Может, и псих, — не обиделся старик. — А может, и нет. Тебе решать. Но подумай вот о чём: ты ведь не живёшь — существуешь. Каждый день — до следующего. Каждую ночь — до рассвета. И так пока не сдохнешь. Какой в этом смысл?

— А в твоём прошлом — есть смысл?

— Смысл в том, чтобы утром не хвататься за оружие. — Старик указал на кольт. — В завтраке, который не нужно отбирать. В людях, которые не хотят тебя убить. Этого разве мало?

— А в будущее? Тоже можешь? — усмехнулся Пустоброд.

— Будущее строить надо, — вздохнул старик. — А никто не хочет. Ты же вот не хочешь?

— Да пошёл ты. — Пустоброд отвернулся и двинулся дальше.

— Зря, — донеслось вслед. Тихо, без обиды. — Все сначала отказываются. Потом жалеют.

Пустоброд не ответил: шагал, нервно теребя лямку. И лишь на середине моста остановился как вкопанный.

Проводник!

Он резко обернулся. Мост был пуст. Только чайки кричали над водой, да внизу, в заливе, тяжело разворачивался очередной рыбацкий баркас.

Пустоброд подбежал к пролому. Глянул вниз: не сиганул ли старик в воду. Никого. Неужели правда?..

Он ещё постоял, уставившись вниз. Тупо, невидяще. Мысли не шли. Вместо них нахлынула злость.

— А дети? — рявкнул Пустоброд в пустоту. — Мои, которые родятся? Я проживу, а они пусть горят? Пошёл ты, проводник. Сам беги в своё прошлое, понял?

Ему, конечно, не ответили, только ветер свистнул в проломах. Плюнув, Пустоброд подтянул рюкзак и пошёл дальше. Но ещё долго оглядывался. И ещё дольше — слишком долго — думал о простынях.

Было ещё рано, пришлось поболтаться по Харбору. Потолкался на оживлённой набережной, зашёл в пивную. Постоял у причала, наблюдая, как от Хоупа отгребают лодки. В заливе не рыбачат, тянутся к выходу в океан. Смелые.

Или придурки. А может, и то, и другое.

У причала он встретил нищего. Ещё один старик в оборванной, но чистой форме сидел на картонке, положив перед собой потёртую фуражку. На фуражке виднелась потускневшая эмблема: орёл, глобус и якорь. Морская пехота. Пустоброд сразу узнал.

Этот — не бомж. Солдат. Другое. Отец учил: своих не обходят. Пустоброд и не обошёл.

Он остановился. Достал из кармана мелочь, бросил в фуражку. Старик поднял глаза — серые, ясные. Улыбнулся щербатым ртом.

— Благодарю, сынок. — Его голос звучал хрипло и надтреснуто. — Редко кто останавливается.

— Служил?

— А то. — Старик усмехнулся. — С самого начала. Ещё когда тут ничего не было. Кроме развалин.

Пустоброд присел на корточки. Положил в фуражку купюру.

— Расскажи.

Старик помолчал. Потом заговорил — медленно, с хрипловатой одышкой:

— Мы пришли сюда почти сразу после Войны. Голодные. Оборванные. Бабы, дети. Думали — всё, кранты. А Коул сказал: будем строить. И мы строили. Руками, сынок. Голыми руками.

Он кивнул на канал, где разворачивался баркас. Со стороны океана входил буксир, толкая перед собой ржавую баржу. На ней громоздились контейнеры, какие-то тюки, укрытые брезентом. Мексиканский товар. Ценность. На севере так вообще с руками оторвут.

— Видишь, какие посудины ходят? А раньше тут лодка брюхом скребла. Мелко было, по пояс, мы два года канал долбили. Драгу из Энсенады притащили. Чинили на ходу, запчасти сами ковали. Думали — сдохнем. Не сдохли.

— А потом?

— Потом корабли пошли. Торговля. Деньги. — Старик погрустнел. — Мне не досталось. Куда уж мне. Нанялся на судно, к другу. Вместе в Энсенаду ходили. Потом друг разорился. Продал всё. А новый хозяин… Я его знал, воевали вместе. Попёр он меня, сынок. Вот так. Я работал, перебивался. Потом здоровье пошаливать стало: сердце. А кому я больной нужен? Коли тут молодых хватает?

Он горестно замолчал, отвернулся. Смахнул что-то со щеки.

— Коул, покойник, хотел ведь по-честному. Только не вышло у него. Одни жируют, другие вкалывают. Всегда так было. Всегда…

Пустоброд молча добавил пару купюр. Спросил:

— А почему не уйдёшь? В Хоуп, к примеру.

Старик покачал головой.

— Это мой город. Я его строил, здесь и помру. Semper Fi, сынок. Не бросают своих, если что-то не нравится.

«Semper Fi», девиз морпехов. «Всегда верен». У отца служили такие ребята.

Какая-то девица, не глядя, чуть о них не запнулась. Прошипела что-то про «попрошаек». Пустоброд в ответ глянул так, что девица побледнела и растворилась в снующей по набережной толпе.

— А правда, что Нейтан, Чиф ваш, с Рэем подрался?

— Сам видел, — кивнул нищий. — Нейтан ему говорит: мол, красный ты. И Хоуп ваш — колхоз, как у евразийцев. А Рэй ему за такое в рожу. Я, говорит, не красный. Просто не слепой. Ну, Нейтан в крик, про Америку, свободу. А Рэй говорит: я за Америку кровь лил, когда ты мамкину титьку сосал. И про свободу мне не заливай. Где она, свобода, для тех, кому в Харборе жрать нечего? И ушёл. И с тех пор в городе не появлялся.

— А дальше что?

— А дальше… — Старик вздохнул. — Скандал был, Нейтан чуть не блокаду ввести грозился. Потом утихомирился, остыл. Рэй — герой, а он его «красным». В общем, договорились. Торгуют помаленьку. Харбор к ним не лезет, они сюда. Такая история, сынок.

Часы на ратуше пробили девять. Пустоброд попрощался со стариком, кинул ещё пару монет и отправился к зданию мостика.

В этот раз Нейтан оказался на месте. Охранник был другой, Пустоброда пропустил без особых вопросов. Он зашёл, прошёл по коридору. Поднялся по лестнице на второй этаж. Постучал.

Нейтан оказался примерно таким, как он и представлял: крепкий лысеющий дядька средних лет, с тяжёлым подбородком и цепким взглядом. Поверх чистой рубашки — новенький кожаный жилет. Редеющие волосинки аккуратно расчёсаны.

На стенах были развешаны карты и пробковая доска с приколотыми записками. Низкий стеллаж заставлен папками, банками и какими-то коробками. Нормальный кабинет, рабочий. Не для понтов — для дела. У Гуннара такой же.

Чиф сидел за столом и что-то писал. Глянул на Пустоброда: быстро, оценивающе. Задержался глазами на пакете. Протянул руку:

— Давай.

Пустоброд отдал. Нейтан повертел пакет, глянул на печать. Хмыкнул. Достал из ящика нож, аккуратно вскрыл. Потом подумал и бросил коротко:

— Выйди.

Пустоброд вышел. Встал у двери. Подошла тётка с папками, постучалась, просунула голову. Нейтан рявкнул, так что тётка умчалась чуть ли не в слезах. Пустоброд хмыкнул, проводил её взглядом. Стучаться и сразу входить — привычка дурная. Его от этого отучили давно.

Прошло, наверное, с полчаса. Пустоброд переминался с ноги на ногу, считал минуты. Стоять надоело, но что поделаешь. Иногда нужно просто ждать. И не такое иногда приходится.

Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял Нейтан:

— Заходи.

Пустоброд ждал, что ему вручат пакет с ответным посланием. Но ничего такого не было. Не в этот раз.

— Передашь боссу, что мы подумаем, — только и сказал Чиф.

— Это всё?

Нейтан набычился, смерил гостя взглядом.

— А чего ты хотел? Благодарственного письма с печатью города? Обойдёшься.

— Мне ничего не требуется, — ровным голосом ответил Пустоброд. — Благодарю за приём. Я могу идти?

— Иди.

Пустоброд повернулся. Шагнул за порог. И тут же согнулся от сильного удара в живот.

Его повалили на пол. Скрутили. Вырвали рюкзак, кольт, нож. Обшарили профессионально карманы.

Двое. Здоровые, хваткие. Пустоброд не сопротивлялся. Бесполезно.

— Чисто, — сказал один: мускулистый, чернокожий, в разгрузке поверх чёрной футболки.

Нейтан кивнул:

— Поднимите его. И вниз.

Его стащили по лестнице. Затем по ещё одной — в подвал. Нейтан шёл рядом. На Пустоброда Чиф даже не смотрел.

А лихо он. Задержал, вызвал охрану. Может, по телефону, в Харборе есть и такое. А может, просто поджидали. Какая теперь разница.

Его усадили на стул. Стянули за спиной руки, смотали скотчем. Рюкзак положили на стол напротив. Там же встал Нейтан.

— Что это значит? — Пустоброд старался говорить спокойно, чтобы не обострять. Хотя куда уже обострять.

Нейтан усмехнулся, покачал головой. Провёл ладонью по лысине.

— Давно под Гуннаром?

— Какое это имеет значение?

— Имеет. — Нейтан взял рюкзак и взвесил его в руке. — Гуннар про тебя много чего писал. Надёжный, говорит. Проверенный. И кое-что интересное с собой таскает.

Пустоброд похолодел.

Нейтан кивнул охраннику. Тот взял рюкзак, вытряхнул содержимое. Консервы, сухая одежда, фляга. Потом достал нож, начал прощупывать швы. Будто знал, где искать.

Двойное дно отошло с сухим треском. На стол легло содержимое тайника.

— Ого, — тихо сказал Нейтан. — Это то, что я думаю?

Пустоброд молчал. В голове стучало: знал. Гуннар знал. И сдал с потрохами, тварь.

— Твой босс умеет делать подарки. Ты, кстати, тоже его часть. — Нейтан повертел находку в руках. — Только вот незадача…

Он опёрся ладонями на стол. Глянул — почти сочувственно.

— Моретти вышел на меня раньше. И предложил больше. Понимаешь?

Моретти. Всё-таки Моретти!

— Так что подарочек твоего босса я, конечно, приму. — Нейтан усмехнулся. — А вот сделка не состоится. Зато с тобой может состояться другая.

— Какая?

— Гуннар, — ласково сказал Нейтан. — Он всем мешает. Моретти, мне… Вернёшься, сделаешь дело — получишь всё, что Торсен обещал. И игрушку верну. И уйдёшь свободным.

— Нет.

— Нет? — Нейтан приподнял бровь. — Он тебя сдал, дурак. Со всеми потрохами. А ты его выгораживаешь?

— Я не выгораживаю. Но убивать не буду.

— Принципиальный, значит. — Чиф вздохнул. — Ладно. Посиди, подумай. Может, к утру поумнеешь.

В голове вихрем неслись мысли. Гуннар сдал. Что при таких раскладах вполне логично. В Пустоши и другие пустоброды есть, а Харбор один. И Энсенада одна. Хреново, очень хреново. И то, что сдал, и то, что узнал про тайник. Марти? Или нанял кого? Гуннар умеет играть вдолгую. Ай да Гуннар!

Он пошевелил затёкшими кистями. Попросил:

— Руки хоть освободите. Куда я денусь?

Чиф кивнул, щёлкнул пальцами. Скотч разрезали. Пустоброд сжал кулаки, потёр, морщась, запястья. Прислушался. Ему показалось, что наверху что-то тихонько простучало.

— Я могу работать на вас, — предложил он. — Мне всё равно некуда идти.

— Хорошее предложение, но нет, — улыбнулся Нейтан. — Мне нужны гарантии. Иначе ты либо сбежишь, либо предашь.

— А если убью Гуннара — не предам?

— Докажешь свою серьёзность. И потом, бродяг у меня вагон. — Нейтан картинно зевнул. — А вот убить Торсена можешь ты один. Другого он к себе не подпустит.

— Как я объясню своё возвращение?

— Что-нибудь придумаем. Например, что сбежал.

— А если правда сбегу?

— Ну и ладно. — Нейтан пожал плечами. — Игрушка твоя достанется мне. А ты будешь бродить по Пустоши, пока не сдохнешь. И ждать пули — от меня, Гуннара, или Койотов. За хорошие деньги они с радостью тебя найдут и выпотрошат.

Пустоброд лихорадочно соображал. Торсен — сукин сын, но убивать его против правил. В Пустоши после такого никто руки не подаст. Да и с души, если честно, воротит.

Север закрыт. Юг тоже. Остаётся восток, но это через Койотов и Техас. Можно, конечно, по Мексике: до Тампико, оттуда с пересадками кораблём до Флориды. Пассажиров в Техасе не трогают. Но по Мексике ещё надо пройти…

Чёрт!

И всё равно надо вырваться. Любой ценой. Наобещать с три короба. Потому что иначе…

— Я согласен.

Чиф кивнул, улыбнулся победно.

— Вот и хорошо. Детали обсудим за…

В дверь забарабанили.

— Открой, — кивнул охраннику Нейтан.

Дверь распахнулась, внутрь влетел стражник. Тот самый, коренастый, что встречал Пустоброда и Коннора на воротах. Рот открыт, глаза — с серебряный доллар. Потный, бледный, будто привидение увидел. И трясётся. Мать честная!

— Что такое? — нахмурился Нейтан.

— К-Койоты.

Снаружи снова донёсся дробный стук. Пулемёт! Даже несколько.

— Что — «Койоты»? — рявкнул Нейтан. — Яснее излагай! Денег хотят? Мы же в прошлом мес…

— Ничего они не хотят, — выдохнул коренастый. — Прут толпой. Сотни, может, больше. С техникой, с бронёй, чуть не с артиллерией. Это не набег, Чиф. Это война!

— А катера? — Нейтан схватил стражника за грудки. — Где катера, чёрт возьми?! И Томми со своими парнями?

— Ушли. — Коренастый сглотнул. — Как увидели Койотов — ушли. В залив, к океану. И катера, и Томми.

Нейтан отпустил его. Отступил. Побледнел, потом посерел.

Три ударных катера — главная сила Харбора на воде. И наёмники: хорошо вооружённые, оплаченные. Первые, кто вступает в бой, и первые же, кто сваливает, когда запахло жареным. С Койотами не воюют — себе дороже. Проще уйти и переждать.

— Сторожи его, — кивнул Нейтан чернокожему и выбежал. Второй охранник торопливо последовал за ним.

Чернокожий встал у двери, скрестил руки. В руках автомат, лицо каменное. Работает человек.

Снаружи грохотало всё громче. Пулемёты, крики, что-то рвануло.

Пустоброд посмотрел на стол. Рюкзак, нож, кольт. И то, что лежало в тайнике. Всё рядом. Только руку протяни. Если бы только не этот…

— Как тебя зовут? — спросил он.

Охранник не ответил. Только зыркнул — заткнись, мол.

— Слышишь, что там творится?

Молчание.

— Койоты весь город сносят. — Пустоброд говорил спокойно, почти дружески. — Думаешь, Нейтан вернётся? Думаешь, ты ему нужен?

Охранник оскалился. Но промолчал.

— Ты наёмник. Тебе платят за работу, не за смерть. — Пустоброд кивнул на потолок, где снова что-то громыхнуло. — А там сейчас смерть. И она сюда идёт.

— Заткнись!

— Нейтан сбежит первым. Он такой. А у тебя семья. Ведь есть же, правда?

Охранник стиснул челюсти. Глянул свирепо.

— Тогда подумай о них. Кому ты нужен мёртвый?

Наверху рвануло так, что с потолка посыпалось. Охранник посмотрел на дверь. На Пустоброда. Снова на дверь.

— Уходи, — тихо сказал Пустоброд. — Я тебя не видел. Ты меня не видел.

Секунда. Две. Три.

Чернокожий выругался сквозь зубы. Шагнул к двери. Обернулся.

— Удачи.

Пустоброд рванулся к столу. Закинул в рюкзак пожитки, нацепил кобуру. То, что было в тайнике, убрал в карман плаща. Не дай бог, если пригодится.

Теперь надо уходить. Срочно. С Койотами Чиф договорится, тут явно непонимание вышло. Постреляют и уйдут. Бизнес у них такой.

То, что это не бизнес, Пустоброд понял, лишь когда выскочил на улицу.

Ворота — те самые, сваренные из корабельной стали — лежали на земле, смятые, искорёженные. В проломе догорали остатки грузовика. Адская машина. Древний, но надёжный способ.

Вышки молчали, пулемёты бессильно задрали в небо стволы. Через перила со стены свешивалось тело. Ещё одно лежало внизу, в луже чего-то тёмного.

У стены, на коленях, стояла охрана. Человек десять. Руки за головой, лица опущены. Над ними — двое Койотов с автоматами. Один спокойно курил.

Где-то справа ещё огрызались. Кажется, здание таможни. Сколько их там? Пятеро? Десяток? Храбрые ребята. Но глупые.

Один из Койотов вскинул на плечо трубу, прицелился. Труба дёрнулась, в воздухе просвистело — и стена таможни брызнула кирпичной крошкой. Ещё один выстрел. Взрыв. Крыша просела, повалил густой дым. Стрельба стихла.

Пустоброд обомлел. РПГ?! Да ещё два выстрела подряд? Они же в Пустоши на вес золота. Вот это ничего себе!

По улицам метались люди — кто с оружием, кто без. Визжала какая-то баба, волоча за руку ребёнка. Промчался мужик в трусах, с дробовиком наперевес. Куда — он сам, похоже, не знал. Короткая очередь — и он ткнулся лицом в асфальт. Койоты тем временем не спеша расходились по Харбору.

Камуфляж, разгрузки, автоматы. На головах — пыльные банданы, у некоторых — старые армейские каски. На рукавах — нашивки: оскаленный койот на красном фоне. Пустоброд знал эту эмблему. Слишком хорошо знал.

В заливе дымил траулер: накренился и чадил, оседая на корму. Остальные суда спешно отваливали от причалов, толкаясь, цепляя друг друга бортами. С пирса прыгали в воду люди, пытаясь догнать уходящую баржу. Парочке удалось. Остальных пристрелили прямо в воде.

Никто больше не сопротивлялся, даже не пытался. «Шок и трепет», Койоты знают в этом толк. Нет больше Los Muertos, что дрались до последнего. Прогнил Харбор. Прогнил и рухнул.

Пустоброд вжался в стену. Огляделся. До моста в Хоуп — минут десять, если бегом. Если очень повезёт.

Раздалась автоматная очередь. Послышался чей-то крик. Пустоброд чертыхнулся и быстро высунулся из укрытия. Посмотрел — и замер.

Дальше по улице сгоняли народ в колонну. Мужчин, женщин, детей. Связывали руки, цепляли друг к другу верёвками. Какой-то мужик упал — его ударили ботинком в бок. Схватили за волосы, поставили, толкнули к остальным. Мужик дёрнулся, хотел что-то сказать. Кашлянул выстрел. Мужик осел, завалился на бок.

Рабы. Койоты торгуют рабами? Детьми?!

Пустоброд стиснул зубы. Осмотрелся внимательнее.

Через ворота не вариант, Койоты оттуда и пришли. На север, вдоль побережья — надо пробиваться через весь город.

Значит, всё-таки Хоуп. Через мост на остров, оттуда — лодкой на север. Или по второму мосту. Если он ещё живой.

Он скользнул в переулок. Узкий, заваленный мусором, воняющий гнилой рыбой. Зато пустой.

Дальше — вдоль стены склада. Пригнувшись, короткими перебежками. Но не спеша. Оглядываясь и прислушиваясь.

Впереди мелькнула тень. Пустоброд замер, вжался в угол. Мимо протопали двое Койотов. Его они не заметили.

Пустоброд выждал. Досчитал до десяти. Двинулся дальше.

За складами тянулся проулок. За проулком — дыра в заборе, он заметил её ещё утром. Машинально, по привычке. Он всегда такое замечал.

Он протиснулся в дыру. Оцарапал плечо, выругался беззвучно. Выбрался на задворки какой-то забегаловки. Пусто. Тихо. Только вдалеке — выстрелы и крики.

Мост был уже близко. Пустоброд видел его — серая бетонная полоса над тёмной водой.

Бежать. Надо бежать.

Но тут до слуха донеслись крики и возня.

Кричал ребёнок. Девочка. Пустоброд нашёл взглядом дом. Богатый, с красивым фасадом и сохранившейся довоенной мозаикой: улыбающийся дельфин, подбрасывающий носом мяч.

Он оглянулся на Койотов неподалёку. На мост. Выматерился и метнулся ко входу.

Снова раздался крик. Женский. И звук пощёчины.

— Заткнись!

Кричали сверху, со второго этажа. Пустоброд выхватил кольт и напружиненными ногами поднялся по лестнице. Дверь комнаты напротив была выбита. Пустоброд приблизился, заглянул внутрь.

В глаза сразу бросился висящий на стене медный якорь. Гильдия капитанов, член городского мостика. Теперь понятно, откуда роскошь. И всюду развешанные, довоенные ещё картины.

Девочка стояла напротив. Рядом — пузатый мужик с окладистой бородой. Отец. И двое Койотов — солдат с автоматом и второй: седой, с командирскими погонами.

Перед командиром, стоя на коленях, рыдала женщина — молодая красивая брюнетка. Её держали за волосы. Командир держал.

— Не трогайте нас… Пожалуйста! — всхлипывала женщина. — Я готова… Готова!

Девочка с ужасом наблюдала за происходящим. По бледному личику беззвучно текли слёзы.

— Мария, не надо, — попытался вмешаться мужик. — Я заплачу… сколько скажете!

Седой сделал жест. Молодой Койот подошёл к мужику и врезал ему прикладом в живот. Мужик охнул, согнулся. Девочка в голос зарыдала.

— Не переживай, мы скоро, — подмигнул ей командир.

Он рывком поставил женщину на ноги:

— Веди. Где тут у вас спальня?

Пустоброд потащил из кобуры кольт. Взвёл курок. Спросил тихим от бешенства голосом:

— Ты что творишь?

Командир подпрыгнул, развернулся. Молодой Койот вскинул автомат.

Раздался выстрел. Койот схватился за пробитое горло и рухнул. Стрелял Пустоброд хорошо. А главное, знал, куда стрелять.

— Ты кто такой? — начал приходить в себя командир. — Ты кто такой, я спрашиваю?

Он потянулся к кобуре. Пустоброд демонстративно взвёл курок. Седой замер.

— Вас генерал Кросс этому учил? — всё так же тихо спросил Пустоброд. — Отвечай, паскуда!

Седой побледнел. Прищурился, вгляделся внимательно.

— Ты?!

— Я.

Снова грохнул выстрел. Женщина вскинула руки и завизжала.

— Тихо! — рявкнул Пустоброд. — Ты! — Он ткнул в мужика. — Обыщи их. Оружие, патроны. И уходим. Живо.

Мужик закивал. Подбежал к трупам, принялся неловко обыскивать.

— Да не так! — Пустоброд поморщился. — Вот тут, смотри. И автомат мне отдай.

Мужик подчинился. Спустя пару минут обыск был окончен.

— За мной!

Они спустились по лестнице, рысью пересекли салон. Пустоброд высунулся на улицу. Зыркнул по сторонам. На выстрелы никто не обратил внимания. Койоты увлечённо грабили захваченный город, но до дома ещё не дошли.

— По мосту. Быстрее!

Они побежали: впереди женщина с девочкой, за ними мужик. Следом, замыкая, Пустоброд.

Ботинки стучали по асфальту, автомат бился о хребет. Каждое мгновение в спину могла прилететь пуля. Пустоброд шкурой это чувствовал и подгонял:

— Быстрее! Быстрее!

Мужик задыхался, потел. Но не жаловался: бежал как миленький.

У входа на островок сбивался в кучу народ: мужики с ружьями, пара женщин. Бабы-то здесь что делают? Но думать было некогда.

— Пропустите!

— Ты кто…

— Беженцы мы! — взвизгнула женщина. — Пожалуйста! У нас ребёнок.

Мужики посторонились. Пропустили. Пустоброд промчался через деревушку, выскочил на северный мост.

Обрушился. Давно. Не пройти. Проклятье!

Он метнулся к берегу, где как раз стояли люди. И Мелисса. Они что-то горячо обсуждали.

— Дайте лодку, — подлетел к ним Пустоброд.

Мелисса смерила его взглядом.

— Мы не можем.

— Я прошу вас, — жалобно протянул спасённый Пустобродом мужик. — Мы заплатим. Деньги у меня есть.

— Дело не в деньгах, — вмешался стоящий рядом рыбак: высокий тощий негр. — Дело в лодках. Постараемся вывезти хоть кого-то. Начиная с детей.

Пустоброд дико озирался. До соседнего берега — футов шестьсот. Можно вплавь. Он-то доплывёт.

Кто-то вцепился ему в штанину. Девчонка. На глазах у которой чуть не убили отца. И едва не изнасиловали мать.

Смотрит молча, исподлобья. В руках — плюшевый мишка. Самое дорогое из дома взяла. Дурёха.

Пустоброд взвыл. Схватил рыбака за грудки, затряс.

— Они уже идут! — проорал он. — Дайте лодку. За любые деньги!

Вокруг угрожающе загомонили. Рыбак вырвался, отскочил.

— О себе только думаешь, — прошипел он. — А остальные? Лодку нужно будет вернуть, это время. А если ты через весь залив плыть вздумаешь? Где её потом искать?

На берег тем временем приводили детей. Они жались к взрослым, смотрели испуганно и с надеждой. Точь-в-точь как смотрела на Пустоброда девчонка.

Твою же в бога душу!

Громко зазвенел набат. Кто-то крикнул: «Идут! Сюда идут!»

Народ задёргался, потянулся к южному входу. Пустоброд переглянулся с папой девочки.

— Тебя как звать?

— Джеймс. Капитан Джеймс.

— Оружие в руках держал, капитан Джеймс?

— Приходилось.

Пустоброд молча протянул ему кольт. Перекинул из-за спины автомат. Кивнул девчонке:

— Всё будет хорошо.

И со всех ног рванулся обратно.

По мосту шли. Отряд, человек двадцать Койотов. Впереди — командир. Плечистый, с длинными светлыми волосами, сплетёнными в косички. Автомат несёт небрежно, перед собой. Грогнак-варвар, мать его. Комиксов начитался.

Протолкнувшись через толпу, рядом с Пустобродом встала Мелисса. В руках она держала обрез из старой охотничьей двустволки.

— Ну что, по-хорошему будем, или по-плохому? — осведомился, подходя, командир.

Он остановился в десяти шагах. За ним подтягивались остальные — растянулись по мосту, лениво, без спешки. Взяли на прицел толпу.

Мелисса вышла вперёд. Обрез она держала стволами вниз — но уверенно, привычно.

— Проваливайте, — сказала она. Голос ровный, будто в порту торгуется за партию трески. — Здесь вам нечего брать. Здесь рыбацкая деревня.

Пустоброд покосился через плечо. Человек сорок, может больше. Мужчины, женщины, старики и старухи. Вооружены кто чем, один мужик сжимал в руках якорную цепь. Лица серые, челюсти сжаты. Боятся. Но пойдут до конца.

— Ребята, — сказал командир терпеливо. — Харбора больше нет. Защищать вас некому. Отдайте, что есть, и, может, разойдёмся.

— И без Харбора справимся, — раздался из толпы голос. — Переживём.

Кто-то нервно хохотнул. Кто-то передёрнул затвор. Командир перестал улыбаться.

Следом за Койотами по мосту подъехал армейский джип с пулемётом. Такой же был у Коннора. А может, это и есть джип Коннора.

— Что, твари? — ощерился командир. — Крутых из себя строите?

Он отошёл, махнул джипу. Ствол пулемёта развернулся, упёрся прямо в людей.

— Считаю до трёх, — равнодушно сказал командир. — Раз…

Пустоброд сунул руку во внутренний карман. Нащупал рукоять, сдвинул рычажок.

«Нельзя, — билась в башке мысль. — Это на чёрный день!»

А сейчас какой? Светлый?

— Два…

Нужно остановить их. Выиграть время. И рвать когти через залив на север, к Краун-Пойнт. Каждый сам за себя.

— Т…

Пустоброд выхватил оружие. Нажал на спуск. А дальше…

Мост вспыхнул бледным пламенем. Весь, вместе с асфальтом.

Джип полыхнул мгновением позже — от капота до турели. Затрещал, как попкорном, разрывающимися от жара патронами. Зачадил резиной, краской и топливом.

Койоты орали, сгорая как спички. Джип взревел — водила жал на газ, не понимая уже ничего. Машина дёрнулась, вскарабкалась на ограждение передними колёсами. Секунда — и она опрокинулась вниз.

Зашипело. Забулькало. Рванулся вверх столб пара. И наступила тишина.

Толпа отхлынула. Кто-то охнул.

— Это что? — тихо спросила Мелисса.

— Лазерник. Берёг для особого случая.

— Лазерник?

— Надо бежать, — перебил Пустоброд.

Он смотрел на противоположный берег. Койоты засуетились, забегали.

— В лодку! Быстро! — Он обернулся. Схватил за руку спасённую девчонку. Потащил.

— Как зовут?

— Лили.

— Всё будет хорошо. Дорогу. Дорогу!

Он вылетел на берег. Схватил лодку. Ему попытались помешать, но он выхватил лазерник.

— Пропустите девчонку. Я вернусь. Даю слово.

Чёрта с два он вернётся. Гори оно всё огнём. И лишняя лодка никого не спасёт. Слишком поздно.

Он вытолкал посудину на воду. Налёг на вёсла. Рядом, пыхтя, грёб капитан Джеймс.

Мать с девчонкой сидели на носу. Лежащий на севере Краун-Пойнт стремительно приближался. Ещё немножко… чуть-чуть…

Но не вышло. Не судьба.

На берегу терпеливо поджидали Койоты. Стоят вразвалочку, автоматы на плечах. Лыбятся. Кивают.

Успели, твари. Объехали. А может, заранее там встали. На случай, если кто побежит.

Один из Койотов опустил автомат. Прицелился небрежно, дал короткую очередь. На воде заплясали фонтанчики. Мария взвизгнула, прикрывая собой дочь.

— Сделайте что-нибудь!

Что тут сделаешь? Не разворачиваться же. Пустоброд заскрипел зубами, поднажал. Пока те, на берегу, не передумали.

Под днищем зашуршал песок, лодка ткнулась в берег и замерла. Пустоброда схватили, рванули с лавки, врезали под дых — хорошо, качественно. Повалили на землю и обыскали, уже второй раз за этот проклятый день. Поставили на ноги.

— Пош-шёл!

Их затолкали в джип. Хлопнули дверью. Тронулись, подпрыгивая по неровной дороге.

Мимо поплыли руины Краун-Пойнта. Одноэтажные домики, лужайки, школа. Неплохой райончик. Был. Пока не случились Три дня.

Они вернулись в Харбор. Проехали по разорённой площади, мимо набитых наживой и рабами грузовиков. Грузовики были харборские, те самые «федералы». Пустоброд поискал взглядом Коннора, но его нигде не было видно.

Дальше был мост. Джип ехал небыстро, словно глумился. Пустоброд старался не встречаться глазами с Джеймсом и его семьёй. Спаситель, твою мать… «Всё будет хорошо»!

На въезде в Хоуп валялись тела. Много тел. Джип проехал прямо по ним. Кабину лениво потряхивало.

— Закрой ей глаза! — рявкнул Пустоброд.

Мария спохватилась, закрыла личико дочки ладонью. Девочка не сопротивлялась. Не в этот раз.

Кругом полыхали хибары, кто-то истошно кричал. Обозлённые рейдеры прошли сквозь рыбаков, как горячий нож сквозь масло. Шансов у деревни не было. Даже одного на миллион.

Свернули на восточный берег. Выехали, остановились, хрустя галькой. Впереди большим полукругом стояли Койоты. И хоуповцы, пара дюжин.

Всего лишь пара дюжин…

— Выходи, — обернулся водитель. — Приехали.

Пустоброд вылез. Огляделся. Увидел Мелиссу: у камня, рядом с кучкой детей. Грязная, перемазанная кровью. Бледная как смерть.

Но живая.

А в центре стоял он: широкоплечий, крепкий, в выцветшей полевой форме. Широкие скулы, тяжёлая челюсть, прямой нос с горбинкой. На загорелом обветренном лице — холодные глаза. И шрам — глубокий, застарелый, во всю правую щёку.

Пятнадцать лет Пустоброд не видел этого шрама. И ещё столько бы не видеть.

Вообще бы не видеть!

Человек повернулся к нему. Осмотрел — медленно, с ног до головы. Широкий рот разъехался в подобие улыбки.

— Ну здравствуй, Эрик. Давно не виделись. Брат.

— Брат? — вскинулась Мелисса. — Какой ещё брат?!

В неё ткнули стволом. Джеремайя покосился на девушку — мельком, без интереса. Ему передали лазерник. Джеремайя повертел его в руках.

— Почти всё потратил. — Он посмотрел на индикатор заряда. — Своих пожёг. Как так? Тебе отец его для этого дарил?

— Вы мне не свои, — процедил Пустоброд. — Отец запрещал грабить. Запрещал торговать рабами. Забыли?

Он обвёл взглядом Койотов. Молодые, многих он не узнавал. Кто-то смотрел в ответ — нагло и с вызовом. Кто-то не выдержал, стушевался. Особенно те, кто постарше.

Джеремайя это заметил. Нахмурился. Выпятил челюсть, швырнул оружие к ногам Пустоброда.

— Забирай. Мне не нужен. А про законы — не тебе говорить. Ты сбежал. Я остался. Теперь я решаю.

— Я ушёл, потому что ты поднял бунт, — тихо сказал Пустоброд. — Я не хотел, чтобы люди резали друг друга.

— Ты сбежал, потому что трус, — перебил Джеремайя. — Ты и сейчас сбежал. Снова.

— Чего ты хочешь?

Джеремайя ответил не сразу. Отошёл на шаг, окинул взглядом согнанных к берегу хоуповцев. Задумчиво, как хозяин, осматривающий скот.

— Я тебя искал, — сказал он наконец. — Думал, не найду. А ты вон где.

Он подошёл ближе. Тронул ворот плаща. Провёл пальцем по ткани — медленно, бережно.

— Отцовский, — сказал он тихо. — Всё ещё таскаешь.

Он хмыкнул. Повернулся к своим.

— Я мог его убить. Но это мой брат. Отец учил: братьев не убивают. Не все помнят. Я помню.

Последнее он бросил в сторону Пустоброда.

— Отпустите его. И девку. И вот этих. — Джеремайя кивнул на капитана Джеймса с семьёй. — А ты иди, брат. Живи. За остальных не переживай. Я о них позабочусь. Отдельно.

«Отдельно». Пустоброд побледнел. Он знал, что это значит.

Он открыл рот. Хотел что-то сказать. Но его опередила Мелисса.

— Они ни в чём не виноваты! — крикнула, рванулась она вперёд.

Её оттащили, но она продолжала кричать. По разорванному рукаву потекла струйка крови, закапала на песок.

— Разбирайся с ним сам! При чём тут мы? Оставь нас в покое!

— Могу и оставить, — спокойно сказал Джеремайя. — Почему нет?

Он наклонился, поднял с земли лазерник. Бережно его отряхнул и, пристально глядя, вложил в руку Пустоброда.

— Убей её. Оставшимся зарядом. — Он кивнул на Мелиссу. — Сожги, как сжёг наших, и я всех отпущу. Кровь за кровь. Тогда честно. Даю слово.

Пустоброд стиснул потной ладонью рукоятку. Глянул на рыжую.

Секунда. Вторая. Третья.

— Что ты стоишь? — выпалила Мелисса. — Давай! Ну!

Она отошла подальше, встала у кромки воды. И смотрела… Страшно она смотрела.

Сердце колотилось, в голове царил хаос. Сволочь. Тварь. Он всегда был таким. Не отпустит. А может, отпустит. Какая разница. Какая, к чёрту, разница?!

Казалось, прошла вечность. Потом кто-то взял его за руку, вынул лазерник, вложил в карман плаща. Пустоброд повернулся. Джеремайя. Улыбается. Смахнул с плаща несуществующую пылинку. Сделал знак своим.

— Не надо! — прохрипела Мелисса. — Отдай ему! Пусть стреляет!

Джеремайя не ответил, лишь небрежно махнул рукой. Пустоброда с Мелиссой схватили. Потащили прочь. Швырнули в машину.

Пустоброд не сопротивлялся. Молчал. Он-то знал, что будет дальше.

«Отдельно».

Джип завёлся, рванул прочь с пляжа. Их вывезли из города на трассу — там, где сходились идущая на восток Восьмая и «Пятёрка». Высадили, сунув в руки рюкзак и пару фляг воды.

— Бывайте, — мрачно сказал водитель. — И молите бога, чтобы мы больше не встретились.

Он сплюнул на асфальт и шарахнул дверью. Джип заурчал. Развернулся. Уехал, обдав напоследок вонючим выхлопом. Скрылся за поворотом.

— Надо идти, — сказал Пустоброд. — Надо…

Он недоговорил. Мелисса тихонько охнула. Вцепилась ему в локоть. И принялась медленно оседать на асфальт.

Часть II

Часть II

Глава 5

Глава 5 — Дамба

— Что стоишь? — рявкнул Пустоброд Джеймсу. — Тащи её в тень! Взяли!

Осторожно подхватив Мелиссу, они перенесли её под бетонную эстакаду. Пустоброд вытащил из рюкзака одежду, скомкал, подложил девчонке под голову. Прислонил к губам флягу:

— Тихо, тихо. Попей.

Глаза Мелиссы закатились, она издала полный боли стон. Пустоброд пощупал ей лоб. Горячий. И не от солнца.

Он схватил Мелиссу за руку. Разорвал окровавленный рукав, обнажая рану. Плечо пробито. Слава богу, навылет. Но воспалилось. Схватила пулю, дурёха.

Он действовал на автомате, не думая. Вытащил из кармана рюкзака бутылочку. Плеснул на руки, протёр.

В ноздри шибануло спиртом: самогон, забористый, северный. Если надо — успокоит нервы. Или как сейчас. На все случаи, что называется.

Пустоброд плеснул на рану. Мелисса дёрнулась, зашипела.

— Держи ровно! — прикрикнул Пустоброд.

Джеймс кивнул, навалился, прижал Мелиссу к земле.

— Да не так! Приподними чуть-чуть!

Он тщательно промыл самогоном рану. Наложил чистый бинт, достал таблетку купленного у караванщиков пенициллина.

— Глотай! Ну!

Мелисса послушалась. Снова закрыла глаза.

— Не спать! — Пустоброд отвесил девушке пощёчину. Не сильную, но чувствительную.

Мелисса дёрнулась, уставилась на него мутным взглядом. Промычала: тяжело, неразборчиво.

— Материть меня потом будешь, — сказал Пустоброд уже спокойнее. — Мария, присмотри за ней, чтобы не заснула. Лили, помоги маме. Джеймс, на минуту.

Они отошли. Подальше, чтобы женщины не слышали.

— Ситуация хреновая, — начал Пустоброд без обиняков. — Здесь оставаться нельзя, Джеремайя может и передумать. Надо уходить. У вас есть родственники, друзья?

Джеймс испуганно затряс бородой. Никого у них нет, это ясно. Харборских не любят, дружбу с ними не водят. А родственников капитан давно себе бы под бок перетащил.

— Тогда расклад такой. — Пустоброд нахмурился. — На север мне соваться нельзя. На востоке — Койоты, мы даже до Техаса не дойдём. Можно обогнуть их, уйти к Нью-Йорку или Флориде через Мидуэст. Но Мидуэст — это ад. Я один-то с трудом пройду.

— А что там? — спросил Джеймс. — Мидуэст — это же просто степь? Равнина?

Пустоброд посмотрел на него с удивлением. Впрочем, чего удивляться. Джеймс — моряк. Его мир — побережье, залив, ну Мексика, может. А что творится в тысяче миль — откуда ему знать? Там, в глубине континента, и до Войны-то мало кто бывал из здешних. А уж после…

— Равнина, — кивнул он. — Была. От Скалистых гор до Великих озёр. Монтана, Вайоминг, Небраска — слыхал? До Войны там стояли пусковые, сотни штук. Их накрыли первыми. Города сгорели. Реки испарились. Осталась Пустошь. И ветер. Такой, что кожу с морды сдирает.

Он прервался. Сунул в рот травинку, пожевал.

— Ещё есть Мексика…

Но Мексика тоже не вариант. Ей не досталось так сильно, как Штатам — у евразов с ней счётов не было. Но до Войны её затянули в «Суперблок». Формально — союзники. На деле — колония. Американские базы, корпорации, марионеточное правительство. Армию распустили, полицию переподчинили. Когда Штаты рухнули, Мексика рухнула следом. Банды, грязь, кровь. Пострашнее атомной бомбы.

Да и слухи ходят дикие. Что картели поделили страну и правят — со своими армиями, валютой, законами. Что гонят людей в шахты и на плантации, хуже Техаса, потому что в Техасе хоть какой-то порядок, а тут — без шансов. Поговаривали, что Мехико вымер: двадцать миллионов без воды и еды, и что творилось в первые месяцы — лучше не думать. Сейчас, говорят, там пусто. Или не пусто, но проверять охотников нет.

Есть, конечно, сама Энсенада, там, говорят, более-менее порядок. Но что творится на деле — поди разберись. Да и не возьмут они пришлых. Или возьмут, а потом сдадут картелям.

Он посмотрел на жалкого, растерянного Джеймса. На лежащую у дороги Мелиссу и склонившихся над ней Марию с Лили. Он начал закипать. Хотел уже съязвить про свалившихся на голову попутчиков, но тут Джеймс вдруг сказал:

— Нам надо спрятаться.

— Да ладно, Шерлок. — Пустоброд презрительно усмехнулся. — И как же я сам не догадался?

— Есть место. Далековато, но есть, — настаивал Джеймс. — Миль сорок, мой садовник был оттуда.

— Что за место? — подобрался Пустоброд. — Название?

— По-моему, Дамба. — Джеймс отчаянно наморщил лоб. — Я к ним ездил, сыр брал козий на пробу. Сырок так себе, а парень хороший. Работящий…

— Не отвлекайся!

— На юг по «Пятёрке», потом по Девяносто четвёртой на восток, — быстро заговорил капитан. — Можно пойти по Восьмой, оттуда свернуть, но…

— Никакой Восьмой, — отрезал Пустоброд. — Не хватало снова напороться на Койотов. Сорок миль, говоришь? — Он потёр щетину. — Дамба…

Если Мелисса оправится, можно доскакать. Три, четыре дня — главное, уйти подальше от «Восьмёрки». А если нет…

Мелисса оправилась к вечеру. Молодая, крепкая, плюс подействовал антибиотик. Она порывалась встать, но Пустоброд не дал. Неподалёку от шоссе нашлась заброшенная заправка — бетонная коробка с выбитыми окнами и ржавыми колонками. Пустоброд выломал дверь, уложил Мелиссу на неё как на носилки. Ночевать придётся здесь, это ясно. И лучше схорониться. Чтобы, если что, не увидели с трассы.

Ночь прошла тревожно — ни костра, ни горячей еды. Пустоброд выдал «отряду» консервы — по полбанки на брата. А дальше сидели, привалившись к стенам и прислушиваясь. Кольт и лазерник с оставшимся выстрелом лежали по правую руку — только протяни.

От Харбора несло дымом и кислой гарью. Несколько раз стреляли, потом что-то взорвалось. Мелисса спала плохо, вздрагивала, стонала. По шоссе на восток несколько раз промчались Койоты.

Рано утром, когда всё стихло, Пустоброд растолкал сонных попутчиков. Поменял Мелиссе бинты, дал напиться Лили. Шоссе накрывал густой туман — отличный шанс уйти незамеченными. И значит, надо поторапливаться.

— Идти сможешь?

Мелисса кивнула. Встала, придерживаясь за стенку. Сделала пару неверных шагов.

— Тогда пошли.

Они двинулись на юг по Пятой. Мелисса ковыляла, опираясь на плечо Пустоброда, Мария вела за руку Лили. Джеймс шёл замыкающим — бледный, молчаливый, с ножом Пустоброда на поясе. Ничего он им, конечно, не сделает, но хоть крик поднимет.

Туман рассеивался. Из белёсой мути проступал мёртвый город.

От Сан-Диего не осталось почти ничего. Военные базы, залив, порт, центр — всё было сметено и сплавлено в одну бурую массу. Тут и там гнилыми зубами торчали скелеты чудом сохранившихся зданий. Жутковатое зрелище. Даже по меркам Пустоши — депрессивное.

Справа угадывалось пространство бывшего аэропорта. Оплавленная, растрескавшаяся, поросшая бурым кустарником полоса. Куски алюминиевой обшивки, вдавленные в землю, как фольга. Обломки каких-то построек.

Лили завертела головой. Мария попыталась прикрыть ей глаза, но девочка вывернулась.

— А что тут было? — спросила она тихо.

— Аэропорт, — ответил Пустоброд, не оборачиваясь.

— Где самолёты стоят?

— Где стояли.

— А они правда летали? Мне мама рассказывала.

— Летали.

— А почему перестали?

— Потому что некуда больше летать.

Лили хотела спросить что-то ещё, но Мария прижала её к себе и тихо сказала: «Не надо, малышка. Не сейчас».

Они миновали то, что когда-то было центром миллионного города. Кругом торчали обломки стен, куски перекрытий и скрученная в узлы арматура. Асфальт вспучился и оплавился, местами превратившись в стекловидную корку. Тысячи машин вросли в эту корку — сплющенные, обгоревшие, неузнаваемые.

От залива тянуло тухлым. Там, где стояли пирсы и доки, простиралось месиво из ржавого металла и камня. Из спокойной воды торчали остовы давно затонувших кораблей. Стояла мёртвая тишина, прерываемая лишь криками чаек.

Пахло пылью, нагревающимся камнем и чем-то кислым и металлическим. Мелисса кашлянула, прикрыла ладонью рот. Пустоброд покосился на неё, но промолчал. Задерживаться тут не стоит.

— Не опасно здесь? — спросил вполголоса догнавший Джеймс.

Пустоброд покачал головой:

— Тут нечего жрать и негде жить. Прятаться тоже негде.

— Лили устала. — Джеймс озабоченно посмотрел на дочку. — Да и Мелисса…

— Знаю, — буркнул Пустоброд. — Не слепой. Но караванов тут нет. И долго ещё не будет.

— Миль через пятнадцать Индиан-Спрингс, — подсказал капитан. — Там стоянка караванщиков. И отдохнуть сможем.

— Не пройдём мы столько. Лили устала, Мелисса тоже едва на ногах стоит. Выйдем из города — надо искать место для привала. И для ночёвки. Сегодня дальше уже не пойдём.

К вечеру мёртвый центр остался позади. Пригороды выглядели получше — не оплавленные, просто разрушенные. Обычная Пустошь: стены без крыш, крыши без стен. Кое-где даже зелень пробивалась.

Заночевали в маленькой церквушке — одной из многих, разбросанных вдоль шоссе. Крыша провалилась, витражи давно вынесло ударной волной, в стене зияла трещина в ладонь шириной. Но алтарная часть уцелела — четыре стены и потолок. Сойдёт.

Лили с Мелиссой уснули почти сразу. Мария отошла в сторонку. Зашептала, склонив голову. Сотворила рукой какой-то жест.

— Чего это она?

— Молится, — объяснил Джеймс. — Богу.

— Зачем? — искренне удивился Пустоброд. — Всё равно же не поможет.

— Кто её разберёт, — пожал плечами капитан. — Она, знаешь, детей шибко хотела, да не получалось. Переживала страшно, в религию ударилась. И знаешь, что?

— Что?

— Говорит, как бога попросила, так Лили и забеременела. — Джеймс помолчал. — Я не верю, конечно. Но чего с бабой спорить.

Он с любовью посмотрел на дочку, спящую у него на коленях. Погладил по голове, улыбнулся. Папаша.

— Спасибо, — сказал он вдруг. — За то, что спас. Вытащил.

Пустоброд грустно крякнул и отмахнулся. Этих спас, а других, выходит, приговорил. Койоты, правда, их бы всё равно не пожалели. Но не будь там Пустоброда, Джеремайя бы так не взбесился.

— Эрик, — сказал Джеймс осторожно. — А ты, выходит, из Бункеров? И генерал Кросс тоже?

— С чего ты взял?

— Лазерник, — напомнил Джеймс. — Джеремайя сказал, тебе генерал подарил.

— Ты ещё болтать об этом вздумай! — прошипел Пустоброд в темноту. — И про лазерник, и про всё остальное.

— Ладно, ладно, — стушевался Джеймс. — Просто про Кросса давно говорили…

— Вот кто говорит, у того и спрашивай, — отрезал Пустоброд. — А генерал — мой отец, понял? Нечего про него выдумывать. Бункеры…

Джеймс замолчал: то ли испуганно, то ли обиженно. Ну и чёрт с ним. Переживёт.

Пустоброд лёг на пол, подложил под голову рюкзак. Сон сначала не шёл. А затем Пустоброд снова очутился в горах.

Бег — стремительный, отчаянный, через камни, через русло пересохшего ручья. Спотыкаясь, рискуя переломать лодыжки. Ловя ртом прохладный утренний воздух.

— Быстрее, Эрик. Быстрее!

Отец рядом. И не рядом. Он раздвоился. И один из них сейчас погибнет.

Долина. Они успели в неё спуститься. И сразу рокот. Взрыв. Дрожь земли.

Вдалеке — гора. Она стонет, проваливается, оседает. Выбрасывает, выплёвывает в предрассветное небо груду пыли. И замирает: развороченным километровым кратером.

Там, в этом кратере, погиб отец. Эрик плачет, размазывает по чумазому лицу слёзы. Но рядом — другой отец. Он тащит, что-то говорит. И нет времени горевать. Ни на что нет больше времени.

Его толкнули в плечо. Пустоброд распахнул глаза, вскочил, выхватывая кольт. Стоящая рядом Мария отпрянула.

— Доброе утро…

Она куталась в захваченную из дома шаль. Лили всё ещё спала: Джеймс накрыл её своей курткой.

Пустоброд выглянул в окно. День уже был в самом разгаре. Он цыкнул, ругнулся: про себя и на себя. Это ж надо было так разоспаться.

— Почему не разбудили раньше?

— Я не знала, — пролепетала Мария. — Мне показалось, вы очень устали.

Пустоброд крякнул с досады. Поднялся, выглянул осторожно через дверной пролом.

Бывший пригород тянулся во все стороны — одноэтажные домики с провалившимися крышами, заросшие бурьяном дворики, покосившиеся заборы. Кое-где стены ещё стояли, но большинство домов осело, вросло в землю, превратилось в невысокие холмики из штукатурки и гнилого дерева. По растрескавшейся улице, прямо через асфальт, пробивались кусты — жёсткие, колючие, выгоревшие на солнце. На ржавом почтовом ящике сидела ящерица и лениво грелась.

Пусто. Мёртво. Спальный, мать его, район.

Таких мест по всей Пустоши — тысячи. Пригороды, посёлки, городки. До Войны в них жили миллионы: в одинаковых домиках с одинаковыми лужайками. Ездили на работу, возили детей в школу. Сытая, устроенная жизнь.

Только вот держалась та жизнь на ниточках: вода по акведукам, еда из супермаркетов. Свет из розетки.

Ниточки оборвались в первый же день. Акведуки разнесло боеголовками, магазины опустели за считаные часы. Электричество пропало и больше не вернулось. А без этого домик с лужайкой — просто коробка посреди пустоты. Ни воды, ни еды, ни защиты.

Ничего.

Люди быстро смекнули, что так не выжить. Ушли — к побережью, к рекам, возвели укреплённые города. А пригороды остались стоять — никому не нужные, медленно врастающие в землю. Брошенные.

Памятник старой жизни. Которая больше не вернётся. Или дурной человеческой беспечности. Тут как посмотреть.

Он не мог понять тех людей. Не мог простить. Не за Войну даже, нет — люди всегда воевали, воюют и сейчас. Но сейчас воюют, чтобы выжить. Грабят, чтобы не ограбили тебя. Такая нынче жизнь — собачья, волчья.

А тогда? За что грызлись тогда?

Отец рассказывал, как всё началось. Остров Колд-Бэй к востоку от Аляски. Красные могли ударить ракетами, пришлось размещать там радарную станцию. Красные разозлились, прислали флот, остров заблокировали. А дальше случился Алеутский кризис, отец даже старую газету показывал. Пытались договориться, да евразы говорить не хотели.

Они потопили американский эсминец, Штаты пустили на дно пару подлодок. И всё. И случились Три дня.

Вроде всё понятно, и всё равно ни черта не понятно. Зачем евразам тот остров? Что они вообще за люди такие — евразы?

Отец говорил — сумасшедшие. Хотели весь мир переделать. Чтобы всё поровну, чтобы ни бедных, ни богатых. Поотбирали у всех, поделили. Кто не согласен — в лагеря. Как рабов.

Но ведь не сходится!

Рабы не побеждают в войнах. А евразы разбили нацистов — тех самых, что полмира на колени поставили. А потом, оставшись с голыми задницами, строили подлодки. Ракеты. Космические корабли.

Пустоброду запомнилась фотография в старой, купленной по случаю книжке. Молодой улыбчивый парень в скафандре. Не похож на сумасшедшего. Не похож на раба. Он полетел в космос первым. Первым! Это уже потом Штаты свою «Вирго» на Луну отправили.

Пустоброд видел рабов. И знал, что они так не смогут. Хоть убивай их, хоть что с ними делай. Рабы на то и рабы: тупая, безвольная, опустившаяся скотина. Хуже скотины. Потому что были людьми.

Нет, тут что-то другое. Только вот что — Пустоброд не знал. И спросить было некого. Отец давно умер, а другие… Другим и дела нет.

Он посмотрел на Мелиссу, спящую на тонком матрасе-«пенке». Тихонько потряс её за плечо:

— Просыпайтесь, ваше величество.

Та что-то пробормотала во сне. Почмокала губами. И вдруг резко вскинулась, словно от кошмара.

— Где я?!

— Тихо, тихо. Свои.

Пустоброд говорил мягко, спокойно. Девчонка и так вчера натерпелась.

Уже приходя в себя, Мелисса оглянулась. Встретилась взглядом с Марией. С Джеймсом. Потом издала гортанный, похожий на рыдание звук. Схватила Пустоброда за руку. И прервалась, увидев Лили.

Девочка сидела в углу, подобрав под себя ноги в разодранных колготках. Смотрела молча, напряжённо, словно едва сдерживалась. Пустоброд нутром чуял нависшую истерику — словно тоненькая плотина сдерживала огромный напор. Хреново, если прорвётся. Надо идти, а после истерики идти уже не смогут.

И Мелисса шестым чувством это поняла. Придавила рвущийся изнутри крик. Вымучила улыбку, подмигнула Лили, показала ей большой палец.

— Всё окей.

Затем повернулась к Пустоброду. Сказала спокойно, по-деловому:

— Бинты бы надо поменять.

Наскоро позавтракав, двинулись дальше, проходя милю за милей. Туман рассеялся, сверху припекало солнце. Солнце злое в этих широтах. Оно сейчас везде недоброе.

Пустоброд шёл спокойно, размеренно. Экономил силы. Мелисса шла следом — тяжеловато, изредка морщась, но сама. От помощи отказалась — Пустоброд предлагал. Хотела взвалить на себя часть поклажи. Пришлось прицыкнуть.

Девяносто четвёртое шоссе тянулось, петляя, на восток. Кругом — пустота, бурьян и тишина. Справа и слева — всё те же мёртвые пригороды, медленно врастающие в рыжую калифорнийскую землю.

Лили устала и капризничала. Мария взяла её на руки. Пустоброд уже собирался скомандовать привал, когда заметил на обочине автобусную остановку.

Бетонная скамейка, ржавый навес — типичная, каких тысячи. Козырёк просел, одна из стоек подломилась. Под навесом скопился мусор: битое стекло, труха, какие-то тряпки. Пыль и запустение.

— Привал, — скомандовал Пустоброд. — Десять минут.

Мария благодарно опустила Лили на скамейку. Мелисса тяжело опустилась рядом. Закрыла глаза.

Пустоброд достал флягу, отхлебнул. Огляделся. Спокойно, тихо, пусто. Ни души на сотни ярдов. Только ящерицы да цикады.

Он сел на край скамейки. Полез в рюкзак за галетами — и тут кое-что заметил.

В углу остановки, под скамейкой, среди мусора лежала аккуратно свёрнутая газета.

Пустоброд не сразу понял, что не так. Потом понял.

Газета была новой.

Не истлевшей, не выгоревшей, не расползающейся в руках. Бумага белая, чуть пожелтевшая по краям — как будто полежала пару дней, а не пятьдесят лет.

Он поднял её. Осторожно, двумя пальцами. Развернул.

Крупные чёрные буквы на белом: «Сан-Диего Юнион Трибьюн». Ниже — дата. Вторник. Три дня до Войны.

На первой полосе красовалась фотография моря. Набережная, пальмы, люди в шортах и солнечных очках. Заголовок: «Бабье лето: +87°F, рекорд для октября». Ниже, помельче: «Падрес проиграли серию: болельщики требуют отставки тренера». Ещё ниже — реклама. Машины, телефоны, какой-то ресторан.

Пустоброд перевернул страницу.

«Президент выступит с обращением к нации в связи с Алеутским кризисом». Рядом — карта. Аляска, острова, пунктиром — зона блокады. Фотография авианосца. Мелким шрифтом — «На Колд-Бэй по-прежнему остаётся оперативная группировка ВМС…»

Ещё страница. Объявления. «Требуется няня, двое детей, район Ла-Хойя, $18/час». «Продаётся дом, 4 спальни, бассейн, гараж на два авто. Мишн-Хиллс». «Йога для начинающих, первое занятие бесплатно».

Интересно, что такое «йога»?

Последняя страница. Прогноз погоды на неделю. Среда — солнечно, +84. Четверг — солнечно, +81. Пятница — переменная облачность, +79. Суббота…

Пустоброд долго смотрел на прогноз. На ровный ряд маленьких нарисованных солнышек.

— Эрик?

Он вздрогнул. Мелисса стояла рядом, смотрела через плечо.

— Что это?

— Газета.

— Вижу, что газета. Откуда?

— Здесь лежала. Под скамейкой.

— Она же…

— Новая, — закончил за неё Пустоброд. — Я знаю.

Подошёл Джеймс. Глянул на газету, побледнел. Потянул к себе, уставился на первую полосу.

— Господи Иисусе, — прошептал он. — Это же… Это…

Пустоброд вспомнил старика на мосту. И рассказы караванщиков, что бомбы разворотили не только землю, но и время. Истончился, мол, мир, истрепался. Вот и лезет через трещины… всякое.

Сначала старик, потом газета. Странные тут места. Нехорошие. Отец бы сказал: не слушай баек. Бомбы — это физика. Взрыв, радиация, ударная волна. Ничего мистического. Тем более что ни один из рассказчиков не смог ничего предъявить. Только руками разводили — было, мол, да сплыло. Куда — не ведают, может, украли. Пустоброд в ответ только ухмылялся.

Мария подошла, заглянула. Перекрестилась, покачала головой. Ничего не сказала — и без слов было ясно, что она думает. Знамение. Послание. Божья воля.

— Ладно. — Пустоброд сложил газету. Сунул в рюкзак. — Хватит пялиться. Привал окончен.

— С собой берёшь? — спросила Мелисса.

— А ты бы бросила?

Двинулись дальше. Молча. Каждый думал о своём. Мария шептала молитву. Джеймс то и дело оглядывался на остановку, словно ждал чего-то. Мелисса шла, закусив губу, смотрела прямо перед собой.

На подходе к Индиан-Спрингс сделали ещё один привал. Пустоброд подозвал Мелиссу, проверил плечо, перебинтовал оставшимися бинтами. Рана заживала. Хорошо. Можно немного отдохнуть.

Он опустился на землю у запылённой стены полуобвалившегося дома. Вытянул, кряхтя, гудящие ноги. Сунул руку в рюкзак — за газетой. И не особо удивился, когда ничего не нашёл.

Сама пришла — сама ушла. И правильно. Нечего ей тут делать — в чужом, страшном, выжженном боеголовками времени.

До Индиан-Спрингс добрались без приключений, так никого и не встретив. Джеймс предложил остаться на ночь, но Пустоброд идею зарубил — опасно. Джеремайя мог и передумать, а у Койотов кругом немало стукачей. Особенно теперь, когда Харбор под ними. Так что — нет, никаких ночёвок.

Караванщиков он перебирал быстро, но осторожно. Присматривался, принюхивался, да не носом — чутьём. Слишком мутный. Слишком весёлый. Слишком нервный. Слишком… никакой. С этим особо аккуратно, пройти мимо, ничего не обсуждать. «Никакие» — самые опасные, быть таким — навык, что годами куётся. Другие не понимали. Пустоброд понимал.

Наконец он нашёл, что искал. Пара, муж и жена, в годах. Угрюмые, потрёпанные. Пуганые. Это хорошо, что пуганые. Значит, Пустошь знают. И болтать не будут. Пуганые к Койотам не пойдут. Пуганые рейдеров за сотню миль обходят.

— Куда? — только и спросил мужик.

— До Потреро. Миль двадцать отсюда.

— Потреро… — хмыкнул дядька. — Ну, Потреро — так Потреро. Только я с заездом в Дамбу. Учтите.

— Идёт.

План был простым — на Дамбе с каравана не спрыгивать. Доехать до лежащего восточнее Потреро, а оттуда пехом вернуться в пункт назначения. Муторно, конечно — через бурелом ломиться. Но так меньше шансов, что сдадут.

Немного беспокоила Мелисса, но Пустоброд знал, что она дойдёт. Девушка крепкая, выздоравливает. Ничего с ней не будет.

Но тут внезапно захворала Лили.

Температура у неё скакнула почти сразу, как выехали со стоянки. Она лежала в фургоне — вспотевшая, несчастная, разметавшаяся. Бормотала что-то, уставившись в брезентовый потолок мутными глазами. Звала маму.

Мария места себе не находила. Поминутно спрашивала — что делать. Просила таблетки. Пустоброд не дал.

— Не помогут они, — мрачно сказал он, ощупывая лоб. — Тут другое что-то. Вирус, похоже.

Он нашёл где-то кусок ткани. Смочил водой из фляги. Сунул Марии:

— Лоб ей протирай. Будет легче.

Та послушно кинулась выполнять. Хоть отстала. Делом занялась.

Так и доехали до Дамбы. А дальше не получилось. Потому что в фургон сунулся караванщик.

— Это чего у вас тут?

Увидев больную Лили, он отскочил. Вернулся, зажимая рот старым, запылённым респиратором.

— А ну, выметайтесь!

— Ты чего? — возмутился Пустоброд. — Мы до Потреро договаривались.

— Мне больные не нужны. — Караванщик порылся в кошеле, швырнул на землю деньги. — На, забирай половину. До Дамбы вас довёз, а дальше сами.

Пришлось подчиниться. Вылезли из фургона, аккуратно положили Лили на «пенку». Караван тут же тронулся, взметнув облако пыли. На прощание жена караванщика окатила их гневным взглядом.

— Козлы, — угрюмо сказал Джеймс. — Только о себе думают.

— А кто-то по-другому? — огрызнулся Пустоброд. — Ты, что ли, когда за стеной красиво жил?

— Хватит, — поморщилась Мелисса.

Придерживая плечо, она привалилась к ржавому указателю. Пустоброд машинально прочёл: «Плотина Барретт». Что-то довоенное. Не слышал.

Плотина перегораживала ущелье — старая крепкая бетонная дуга от скалы до скалы. Потемневшая, в потёках и трещинах, но целая. Строили на совесть.

Водохранилище пересохло — давно. Осталась каменная чаша, рыжая, пыльная, с белёсыми разводами на склонах — дотуда когда-то доходила вода.

На бывшем дне, вразнобой, как грибы после дождя, стояли домишки. Кривые, косые, слепленные на живую нитку. Зато заборы отличные. И много. Из колючей проволоки, из досок, из ржавой сетки-рабицы. Сразу видно — делали на совесть. Ни чужих не любят, ни друг друга не жалуют.

Кругом — нищета. Тощая скотина, дышащие на ладан огородики. Из ценного — только вода, сочится струйкой из заклиненного водостока. Который за столько лет не сподобились перекрыть.

Внизу, у подножия плотины, вода собиралась в лужу. Мутную, рыжеватую, с глинистыми берегами, истоптанными десятками ног. К луже вела тропинка — утрамбованная, голая. Рядом стояли вёдра, канистры, какие-то бидоны. Две женщины черпали воду, поглядывая на чужаков. Где-то хрипло лаяла собака.

— Весело, — подытожила Мелисса.

Пустоброд промолчал. Глянул на Лили, которую Мария взяла на руки. Девочка затихла, уткнувшись маме в шею. Щёки красные, глаза закрыты. Дышит часто и мелко.

— Нужна крыша, — сказал Пустоброд. — И кто-нибудь, кто в травах разбирается.

— Здесь? — Джеймс обвёл взглядом посёлок. — Тут за стакан воды горло перережут.

— Тогда заплатим. — Пустоброд поднял рюкзак, закинул на плечо. — Пошли. Здесь всё равно делать нечего.

Они спустились по разбитой дороге к ближайшему дому. Пустоброд постучал. За забором тут же взвился пёс. Залаял, завыл — протяжно и гулко.

— Тихо, Псина. Тихо!

На крыльцо вышел хозяин — сморщенный, как изюм, и худой, как жердь. Драные штаны, застиранная футболка. В руках — ржавое, старое ружьишко.

— Чего надо?

— Переночевать, — как можно дружелюбнее сказал Пустоброд. — А вообще — снять какой-нибудь угол.

Старик окинул их взглядом. Задержался на Мелиссе. На Марии с Лили. Ощерился.

— Больная, что ли?

— Простуда, — соврал Пустоброд. — Температура.

— Тогда валите. — Старик сплюнул. — Нету мне дела до ваших простуд.

— Я заплачу. Серебром.

Пальцы на ружьишке дрогнули. Глазки блеснули — быстро, жадно. Но тут же потухли.

— Нет. Мне тут ещё заразы не хватало.

— Послушай, отец…

— Я тебе не отец. — Старик шагнул назад, к двери. — И стрельну, если не уйдёшь. Считаю до трёх.

Не стрельнёт. Пугает. Однако спорить — только время тратить. И внимание привлекать.

— Ладно. — Пустоброд поднял руки. — Уходим. Только скажи: есть тут кто-то, кто лечить умеет? Травы, припарки.

Старик помолчал. Снова шикнул на пса. Наконец буркнул:

— Ведьма. По тропке вниз, за ручьём. Крайняя хибара, где бочки ржавые. Она всех берёт. Дура старая.

— А переночевать?

— У неё и ночуй. Ей всё равно. Совсем из ума выжила.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

— Ну что, пошли? — Подтянув лямки, Пустоброд зашагал в указанном направлении. Остальные двинулись за ним. Неохотно, но куда деваться?

Тропка вела вниз: мимо хибар, мимо заборов и настороженных взглядов из-за них. «Ручьём» оказалась мутная канавка, куда стекало то, что не добегало до лужи. Воды мало, зато грязи много. Мария поскользнулась, Джеймс подхватил её за локоть.

За ручьём дома кончились. Дальше шёл пустырь с битым камнем и ржавыми бочками. На самом краю, у склона ущелья, стояла хибара. Даже не хибара — нора: вкопанная в землю, обложенная камнями, с крышей из брезента и листов жести. Вместо двери — занавеска из мешковины. Рядом, у кострища, стоял на камнях закопчённый котелок. Чуть в стороне болталась верёвка с пучками сухих трав.

Пахло полынью. Дымом. И ещё чем-то — резким, незнакомым. Но приятным.

— Хозяйка! — позвал Пустоброд.

Мешковина отдёрнулась. В проёме стояла старуха. Маленькая, сухая, загорелая почти дочерна. Лицо — сплошные морщины, как печёное яблоко. Но глаза живые, чёрные и быстрые.

— Ну? — Одним взглядом бабка ухватила всё: Пустоброда, его оружие, Лили, Джеймса и Мелиссу.

— Нам сказали, вы лечите.

— Кто сказал?

— Сосед ваш. Тот, что с ружьём и Псиной.

Старуха хмыкнула.

— Гэри. Ну да, этот пошлёт. Сам лечиться ходит, а за глаза — «ведьма». — Она шагнула наружу, щурясь на заходящее солнце. — Что с девочкой?

— Температура. Началось в дороге.

— Покажи.

Мария повернулась, чтобы старуха могла видеть Лили. Та протянула сухую, тёмную руку. Пощупала лоб, шею. Оттянула веко — Лили дёрнулась, захныкала. Старуха что-то пробормотала. Заглянула в рот.

— Горло красное. Железы вздуты. — Она выпрямилась. — Не зараза. Лихорадка. Бывает у малых, когда перенервничают.

Мария всхлипнула — то ли от облегчения, то ли просто нервы сдали.

— Вылечите? — спросил Пустоброд.

— Не помрёт, — отрезала бабка. — Отвар сделаю. К утру полегчает, послезавтра встанет. — Старуха посмотрела на Мелиссу. — А с тобой что?

— Плечо. Пуля. Зашито, но…

— Сама шила?

— Он. — Мелисса кивнула на Пустоброда.

Старуха глянула оценивающе. Хмыкнула, покачала головой.

— Посмотрю потом. Сначала девочка. — Она откинула мешковину. — Заходите.

Внутри было тесно, темно и низко. Но сухо. И, как ни странно, чисто. Земляной пол утрамбован, застелен чем-то вроде циновок. У стены — лежанка из досок, накрытая одеялом. Полки — десятки банок, склянок, пучков. Травы, коренья, порошки. Всё подписано — аккуратно, мелким почерком. Старуха грамотная. Редкость.

— Девочку сюда. — Она указала на лежанку. — Остальные — на улицу. Мать пусть останется.

Джеймс и Мелисса стояли у кострища. Джеймс озирался, Мелисса сидела на камне. Устала. Все устали. А теперь ещё и лихорадка.

— Жить будет? — спросила она.

— Говорит — да.

— Верим?

— А куда деваться.

Ждали минут двадцать. Из хибары доносилось бульканье, запахло чем-то горьким и травяным. Потом старуха вышла, вытирая руки о подол.

— Пьёт, — сказала она. — Через час ещё дам. К ночи пропотеет, станет легче.

Пустоброд кивнул. Полез в кошелёк.

— Сколько?

Старуха отмахнулась.

— Потом. Ты мне вот что скажи: вы откуда? Только честно. Не ври.

Пустоброд переглянулся с Мелиссой. Та сжала губы.

— Из Харбора, — сказал он. — Его Койоты сожгли.

Лицо старухи не изменилось — видать, мало что в этой жизни могло её удивить.

— Дела… — Она села на камень, достала откуда-то самокрутку. Пыхнула дымом. — Знала я, что добром не кончится. Сколько верёвочке ни виться…

— Что здесь? — спросил Пустоброд. — Расскажи.

— А что рассказывать. Дыра. Видишь сам. — Старуха затянулась. — Живут человек пятьдесят. Может, шестьдесят. Кто считал? Воды мало, жрать нечего. Караваны проходят — у них покупают, что могут. А могут немного.

— Кто главный?

— Никто. — Старуха усмехнулась, обнажив жёлтые зубы. — Был один, Прескотт. Вроде старосты. Ходил с умным лицом, порядок наводил. Потом ему кто-то ночью — ножом в печень. За то, что воду делил не по справедливости. С тех пор никто не рвётся.

— А закон?

— Какой закон, милый? — Старуха хохотнула. — Тут закон один: не лезь к соседу. Живи за забором, не трогай чужое. А тронешь — разберутся. По-тихому, без суда. Как с Прескоттом.

— Весело, — повторила Мелисса. Второй раз за день.

— Зато честно, — возразила старуха. — А не как в Харборе.

— Вы оттуда? — спросил вдруг Джеймс.

Старуха посмотрела на него — долго, внимательно.

— Давно. Очень давно. — Она загасила самокрутку о камень. — Муж с Коулом служил, ещё в самом начале. Нейтана не принял. Сказал: продаст он всё. — Она помолчала. — Муж пять лет как помер. А я осталась. Лечу этих… бог знает зачем.

Повисла тишина. Солнце садилось за край ущелья, тени вытягивались, становилось прохладнее. Из хибары послышался голос Марии — тихий, напевный. Колыбельная.

— Переночуете у меня, — сказала старуха. Не предложила — поставила в известность. — Мужики снаружи, под навесом. Уж не обессудьте.

— Спасибо, — сказал Пустоброд.

— Не за что. — Старуха поднялась, хрустнув коленями. — Будут деньги — заплатишь. А нет — так тоже ладно.

Она ушла — вместе с Мелиссой. Мешковина качнулась и замерла. Пустоброд понаблюдал, как она тихонько колышется. Потом перевёл взгляд вдаль. Выдохнул.

Навалилась приятная усталость. Можно прийти в себя, хоть немного успокоиться. Пустоброд засвистел какую-то мелодию. Запрокинул голову, посмотрел на небо. Он давно вот так не смотрел на небо.

Над ущельем, подрагивая в горячем безветренном мареве, загорались первые звёзды. Где-то далеко, за холмами, пролаял койот. Настоящий. Четвероногий. Не опасный.

Джеймс молча лёг на расстеленный под навесом брезент. Подложил под голову свёрнутый мешок. Зевнул.

— И что дальше? — спросил он.

— Дальше — утро. — Пустоброд пожал плечами. — Утром будет видно — что дальше.

— Чует моё сердце, мы тут надолго, — проворчал Джеймс.

Пустоброд закрыл глаза.

Завтра. Всё завтра.

Глава 6

Глава 6 — Вода и заборы

— Так нельзя.

Мелисса поставила ведро на землю. Выпрямилась, отёрла лоб. Поморщилась. Упрямая девка, пошла же — с больной рукой, в чужой посёлок. Главное, принесла-то на донышке.

Но принесла!

— Что — нельзя?

Наскоро умывшись, он вытирался чистым куском тряпки, выданным старухой в качестве полотенца. Вокруг занималось утро. Приятная ночная прохлада уступала место новому жаркому дню. Настроение было… на удивление сносным. Может, старуха в чай чего подсыпала?

— Жить так нельзя.

Мелисса тряхнула огненно-рыжими волосами. Посмотрела на Пустоброда — искоса, упрямо. И добавила:

— Они там, у воды, чуть не передрались все. Меня вообще не пускали. Пока не сказала, что ведьме пожалуюсь.

Пустоброд хмыкнул. Обтёр шею, расправил, повесил на верёвку тряпку. Уточнил:

— А как ты хотела? Воды мало, вот они и бесятся.

— Её не просто мало. — Мелисса устало опустилась на камень. — Её всё меньше. Я спросила, почему не перекроют водосток, чтобы за зиму набралось. А они мне: «Кто нам новые дома построит? Старые-то затопит».

Она горестно усмехнулась.

— Тут заборов больше, чем домов. Человек человеку — волк.

— Это Пустошь, детка, — буркнул Пустоброд. — Прогуляйся до Фриско, полюбуйся на одичалых. Заборы…

Мелисса вскинулась:

— Нельзя равняться на одичалых. Иначе выходит, что вообще всё позволено.

— Так и есть. — Пустоброд пожал плечами. — Что им, по сути, мешает встать на четвереньки и завтракать проезжими? Может, заборы и мешают.

— Это как же, позволь спросить? — с вызовом уточнила девушка. Пустоброд вздохнул и развил мысль:

— У каждого должно быть своё. Чтобы держаться, защищать. Всё общее только у зверей бывает. Понимаешь?

— А сейчас они разве не звери? — вспылила Мелисса. — Перерезать друг друга готовы за… Даже не знаю, за что!

Хорошее настроение улетучилось. Пустоброд смерил девчонку взглядом. Спросил вкрадчиво:

— Заборы тебе не нравятся? А в Харборе, когда жила за пулемётами — всё устраивало?

— Мы сами себя защищали!

— Ага… Особенно в последний раз.

Это было, что называется, ниже пояса. Мелисса вспыхнула, вскочила, чуть не опрокинув ведро. И унеслась — в старухину хибару. Только дверью, разве что, не хлопнула — нечем хлопать.

— Хорошо поговорили, — иронично донеслось из-под навеса.

Проснувшийся Джеймс с интересом наблюдал за сценой, подперев голову рукой. Выглядел он на удивление бодро — утренний визит к старухе его обнадёжил.

— Как Лили?

— Лучше.

Пустоброд догадывался, что лучше. Рано утром, ещё почитай ночью, старуха подняла Джеймса и отвела его в хибару. Пустоброд боялся, что Лили стало хуже. Но Джеймс вернулся, завалился спать и расхрапелся так, как может быть только на радостях.

— Что делать будем? — Джеймс потянулся. — Пожрать бы.

— Не будем хозяйку объедать, — решил Пустоброд. — Пошли, купим чего-нибудь. Заодно осмотримся. Ты, вроде, говорил, что здесь делают козий сыр?

— Делают, — оживился Джеймс. — Я даже помню, где. Кажется.

Они, конечно, заблудились почти сразу же, как дошли до посёлка. Узкие проходы между заборами, где двоим-то с трудом разойтись. Тупики, повороты, закоулки — среди рядов сетки, ржавого железа и колючей проволоки.

За ними наблюдали. Не зло — настороженно. Какой-то мужик чинил забор. Обернулся, проводил угрюмым взглядом, не сказав ни слова. Его соседка, заметив их, торопливо ушла в дом, бросив прямо во дворе таз с чистым бельём. Лязгнула дверь — лист жести на петлях.

Дети оказались смелее. Пацан и девчонка лет восьми-девяти торчали за углом хибары. Чумазые, тощие, в одинаковых драных шортах. Пацан ткнул пальцем в кольт, зашептал что-то. Девчонка вытаращила глаза.

— Чего уставились? — беззлобно спросил Пустоброд. — А ну, брысь.

Те прыснули и дали дёру. Девчонка запнулась о пустую, проржавевшую насквозь жестяную банку. Банка весело запрыгала по двору. Загремела.

Джеймс сначала вёл уверенно — минуты три. Потом стал замедляться и, наконец, остановился, почёсывая бороду.

— Что-то я не припомню…

— А говорил — знаешь, — упрекнул Пустоброд.

— Да тут одинаковое всё. — Джеймс потерянно оглядывался. — Заборы, заборы…

Покрутившись по лабиринту с полчаса, они наконец нашли нужное. Чуть на отшибе, у склона ущелья, стоял участок. Побольше прочих и лучше огороженный — битыми кирпичами, наскоро слепленными цементом. Из-за ограды пахло козами — густо, кисловато, стойко. Пустоброд подошёл к железной калитке и пару раз грохнул кулаком.

Открыли им не сразу. Сначала за оградой заблеяла коза, потом загремела цепь — очередная псина, судя по звуку, не мелкая. С той стороны к забору подошли — не спеша, степенно. Маленький, вделанный в калитку глазок потемнел.

— Кто?

— Покупатели. За сыром. — Пустоброд продемонстрировал купюру.

Это подействовало, положительно. Лязгнул засов, калитка отворилась — сначала чуть-чуть, потом полностью.

На пороге стоял мужик — коренастый, невысокий, с широкими тёмными руками. Лет сорок пять, может, больше — в Пустоши не угадаешь. Лицо обветренное, как и у всех тут. Борода — густая, с проседью, не стриженая, но и не запущенная.

Одет мужик был так, как Пустоброд и ожидал. Холщовые штаны, залатанные на коленях, тёмная рубаха без рукавов — из тех, что кроят из старых мешков, выстирав до мягкости. На ногах — самодельные сандалии с подошвами из автомобильной покрышки. На поясе — нож в чехле, не боевой, хозяйственный. Но хороший, с деревянной рукоятью. Такой и для боя сгодится.

Мужик смотрел исподлобья, но не враждебно. Скорее, с любопытством. Вполне, впрочем, понятным.

— Сколько?

— Чего — «сколько»?

— Сыра, — пояснил мужик терпеливо. — Один фунт, два, три?

— Давай четыре, — решил Пустоброд. Надо нормально поесть с дороги, да и хозяйку угостить не мешает. Даром она, что ли, с ними валандается?

— Завернуть есть во что?

Пустоброд полез в рюкзак, но хозяин ждать не стал — ушёл, вернулся с четырьмя кусками, завёрнутыми в чистую тряпицу. Сыр был жёсткий, бледный, с резким кисловатым запахом. Джеймс звучно сглотнул.

— Тряпку чтобы вернул, — сурово напомнил хозяин.

— Обязательно.

Пустоброд уже поворачивался, когда он спросил:

— Вы у Агнес остановились?

— У кого?

— У ведьмы. — Мужик дёрнул подбородком в сторону. — Больше тут некому чужих пускать.

— У неё, — подтвердил Джеймс.

Хозяин помолчал. Почесал бороду. Видно было, что хочет ещё что-то сказать, но привычка не лезть борется с желанием поговорить. Наконец, желание победило.

— Надолго?

— Пока не знаю, — честно ответил Пустоброд.

— Если надолго — имейте в виду. К воде лучше ходить на рассвете. Днём… нервные все.

— Учту.

— Ну вот. — Хозяин опёрся о косяк. — И на восточный склон не суйтесь. Там Бо живёт. С ним лучше не связываться.

Он замолчал — будто сам удивился, что столько наговорил. Потом добавил, тише:

— Козам воды не хватает. Раньше лужа вон до тех камней стояла. — Он кивнул вниз, в сторону плотины. — А сейчас…

Мужик прервался, махнул рукой. Потом добавил:

— Меня Рауль зовут. Если сыр кончится — приходите.

Калитка закрылась. Лязгнул засов.

— Веди, — скомандовал Пустоброд.

Конечно же, они заблудились опять. Вместо узкой тропинки, ведущей к стоящему на отшибе дому, очутились прямо у воды, а точнее, у грязной, мелкой лужи.

Она лежала в самой нижней точке чаши — там, где когда-то было дно водохранилища. Со склонов сбегали мутные ручейки: где-то наверху, в горах, ещё шли дожди, и били родники. Вода стекала по камням, по глине, по рыжим бокам чаши — и собиралась здесь. А с другого края тихонько уходила: через заклиненный водосток в теле плотины сочилась наружу.

У ближнего берега, по щиколотку в жиже, стояли две бабы с вёдрами. Одна черпала, другая ждала. Они не разговаривали — всё происходило молча и деловито. Третья, постарше, осторожно переливала воду из ведра в канистру. Не переливала даже — цедила через тряпку, чтобы убрать рыжую муть.

Чуть поодаль, у тропинки, сидел на корточках тощий мужик с самокруткой. Длинные сальные волосы свисали вдоль впалых щёк, рукав рубахи оторван по плечо. На тёмном от грязи предплечье — наколка: череп со скрещёнными костями. Разбитые костяшки, чёрные ногти. Самодельный браслет из чёрного металла. Мужик курил и наблюдал за Пустобродом светлыми неприятными глазами. Так смотрят, прикидывая, стоит связываться или нет.

За спиной у него возился с тележкой молодой босой парень. Грязный с головы до ног — как будто в пыли родился. Майка-безрукавка, когда-то белая, теперь была бурой, заскорузлой от пота и глины. Обрезанные выше колена штаны, тощие ноги в цыпках. Волосы светлые, торчат соломой во все стороны. Лицо под стать остальному — тупое, обгорелое, в грязных разводах.

Тележка являла собой ржавый каркас, набитый пластиковыми канистрами. Колёса — велосипедные, кривые, без шин и половины спиц. Водовоз, ясень пень, ещё и нищий. Конечная остановка для тупых и убогих. Социальное, маму его, дно.

Пустоброд перевёл взгляд.

Пацанёнок лет семи гонял палкой тощую собаку, не подпуская к воде. Псина скулила, но не уходила. Пацанёнок замахивался — без злости, по привычке. Собака отбегала, возвращалась. Потом в неё кинули комом глины, попали в аккурат по тощему боку. Собака взвизгнула и умчалась. И правильно. Ещё нагадит.

Рядом с лужей раскинулся импровизированный рынок. Старики и бабки на плоских камнях, вокруг, на тряпках, пучки сушёных трав, мотки бечёвки, ржавая утварь. Покупателей не видно, но сидят терпеливо. Тут же, на куске мешковины — ещё один торговец: старик с тремя банками чего-то мутного. Может, мёд. Может, жир. А то и машинное масло.

Место сразу не понравилось, и народ не понравился. Пустоброд дёрнул Джеймса за рукав, хотел уйти. Но не успел.

— Ишь, ты, — раздался противный голос. — Вы посмотрите, кто к нам пожаловал.

Пустоброд сразу понял, в чей это огород. Выругался про себя, обернулся. Одна из торговок пристально смотрела на них маленькими поросячьими глазками.

— Водохлёбы. — Она выплюнула это слово как ругательство. — Дармоеды. Припёрлись.

— Мы не дармоеды, — тихо сказал Пустоброд. — Всё оплатим, что положено. И воду. И…

— Бога-атенькие. — Тощий мужик отшвырнул самокрутку. Встал, отряхивая драные штаны. Прищурился недобро.

— Глянь-ка, Терри, — обратился он к водовозу. — Вот ты когда последний раз сыр покупал?

— Да считай, что никогда, — процедил парень, отставляя полудохлую тележку.

Пустоброд напрягся, оглядел его. Взгляд тупой, зато кулаки здоровые. Явно не дурак подраться. Да и того, что с самокруткой, не стоит списывать со счетов. Стоит, поясницу почёсывает, а там, может, нож. Даже не может, а точно. Такие доходяги ножи любят.

— Вы чего сюда припёрлись, ась? — спросил, наступая, водовоз Терри. — Валите, пока не поздно! Это наше место!

Пустоброд вскинул ладони. Сказал — спокойно, примирительно:

— Всё, дружище. Мы поняли, уходим.

— Давай-давай. И заморыша чумного забирайте. Нечего тут заразу разносить.

Джеймс издал невнятный звук — то ли крик, то ли рычание. Рванулся. Но Пустоброд держал крепко — не дал. Оттащил назад.

Джеймса-то он удержал, а вот себя — нет. Накатила злоба, что-то внутри хрустнуло. Тихо, как ветка под ногой.

Он и сам не понял, как это вышло. Вся дрянь, что копилась последние дни: Харбор в огне, тела на мосту, Лили с медвежонком, Мария на коленях, — всё это разом поднялось из живота и ударило в голову.

— Ты бы за языком следил, паренёк, — услышал он собственный голос: тихий и чужой. — В Пустоши всякое бывает.

Холодная ярость — так это можно описать. Ничем хорошим не кончится, но уже не остановить. Он медленно снял рюкзак. Положил на камень замотанные в тряпку куски. Разогнулся, оглядел водовоза сверху донизу — презрительно, как умел. И сплюнул — расчётливо, прямо под ноги.

— Ах, ты… — Терри отскочил, демонстративно хрустнул костяшками. Огляделся, словно поддержки искал.

Его поддержали — одобрительными возгласами и улюлюканьем. Недолго думая, ободрённый водовоз кинулся в драку.

Драться он не умел, больше кулаками махал. А вот Пустоброд действовал жёстко, по-военному. Нырнул под грязный локоть, ушёл в сторону. Коротко, на выдохе, врезал Терри по печени. И тут же добавил каблуком под колено.

Водовоз запнулся, будто пулю словил. Вытаращил налившиеся кровью глаза, схватился за ногу и медленно завалился мордой прямо во влажную грязь.

— Убили, — ахнула торговка. — Убили мальчика!

Толпа угрожающе загудела. В сторону Пустоброда полетел камень. Не долетел, рухнул в лужу, подняв фонтан мутных брызг. А вот второй попал — не в Пустоброда, в Джеймса. Чиркнул по виску, оставляя за собой кровавую дорожку. Джеймс дёрнулся, осел, зажимая пятернёй лицо.

— А ну, парни, — гаркнул тощий мужик. — Вали пришлых!

Пустоброд ощерился, выхватил кольт. Тощего он завалит первым. А вторым — того, кто кинул чёртов камень.

Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не Агнес с Мелиссой. Не дожидаясь ещё ковыляющей по тропинке старухи, рыжая, очертя голову, бросилась в толпу.

— Вы что делаете?

Молнией метнувшись к держащемуся за голову Джеймсу, Мелисса принялась лихорадочно его осматривать.

— Дай ему лечь! — рявкнул Пустоброд, водя по сторонам дулом.

— Знаю!

Мелисса схватила рюкзак. Подложила Джеймсу под голову, как подушку, осторожно придерживая затылок.

— Предупреждаю! — рявкнул Пустоброд, видя, что народ замешкался. — Первого, кто подойдёт, уложу на месте!

— Да что же это такое? — Увидев, что Джеймс пострадал не так сильно, Мелисса вскочила на ноги и гневно обвела взглядом толпу.

— Что вы за люди такие? Хуже собак голодных. Камнем человека, в голову. За что?

— А ты поучи нас, поучи! — взвилась всё та же бабка. — Приехали тут… На воду нашу!

— Да подавитесь вы своей водой! — со слезами крикнула Мелисса. — И посёлком своим подавитесь! Животные!

— Язык попридержи, красавица… — ощерился тощий мужик. — Сама-то откуда, умная такая?

Мелисса фурией повернулась к нему.

— Из Хоупа!

— Хоуп? — сплюнул мужик. — Рыбаки прибабахнутые? «Всё поровну, всё общее»? Тут свободные люди живут. Никто никому не указ.

— Свободные? — звенящим голосом переспросила рыжая. — Из грязной лужи хлебать — это свобода?

— Тихо! — скомандовала, подходя, Агнес. — Вы чего разошлись? Чего людям проходу не даёте?

— Они сами виноваты! — бабка-торговка всё никак не унималась. — К воде лезли, Терри побили. Ты кого к нам привела? Кого на постой пустила?

— Людей с больной девочкой, — спокойно ответила Агнес. — Когда твоя внучка болела, разве я её прогоняла, Иветт?

Бабка запнулась, стушевалась. Поджала губы. Агнес, тем временем, помогла подняться постанывающему Терри.

— Жить будешь, — резюмировала она, отряхивая с водовоза грязь. — И думать впредь тоже. Я тебе говорила — кулаки до добра не доводят. Говорила или нет?

Терри что-то пробурчал. Шмыгнул носом, вытер грязный висок. Глянул исподлобья на Пустоброда.

— А ты, Флинт? — обратилась Агнес к тощему. — Пацана натравил и радуешься. Не стыдно?

— Я не натравливал, мэм. — Флинт по-южному тянул гласные. — Они первые начали.

— Первые… — покачала головой Агнес. — А ты и рад стараться. Забыл уже, как пришёл, как пустить просился? Приятно было, когда на тебя шипели?

— Виноват, мэм, — то ли с издёвкой, то ли серьёзно ответил Флинт. — Больше не повторится. Мэм.

Пустоброду он нравился всё меньше. Наколочка, повадки. Бывший рейдер? Просто бандит? Не прочитаешь, не поймёшь. Смотрит ровно сквозь засаленные патлы. Как бы Койотам не настучал.

— И вы тоже хороши, — прервала его размышления Агнес. — Скандал устроили, драку. Ты зачем людей «животными» обзывала? — повернулась она к Мелиссе. — Будут ещё всякие пигалицы нас жизни учить.

Мелисса задохнулась от возмущения. Хотела что-то сказать, но ведьма гневно отмахнулась.

— Ещё раз повторится — расхлёбывать будете сами. Уяснили? А ты — спрячь пушку. Размахался.

Пустоброд кивнул. Медленно убрал револьвер.

— То-то же, — проворчала Агнес. — Это что, ваше?

Она указала на замотанный в тряпки сыр, уже изрядно нагревшийся на солнце.

Пустоброд снова кивнул. Не сказав ни слова, Агнес взяла кусок побольше. Указала на оставшиеся три:

— Это вам. Угощайтесь. Гости просят прощения за беспокойство.

Пустоброд с досады чуть не крякнул. Но не крякнул — сдержался. Старуха права, с поселением ссориться не резон. Да и он маху дал. Психанул, сорвался.

Они ушли — быстро и торопливо. Джеймс поминутно дёргался, озирался. Боялся, что снова прилетит камень. Пустоброд шёл спокойно, знал — не кинут. Бабка умеет договариваться. Огонь, а не бабка.

До вечера они проторчали в хибаре. Покормили сыром выздоравливающую Лили. Осмотрели ещё раз Джеймса, дали старухе промыть рану.

— Надо набрать воды. — Агнес сидела над булькающим котелком, на Пустоброда не смотрела. — Помыться, готовить. Нас больше стало.

— Я бы набрала, — хмыкнула сидящая рядом Мелисса. — Да это зверьё нас и близко к своей луже не подпустит.

— Опять ты за своё, — нахмурилась старуха. — «Зверьё», «лужа».

— А что, не так?

— Они не зверьё, а люди. — Бабка бросила в котёл щепотку трав, перемешала. — Живут, как могут. Выживают. Пустошь их испортила. Лужа доконала. В страхе жить — трудно. Тебе, хоуповской, не понять.

— Да что же мне такого не понять! — Мелисса осеклась, бросила взгляд под навес с несчастным Джеймсом. Понизила голос. — Что в них такого, что их жалеть надо? Не пойму.

— В том-то и дело, что не понимаешь, — покачала головой Агнес. — Не понимаешь, а судишь. Иветт болеет, еле ходит, мужа лежачего с внучкой кормит — родителей-то рейдеры убили. Флинт, хоть и злой, на все руки мастер. Что хочешь, починит, и денег со своих не возьмёт, коли нету. А Терри… тот тоже без родителей остался. Бросили его мамка с папкой, ушли лучшей жизни искать. Как ему, скажи, другим-то вырасти? Как на людей не кидаться?

— Так вот и надо же всё изменить! — громким шёпотом возразила Мелисса. — Почему они нормально жить не могут? Вместе, как у нас?

Старуха усмехнулась. Глянула ласково, словно на дочку. Спросила:

— А ты знаешь, как Рэй Хоуп строил?

Мелисса моргнула.

— Конечно. Я же там выросла.

— Выросла — это одно. А как начиналось — другое. — Агнес сняла котелок с огня, отставила в сторону. — Я Рэя знала. Ещё тогда, в Харборе. Он по профессии учителем истории был. Потом в морпехи подался, когда работу потерял. Но читал, много. Каждый день старался. Старые книги, газеты. Про то, как было. Про нас. Даже про евразийцев.

— Про евразийцев? — Мелисса скривилась. — Он красных ненавидел.

— Ненавидел. — Агнес подула на ложку. — А всё равно — изучал. Что у них работало, что нет. Интересно ему было. Врага, говорил, в лицо надо знать. И на ошибках его учиться.

Она помолчала. Подбросила в костёр сухую ветку.

— Когда он из Харбора ушёл, с ним двадцать с лишним человек было. Пришли на остров — голые, голодные. Думаешь, у них сразу получилось?

— А что было?

— А то же, что везде. Ругались. Кто-то хотел как в Харборе — каждый за себя, кто сильнее, тот и прав. Другие требовали: ты командир, ты и решай за всех. А Рэй не хотел ни того, ни другого. Он говорил: я не командир. У нас никто не командир. Давайте думать вместе. Иначе — чем мы лучше?

Агнес усмехнулась.

— Рэй говорил — трудно было. Морпехи, военные — и «думать вместе». Пару раз чуть не подрались, кто-то в Харбор даже ушёл. Потом, правда, вернулся. Затем думали уйти подальше. Но решили, что опасно. Мало их было. Так на острове и осели.

— Я этого не знала, — тихо сказала Мелисса. — Нам в школе рассказывали, но так, без деталей.

— Ещё бы. Про это не рассказывают. А всякое ведь было: и голод, и ссоры, и воровство. Рэй не наказывал. Садился, разговаривал. Часами. Не орал, не грозил. Объяснял. Кто-то понимал, кто-то нет. Кто не понимал — уходил. Рэй не держал.

Агнес взглянула на рыжую — внимательно, серьёзно.

— Он не Хоуп построил, девочка. Он людей воспитал. Медленно. По одному. Года два ушло, пока грызться не перестали. Два года, понимаешь? Терпение. Разговоры. И ошибки — много ошибок. Он сам мне рассказывал, когда за травами заходил: «Агнес, я опять всё испортил, опять поругались». А потом шёл обратно и снова разговаривал.

Она замолчала. Пошевелила угли.

— Ты говоришь — «почему они не могут, как у нас». А я тебе отвечаю: у вас тридцать лет ушло. И Рэй. Без Рэя — не вышло бы. А здесь нет Рэя. И тридцати лет нет. Есть лужа, заборы и страх. И если ты хочешь что-то изменить — не ори на них. Не осуждай. Послушай сначала. Прими. Как Рэй. Люди они, понимаешь? Люди. Не скоты.

Мелисса замолчала, задумчиво глядя в огонь. Прошла не одна минута, прежде чем она ответила.

— Я не Рэй.

— Не Рэй, — согласилась Агнес. — Но ты из его деревни. Значит, чему-то научилась. Вот и покажи.

— Складно поёте, — перебил Пустоброд, жуя травинку. — Все-то у вас хорошие. Даже Флинт. А то, что нас чуть не убили сегодня — это как? Да дай им волю — на куски бы разорвали. Из-за чёртового сыра и вонючей лужи!

— А сам-то лучше? — спокойно парировала бабка. — С Терри зачем сцепился? Неужто спокойно нельзя было?

— А он — спокойно? — завёлся Пустоброд. — А Иветт ваша? Что вы тут сказки рассказываете про белого бычка? Людям порядок нужен, закон! Власть! А у вас бардак!

— Была у нас власть, — всё так же спокойно ответила старуха. — Да сплыла, когда Прескотта зарезали. Только ведь его не просто так зарезали. Виноват он, приворовывать стал. Власть — она такая. Портит.

— Лучше такая, чем никакой. — Пустоброд успокоился. Выплюнул травинку, смерил старуху взглядом. — Сыр купили, шли, никого не трогали. И нарвались… на гостеприимство.

— Так и предложили бы людям, — строго возразила Агнес. — Сыр-то не каждый себе позволить может. Ещё и пришлые. Вот народ и взбаламутился.

— Это мой сыр. Мой, понятно? — снова разозлился Пустоброд. — Я его купил, я и сожру. Имею право!

— Имеешь, — усмехнулась Агнес. — Конечно, имеешь. Только вот, знаешь… Я ведь до Войны пожить успела. Девчонкой была молодой, но помню. И знаешь, что помню лучше всего? Не бомбы. Не огонь. А то, что было до.

— И что же было до? — скептически хмыкнул Пустоброд. — А я тебе скажу — нормальная жизнь. Как и положено, а не как у вас.

— Нормальная жизнь? — Агнес грустно покачала головой. — Люди на улицах валялись. Прямо на тротуаре, на тряпках. В самом богатом городе, какой только был на земле. А мимо шли другие — чистенькие, сытые, хорошо одетые. С пакетами из магазинов. И не видели. Понимаешь? Не то, что не хотели — не видели. Как будто тех, на тротуаре, не существует. Как будто они — мусор. Часть пейзажа.

Она посмотрела на Пустоброда — пристально, в упор.

— И каждый из тех, сытых, — имел право. Разве нет? Только вот не бывает так, чтобы каждый себе. Потому что всё в мире связано. Как аукнется…

Она снова поворошила угли. Ткнула в Пустоброда дымящейся палочкой.

— Что смотришь? Думаешь, совсем из ума бабка выжила? Только я вот что скажу. Не просто так бомбы упали. Не просто так война случилась. Те, у кого больше всех — те и дальше жрать хотели. А остальные — да гори они огнём. Вот и сгорели.

— И что? — поморщился Пустоброд. — Лучше как у красных? Всем всё раздать?

— Я же не раздаю, — пожала плечами Агнес. — И никто не раздаёт. Только если вовсе о других не думать, закончишь, как Бо.

— Что за Бо? — услышал Пустоброд знакомое имя. — Рауль говорил — к нему не соваться.

— Бо, Бо… — вздохнула старуха. — Вот он как раз из тех, кто мир ради собственного брюха спалил. Не связывайтесь с ним. Гнилой человек.

Мелисса вскинула брови.

— А что же вы с ним ничего не сделаете? Как может один…

Агнес прервала её жестом.

— Не надо. Не хочу. Спать нам пора, вот что. А завтра жильё вам найдём. Чего у старухи ютиться. Пойдём, Мелисса. Мария, Лили!

Рыжая бросила на Пустоброда задумчивый взгляд, словно сказать что-то хотела. Но не сказала. Поднялась, отряхнулась, ушла за старухой в хибару.

Пустоброд лёг у костра на расстеленный брезент. Пахло полынью: Агнес разложила пучки от змей и скорпионов, рассыпала золу вокруг стоянки.

Из-под навеса сопел Джеймс, из хибары доносились тихие голоса. Над ущельем снова повисли звёзды — крупные, яркие, равнодушные. Подул приятный тёплый ветерок. Ярко светила полная луна.

Луна… Отец рассказывал, что к ней летали. Миссия «Вирго-11», триумф Америки. Даже красные утёрлись со своим Спутником. А «Вирго-12» отменили, почему — отец не знал. Собирались, вроде, позже, но всё затянулось. А потом случились Три дня.

Пустоброд, если честно, не верил. Не представлял, как это — долететь до Луны, чтобы потом по ней прогуляться. Отец говорил, там нечем дышать, но воздух астронавты взяли с собой. Вроде логично, понятно, а всё равно… И самое главное — как могли люди, совершившие такое, вбомбить потом планету в каменный век? Зачем? Почему? Неужто нельзя было как-то иначе?

Пустоброд закрыл глаза. Увидел — нет, не Луну. Перед глазами стояла лужа — рыжая, мутная, истоптанная босыми ногами. Пацанёнок с палкой, гоняющий тощую собаку. Водовоз Терри. И Флинт.

Мозг расслабился, мысли понеслись вскачь. Про Рэя. Про сыр, про бездомных. Складно. Только вот Рэй — умер. Хоуп — сгорел. А лужа — вот она. И заборы. И страх.

Терпение, разговоры, ошибки. Красиво.

Мелисса. Рэй. Лили. Джеремайя.

А задвижку починить — неделя. Может, две. Найти детали, людей нанять, если тут нет. Хотя на кой чёрт ему та задвижка? На кой чёрт вообще это всё?

На этой мысли Пустоброд провалился в темноту. Снов в этот раз не было. Но это, наверное, и хорошо.

Глава 7

Глава 7 — Человек на склоне

На следующее утро Пустоброд никуда не пошёл. Мелисса с Джеймсом и Агнес отправились на поиски подходящей хибары, Мария с Лили увязались следом, а Пустоброд… Он дождался, когда они скроются вдали. Собрал вещи — благо, их было немного. Перекинул за спину трофейный рейдерский автомат и ушёл. Просто, спокойно. Без драмы. И без соплей.

На пути никто не встретился — и отлично. Агнес жила у восточного склона, на него он и поднимался. Можно, конечно, той тропой, что пришли — через западный. Но это значит переться через деревню, мимо лужи, мимо заборов, мимо тех самых рож, что давеча чуть не забили их камнями. Нет уж, спасибо. В другой, как говорится, раз.

Ходьба хорошо убивает мыслишки и поднимает настроение. В этот раз и то и другое было необходимо. В голове крутилась Мелисса. Не Джеймс, не Мария — кто они ему? А именно рыжая.

Верёвочка. Тоненькая, почти незаметная, как паутинка. Она тянулась между ними, мешала, путалась под ногами. Такие верёвочки надо рвать, жёстко и без сожаления. Единственный способ сохранить башку и шкуру, если выбрал для себя жизнь бродяги.

В конце концов, он своё дело сделал. Спас, кого мог, довёл до поселения, даже обустроил. Дальше пусть сами. Не маленькие. Не дети.

От этой мысли стало легко. Словно груз с плеч свалился. Верёвочка лопнула, горестно дзынькнув на прощание. Прощай, Мелисса. Прощай, Дамба и вонючая лужа.

Куда точно идти, он так и не определился. Чутьё подскажет. И время. Сначала — выбраться из ущелья. Потом — на восток, в обход Восьмой, прижимаясь к югу. По горам, по сухим руслам, козьими тропами. Долго, муторно, зато тихо.

Одному ведь гораздо проще. Идёшь быстрее, жрёшь меньше, не ждёшь отстающих. Не оглядываешься на больную девчонку, не бинтуешь раненых. Не объясняешь капитану Джеймсу, с какой стороны браться за нож.

Рискованно, конечно, даже очень. Но теперь он один — и пройдёт. Всё лучше, чем загибаться у лужи. До востока — месяц, может, полтора, если повезёт с караванами. А не повезёт — ногами. Ноги ещё ни разу не подводили.

Новое имя, новый город. Какой-нибудь Чарльстон, или Саванна, или вообще на север, к Великим Озёрам. Говорят, там вода чистая, земля родит и до Койотов далеко. Устроится. А не устроится — махнёт в Канаду. Осядет в приграничном посёлке, или дальше пойдёт, до «викингов». Там точно не достанут. Если дойти, конечно.

А там, глядишь, и поквитается. С Гуннаром — за предательство. С Джеремайей — за Хоуп. Не сейчас. Потом. Когда будет готов. Когда будет с чем вернуться. Или не поквитается, тут как посмотреть. Хоуп — разве его проблема? Вмешайся он или нет, их всё равно бы размазали.

Тропа вывела на гребень. Пустоброд остановился, перевёл дух. Глянул вниз — Дамба отсюда казалась кучкой мусора на дне гигантской чаши. Возле лужи копошились фигурки. Он отвернулся. Не его. Больше — не его.

Впереди, за поворотом тропы, показался бетонный домик. Козы, огородик. Цистерна. Из трубы вьётся дымок, на крыше развевается континентальный флаг. За камнями что-то журчит. Вода? Вода…

Его заметили. От домика спешила наперерез фигура с автоматом. Приблизившись, крикнула:

— ¡Alto! ¡No pase!

Мужик. Мексиканец. Невысокий, смуглый, в соломенной шляпе. Оружие держит уверенно — явно не впервой. И оружие-то непростое: армейский M4. Солидно.

— Спокойно. — Пустоброд показал пустые ладони. — Solo paso. Мимо прохожу.

Мексиканец смерил его взглядом, но винтовку не опустил. Вместо этого дёрнул стволом: иди, мол, за мной.

Пустоброд вздохнул. Повторил:

— Solo paso.

Мужик нахмурился. Пробормотал что-то в ответ. Дёрнул стволом, уже совсем нервно.

— Ven conmigo, cabrón.

«Каброн». Ругается. Пустоброд вздохнул. Проворчал:

— Что ж ты привязался.

Но пошёл. С карабином не спорят. Тем более с ухоженным и хорошо смазанным.

Мексиканец вёл его по узкой тропке, мимо цистерны, мимо загона с козами. Козы были справные, ухоженные — не чета тощей скотине внизу. Голов двадцать, а то и больше. За проволочной оградкой кудахтали куры — много, не сосчитать. Дальше, по склону, зеленели террасы: грядки, аккуратные, политые, сочные. Кукуруза, бобы. Даже инжирное дерево.

Пустоброд присвистнул. Ничего так обустроились.

Вблизи бетонный домик оказался ещё крепче. Стены толстые, довоенные, с маленькими окнами-бойницами. Не дом — дот. Дверь железная, петли смазаны. На плоской крыше — бочка, трубка, какие-то провода и даже древняя солнечная панель. Сбоку к стене прилепился дощатый навес, под ним — верстак, инструменты, бухта верёвки. Порядок. Крепкий. Всё при деле. Как положено.

На крыльце, вытянув длинные ноги, сидел хозяин. Крупный, жилистый мужик с коротко стриженными седыми волосами. Лицо тёмное, выдубленное солнцем и ветром. Руки большие, в старых мозолях — рабочие руки. На нём была добротная куртка поверх чистой рубашки и крепкие кожаные ботинки. Не новые, но целые. Вся одежда — целая.

Рядом, прислонённый к перилам, стоял дробовик. Помповый «Ремингтон», вороной, без единого пятнышка ржавчины. Следят тут за оружием. Следят…

На перилах стояла железная кружка, от которой поднимался пар. Мужик взял её в руки, отхлебнул. Глянул на ущелье — сверху вниз, как на хозяйство. Прикрыл глаза ладонью — от солнца.

Мексиканец быстро затараторил по-испански. Человек не повернул головы. Выслушал. И только потом посмотрел на Пустоброда. Спокойно, оценивающе. Как покупатель на рынке.

— Куда идёшь?

Голос негромкий, с ленцой. Южный говор — не калифорнийский, техасский. Как у Флинта. Так же слова тянет.

— Отсюда, — честно признался Пустоброд. — Дальше видно будет. Пока не решил.

Хозяин хмыкнул. Отхлебнул ещё раз. Кивнул на ступеньку:

— Сядь.

— Если позволите…

— Ся-адь.

Пришлось подчиниться, тем более что мексиканец снова занервничал. Не теряя достоинства, Пустоброд подошёл к крыльцу, откинул полу плаща и опустился на ступеньку. Автомат поставил перед собой. Хозяин не возражал.

— Откуда? — Человек всё так же смотрел на ущелье.

— С Дамбы.

— Я спрашиваю, откуда, — с лёгким раздражением повторил мужик.

— Бей-Сити. Тут проездом. Ухожу, — коротко отчитался Пустоброд.

— В бегах?

— С чего…

— В бегах, — утвердительно повторил хозяин. — Харбор ещё дымится, а ты уже тут как тут. Это Дамба, сынок. Здесь просто так не селятся.

Пустоброд молчал, глядя себе под ноги. На правый ботинок налип комок глины — напоминание о луже. Пустоброд отковырнул его палочкой. Спросил:

— Что дальше?

Хозяин усмехнулся. Отставил кружку, повернулся, протянул руку.

— Бо Тиббетс. Можно просто Бо.

— Эрик.

Рукопожатие было крепким, оценивающим. И смотрел Бо оценивающе. И, похоже, остался доволен.

— Что за люди с тобой, Эрик? Я ждал тот караван, а он прошёл мимо. Не прошёл даже — промчался. Как ошпаренный.

— Откуда вы знаете? Про людей?

Бо усмехнулся. Похлопал по лежащему рядом биноклю.

— Сверху всё видно, а смотрю я частенько. Девчонку больную привезли, у Агнес поселились. А уж как ты с Терри зарубился… — Бо прицокнул. — Давненько я таких боёв не видал. Кто научил?

— Отец.

— Отец… — Бо недоверчиво крякнул. — Ладно, я в твои дела не лезу. Хочешь идти — иди. Но у меня к тебе деловое предложение.

Пустоброд удивился, но виду не подал, лишь ответил:

— Слушаю.

Бо помолчал. Отхлебнул, прищурился. Крикнул мексиканцу:

— Ramón. Más té. Y otra taza.

Мексиканец кивнул. Перекинул за плечо карабин, принял у хозяина кружку и ушёл в дом.

— Я смотрю, ты парень толковый, — взял быка за рога Бо. — Оставайся у меня. Работай. Не пожалеешь.

— А если уйду?

— Иди. — Бо равнодушно пожал плечами. — Только куда? До Бей-Сити не дойдёшь — Койоты перерезали трассу до Сакраменто. И на восток перерезали, ближе к Переправе. Можешь, конечно, по Пустоши, или через Мексику прорываться. Но… ты новости вообще слышал?

— Нет. — По спине пробежал холодок. — А что случилось?

Вернулся Рамон, сунул в руки горячую кружку, пахнущую, помимо чая, чем-то крепким. Пустоброд отхлебнул — немного. Поставил на ступеньку. Увлекаться не стоит.

— Техас зашевелился, — медленно протянул Бо. — Пошли на восток, к Миссисипи, к реке. И успешно пошли. Слишком успешно. А Койоты у нас шороху наводят. Сакраменто в осаде, говорят, у Салема их видели. Неспокойно нынче. Я бы не уходил.

— Откуда знаешь?

— Знаю, — отрезал Бо. — Есть такая штука — радио.

— Америка большая, — невесело усмехнулся Пустоброд. — Что-нибудь, да найду.

— Угу. — Бо кивнул. — Вот именно, «что-нибудь». Где-нибудь. Когда-нибудь. Так почему не здесь? Со всеми удобствами? А самое главное — здесь же захолустье, дыра. Нечего брать. Понимаешь?

— Как же нечего? — Пустоброд кивнул на журчащий неподалёку ключ, на загоны. — Очень даже есть чего. ¿No?

Бо усмехнулся. Глянул — пристально, с прищуром.

— Мой папаша был преппером. Готовился к Войне ещё когда никто в неё не верил. Он всё продумал. Просчитал. И решил обустраиваться здесь. Потому что знал, что сюда не ударят. Пожалеют боеголовку. Так и вышло.

Он снова отвернулся. Помолчал.

— Единственное, что здесь опасно — вода. Не ручьи, кому нужны ручьи. Плотина. Но папаша и об этом позаботился. Открыл задвижку, заклинил, всё слил. С тех пор тут ничего нет. И никто не придёт. Ни Техас, ни Койоты. Ни черти с рогами.

— Сильно. — Пустоброд присвистнул. — Вот что называется — наперёд думать.

— Особенно когда никто не верит, — серьёзно кивнул Бо. — Отец на это всё потратил. Всё, что имел. Мать ушла, дураком его назвала. Психом. Соседи — туда же. Только вот где они теперь?

Он кивнул вниз, на ущелье.

— А вон. У плотины копошатся. И кто теперь дурак? А?

Рамон принёс инжир: крупный, сладкий. Пустоброд надкусил. Разжевал мякоть. Зажмурился от удовольствия. Бо внимательно наблюдал.

— Я договорюсь хоть с Койотами, хоть с чёртом, — сказал он. — Со мной проще дружить, чем воевать. Так что соглашайся, сынок. Такой шанс раз в жизни выпадает.

Про «раз в жизни» — это правда. Пустоброд дожевал инжир, вытер о штаны липкие руки. Хмыкнул:

— Умеешь ты убеждать.

— А то, — хохотнул Бо. — Так что, согласен?

— Что от меня требуется? Охранять? Грядки полоть? Предупреждаю: я в этом деле не очень.

— Охраны у меня хватает. — Бо почесал щетину. — А уже тем более огородников. Будешь приглядывать за мексами, чтобы не расслаблялись. Это раз. А самое главное — налаживать связи. Ходить — до Потреро и дальше. Нужно искать тропы в обход Койотов. Если найдём — озолотимся.

— А что будет с Дамбой?

— Ничего. Кому они нужны? — Бо презрительно скривился. — Хотя есть у меня одна мыслишка…

Он помолчал, словно прикидывая, стоит ли откровенничать. Потом решился.

— Сейчас плотина пустая. И правильно — незачем светиться. Но если Койоты увязнут на севере… Если Техас завязнет у Миссисипи… Пройдёт год, может, два. Все друг друга перережут, а мы тут тихонько окрепнем. Наладим торговлю, подтянем людей — нормальных, не этих. — Он кивнул вниз. — Потом починим задвижку. Наберём воду. И вот тогда…

Бо прищурился. Его глаза хищно блеснули.

— Тогда к нам будут приходить. На поклон. За водой, за едой. Кто с деньгами — покупает. Кто без — работает. Мои условия, мои правила. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — кивнул Пустоброд. — Харбор номер два.

— Лучше, — поправил Бо. — Коул был посредником, а мы — производители. Всё своё, не купленное. Да и не облажаюсь я так, как этот дурачок Нейтан. Не сунется сюда Джеремайя.

Он постучал пальцем по перилам.

— Мне нужен человек, который умеет решать проблемы. Договариваться. И стрелять, когда договориться не получается. Поможешь — не обижу. Но сначала придётся попотеть.

Пустоброд покачал головой. Подумал. Спросил:

— Что с мексиканцами? Есть о чём беспокоиться?

— Беспокоиться не надо, надо приглядывать. Рамон самый толковый, он у них старший. Хосе и Луис — помоложе, поглупее. Но послушные. А ещё был Эстебан.

— Был?

— Был, — кивнул Бо. — Да сплыл. Когда забыл, кто тут главный. Ты меня понимаешь?

Он пристально посмотрел на Пустоброда: холодно и колюче. Пустоброд выдержал взгляд, не стушевался. Ответил:

— Понимаю. Главный здесь ты. Но у меня тоже есть условие.

— Слушаю. — Бо подобрался.

— У меня уже был хозяин. Гуннар. Он меня предал, и за это я его убью. — Пустоброд буравил Бо взглядом. — И тебя убью, если подставишь. Если только почую. Ты меня понимаешь?

Бо оскалился. Смерил Пустоброда взглядом. И вдруг запрокинул голову и расхохотался.

— А ты хорош! — Он хлопнул Пустоброда по коленке. — Не разочаровал.

Отсмеявшись, он протянул руку:

— Ты мне нравишься, сынок. Думаю, мы сработаемся.

Пустоброд крепко стиснул чужую ладонь. Бо крякнул, потёр руку. Подмигнул:

— Добро пожаловать в семью, compadre. Пойдём, покажу тебе, что да как.

Он провёл Пустоброда по участку — обстоятельно, по-хозяйски. Загоны, цистерна, мастерская под навесом. На ходу объяснял: вот тут корм, тут инструменты, тут запчасти. Террасы на склоне — полив самотёком, от ручья. Куры — отдельно, от коз подальше. Компостная яма, сушильня для мяса. Всё продумано. Всё на своём месте. Даже Луис с Хосе — потные, белозубые, загорелые. Словно здесь родились. От Рамона отпочковались.

— А теперь — главное.

Они вернулись к дому. Бо отпер железную дверь, пропустил Пустоброда внутрь. Внутри оказалось чище и просторнее, чем он ожидал. Стол, лавка, печка. Полки с банками и мешками. На стене — выцветшая фотография: молодой мужик в клетчатой рубашке и бейсболке «ЛА Лейкерс» рядом с недостроенным бетонным домом. Папаша. Похож. Та же челюсть, те же глаза.

— Сюда.

В углу, под снятой половицей, прятался стальной люк с кодовым замком. Не электронным — механическим. Бо набрал комбинацию, прикрыв панель ладонью. Пустоброд демонстративно отвернулся.

С тихим вздохом люк распахнулся. Вниз вела бетонная лестница — крутая и узкая. Бо спустился на пару ступенек, нащупал выключатель, щёлкнул. Внизу загудело и тускло замигало.

Пустоброд спустился, придерживаясь за стену. Огляделся вокруг. Присвистнул.

Бункер: настоящий, полноценный. Метров двадцать в длину, потолок низкий, но стоять можно. Бетонные стены, вентиляционные трубы под потолком. Одна гудит. Вторая молчит. Но и одной хватает: дует свежий ветерок.

По левую руку стояли стеллажи. Консервы в зелёных армейских жестянках, рядом — гражданские, с выцветшими этикетками. Канистры с водой, аптечки с крестами. Коробки с батарейками, рядом — старая, громоздкая рация. Мешки, свёртки, ящики. Запасов — на год, не меньше. А может, и больше. Если экономно.

У дальней стены тянулись мониторы. Четыре штуки, два мёртвых, два показывали видео с камер. С камер! Одна ещё цепляла картинку: мутный, в мёртвых пикселях вид на тропу. Вторая демонстрировала подходы с востока.

Но это было не главное.

Главное висело на стене справа. И слева. И вдоль дальней стены тоже.

Стальные стойки от пола до потолка. На них, в ряд, как солдаты на построении, — автоматы M4. Пустоброд пересчитал: двадцать четыре штуки. Взвод. Дальше — автоматы M16, постарше, но в идеальном состоянии. Ещё двенадцать. Отдельная стойка — дробовики, помповые «Ремингтоны». На крючках — пистолеты в кобурах: «Кольты», «Глоки», «Беретты». Штук тридцать, не меньше. Всё вычищенное, смазанное, в заводской укладке. Муха не сидела.

На полу стояли ящики. Три ряда вдоль стены, по три ящика в высоту. Пустоброд присел, откинул крышку ближайшего. Патроны: 5.56, в цинках, довоенные. Открыл второй: .308, .45, девятка. Третий, четвёртый — то же. Целый склад. В отдельном ящике, помеченном красной краской, — гранаты: шумовые, дымовые, осколочные М67. Три десятка, аккуратно лежат в заводских гнёздах.

У дальней стены — экипировка. Бронежилеты в чехлах, штук десять. Каски. Разгрузки. Рации — полевые, армейские. Бинокли. Приборы ночного видения в футлярах. Работают ли — вопрос, но хранили бережно.

В последнем ящике, что называется, «на закуску», лежал гранатомёт M32: шестизарядный, с барабаном. Пустоброд вытащил, взвесил его в руках. Серьёзная штучка. Даже у отца таких было немного.

— Это на самый чёрный день, — тихо сказал Бо. — Если дойдёт до него, считай, пропало.

Пустоброд медленно встал. Оглядел бункер целиком. Это не тайник. Это арсенал. На роту. Один человек мог вооружить здесь целый посёлок — и ещё осталось бы.

— Сколько всего? — спросил он.

— Стволов? Под сотню, если с пистолетами. — Бо провёл ладонью по стене. — Патронов — тысяч сто, может, больше. Я давно не считал. Отец закупал оптом, через знакомых с военных баз. Платил втрое. Зато — армейское, не барахло.

Он задумчиво потрогал ствол автомата.

— Отец ведь не просто выживать собирался. Он строить хотел: здесь, в ущелье. Набрать людей, вооружить, организовать. Контролировать плотину, воду, торговлю. Всё подготовил, двадцать лет готовился. Но не успел. Облучился в первые годы. Не сильно — жить можно, но здоровье посыпалось. Последние годы еле ходил. Умер, когда мне тридцать исполнилось.

— А ты?

Бо усмехнулся. Невесело.

— А я остался. Один. С фермой, козами и чёртовой тучей автоматов. — Он мотнул головой на стойки. — Бросить нельзя — кто присмотрит? Уйти вниз — кому доверить? Мексиканцам? — Он фыркнул. — Так и сижу. Двадцать пять лет. Держу хозяйство, чищу стволы, жду.

— Чего?

— Человека. — Бо посмотрел на Пустоброда. Прямо, без усмешки. — Который сможет ходить, куда я не могу. Договариваться с теми, с кем я не умею. Который возьмёт вот это, — он обвёл рукой арсенал, — и сделает то, что отец не успел. То, что я не смог. Потому что нельзя одновременно пасти коз и строить… — он запнулся, подбирая слово, — …будущее.

Тишина. Только гудела вентиляция, да мигала под потолком старая лампочка.

Наследник, понял Пустоброд. Наследник ему нужен. Детей нет, друзей тоже. Но есть он.

Он! Которому чуть ли не криком кричат: «Бери!»

От этой мысли слегка закружилась голова. Не может быть. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но ведь правда. Правда, чёрт возьми! И если по-честному, разве не заслужил он второго шанса? Когда бросил Койотов, когда ушёл в Пустошь?

И значит, он будет драться. Ещё как будет! Не с Бо, конечно, а за Бо. Потому что Бо — это, считай, уже он, Пустоброд. И будущее у них теперь общее. Которое он, если потребуется, будет выгрызать зубами.

— Ну вот, — Бо хлопнул в ладоши, словно встряхиваясь. — Теперь ты знаешь всё. Наверх?

Они поднялись. Бо запер люк, вернул половицу на место. Аккуратно, привычно. Как будто ничего и не было. Как будто под ногами — просто пол, а не арсенал на целый взвод, который полвека ждёт хозяина.

Ждёт — и дождался.

Дождался!

Поднялись наверх. Бо запер дверь, привычно убрал ключи. И, словно что-то почуяв, взял бинокль и направил его в ущелье.

— ¡Muchachos! — гаркнул он. — ¡Abajo! ¡Caravana!

Хосе и Луис, до этого возившиеся на грядках, побросали лопаты и принялись нагружать тачку едой и канистрами. Закончив, засеменили вниз по тропе. Бо проводил их взглядом.

— Видишь? Так и живём. Тут всё просто: сиди наверху — и смотри. Иные караванщики сразу ко мне идут. А других ловить надо.

— Не ограбят твоих парней? — усомнился Пустоброд. — Внизу ребята злые.

— Я им ограблю, — процедил Бо. — Хотя ты прав, даже дворняг надо прикармливать. Пару галлонов плесну за полцены, ещё спасибо скажут. А если вздумают бузить… — Он хлопнул Пустоброда по плечу. — Теперь у меня есть ты.

Он принёс ещё немного инжира. Разломил, протянул половину. Кивнул вниз:

— Это не к тебе, случайно?

По тропе, петляющей вверх от посёлка, поднималась фигурка. Мелкая, рыжая, упрямая. Фигурка карабкалась по камням, оскальзывалась, хваталась за кусты. И всё равно лезла напролом — не разбирая дороги.

— Ко мне. — Внутри что-то неприятно сжалось.

Рамон подошёл, перехватил винтовку. Глянул вопросительно на хозяина. Бо остановил его жестом:

— Не надо.

Ждали минут десять. Мелисса, наконец, вскарабкалась на гребень. Остановилась, огляделась, тяжело дыша. Увидела Пустоброда — на крыльце, с кружкой, рядом с Бо.

Её лицо дёрнулось.

— Привет, — равнодушно бросил Пустоброд. — Какими судьбами?

— Лили уже лучше, — невпопад ответила Мелисса. — Температура спала. Хорошо.

Её глаза были красными. Разбухшими и красными, словно ревела совсем недавно. Пустоброд сделал вид, что не заметил. Пожал плечами:

— Ну и хорошо, что хорошо.

— А ты здесь — что? — Мелисса смерила взглядом Бо. — С ним?

Бо усмехнулся, поднялся с крыльца. Сказал:

— Пойду, грядки проверю. Мисс. — Он сделал вид, что уважительно приподнимает краешек шляпы. — Приятно было познакомиться.

Он прошёл мимо Мелиссы, та даже не посторонилась. Всё её внимание было приковано к Пустоброду.

— Ты с ним? — снова спросила она.

— Да, с ним, — как можно спокойнее ответил Пустоброд. — Хотел уйти, а теперь с ним. Тебе что-то не нравится?

— Как ты мог? — тихо спросила девушка. — Бросить, уйти… Я понимаю, мы тебе никто. Но к нему? Почему к нему?

— А почему бы и нет? — Пустоброд прищурился. — И вообще, какого чёрта я должен оправдываться? Я тебе, между прочим, жизнь спас. Довёл до безопасного места. А дальше наши пути расходятся. Это Пустошь, не Хоуп. Здесь каждый сам за себя. Пора бы это усвоить.

— Там, внизу, скоро нечего будет пить, — хрипло, словно с усилием сказала Мелисса. — Уже сейчас воды почти нет. А он… вы… сидите на роднике, который мог бы напоить всех. Вам не стыдно? Тебе не стыдно?

Пустоброд криво усмехнулся. Взглянул искоса на девчонку.

— Давай я тебе кое-что объясню. Ты смотришь на меня и думаешь: «он добрый, потому что помог». Только я не добрый. Никогда не был добрым. Я Койот, пусть и бывший. Сам за себя. И то, что вас вытащил — это случайность. Мог бы не вытащить. Вот и всё.

Он втянул носом воздух. Добавил сквозь зубы:

— И запомни раз и навсегда. Это моя вода. Наша с Бо. Его отец купил эту землю. Пахал, как проклятый, и Бо пахал. Всё, что здесь есть, принадлежит ему. И если ты или кто-то ещё сюда сунется, я с него лично шкуру спущу. Это Америка, а не грёбаный Евразийский Союз. Здесь землёй не делятся, а водой тем более. Усекла? Или повторить?

Мелисса смотрела со странной смесью гадливости и неверия. Пустоброд и тут не сплоховал, взгляда не отвёл. Он отвечал за свои слова. Которые с делом никогда не расходились.

— Красиво говоришь, — сказала наконец девчонка. — «Америка», «земля». А сам обычный паразит. Клещ. Присосался и пьёшь, пока брюхо не лопнет. Ничтожество.

— А вы тогда — черви, — в тон ей ответил Пустоброд. — Ползаете у грязной лужи, друг другу на голову гадите. Думала второй Хоуп здесь построить? Не выйдет. У Рэя-то вашего чудом вышло. Да и то — пока Харбор Койоты к чертям собачьим не пожгли.

Удар пришёлся в цель. Мелисса всхлипнула, вся как-то ссутулилась. Выдавила:

— Агнес сразу сказала, что ты здесь. Я не верила, говорила: просто ушёл и всё. Тогда честно, нормально. А теперь знаешь, что я думаю?

— Ну?

— Бывших Койотов не бывает, — со слезой в голосе выпалила девушка. — И людей среди них не бывает. Все вы на одно лицо, что ты, что твой Джеремайя!

— За языком следи! — Пустоброд вскочил, но Мелисса не испугалась.

— Нет, ты послушай. Хочешь, чтобы я ушла? Тогда послушай. Караванщики рассказали, что твой братец сделал с теми, кто выжил. Их вывезли в Пустошь без воды и еды, погнали по шоссе. Гнали два дня: женщин, детей. Почти никто не выжил, пара человек, может. И Джеремайя им знаешь, что сказал? «Передайте брату, что я вас отпускаю. Его отпустил, и вас отпускаю».

— И что? — глухо спросил Пустоброд. — При чём тут я? Джеремайя всё равно бы всех убил.

— А ты разве не убиваешь? — Зелёные глаза сузились, засверкали. — Отнимая воду — не убиваешь? И про «всё равно» ты врёшь. Вмешался, пожёг Койотов. Вот Джеремайя и озверел.

— Дура ты, — скривился Пустоброд. — Джеремайя не может озвереть, он уже зверь. Всех бы убил. Или в рабство продал.

— Лучше в рабство, чем по трассе. — Мелисса снова всхлипнула. — Лучше смерть, чем так. Лучше. Лучше!

Она закрыла лицо и горько зарыдала. Пустоброд шагнул, хотел успокоить, но она яростно отскочила.

— Не трогай меня. Не смей, слышишь? Я думала, ты не такой. Думала, у тебя совесть. А ты…

Она торопливо утёрлась. Глянула: гневно и с отвращением.

— Черви мы для тебя? Друг на друга гадим? Только там, внизу, не черви, а люди. Люди!

— Тебе лучше уйти, — тихо сказал Пустоброд. — Прямо сейчас, слышишь? И передай тем, внизу, моё предупреждение. Любому, кто сюда сунется — пуля промеж глаз. Разговоров больше не будет.

Мелисса горестно усмехнулась. Взглянула снова — то ли с надеждой, то ли ещё зачем. Потом махнула рукой и зашагала вниз по узкой тропинке.

— А знаешь, — она обернулась. — Роль цепного пса тебе идёт. Ты всегда им был, им и останешься. Эрик.

Бо вернулся минут через десять. Плюхнулся на крыльцо, как ни в чём не бывало, подобрал надкусанный инжир.

— Характер, — хмыкнул он одобрительно. — Люблю таких. Жаль, что дура.

Пустоброд не ответил. Мелисса уже исчезла за поворотом.

— Ладно, — Бо хлопнул себя по коленям. — Хватит о бабах. Давай к делу.

Он свистнул Рамона. Тот появился мгновенно — словно стоял за углом и ждал.

— La cena. Y trae el mapa. Пойдём, партнёр. Надо много чего обсудить.

Неподалёку, под навесом стоял крепкий дощатый стол со скамейками. Рамон расставил миски, положил лепёшки. Чугунок дымился посередине. Бо зажёг керосинку: вечерело. Разложил рядом карту: старую, довоенную. Похоже, его отец и об этом позаботился. Он вообще обо всём подумал.

Пахло вкусно: козлятина, тушёная с бобами. И тёплая кукурузная лепёшка. Пустоброд сглотнул. Он не заметил, что проголодался.

Бо ел не торопясь, основательно. Посолил, поперчил. Изредка поглядывал на Пустоброда: как, мол, нравится новая жизнь?

Доев, он вытер руки и рот чистой тряпкой. Свистнул снова Рамона, отдал ему пустые тарелки. Потом придвинул к себе карту и подобрался.

— Смотри. — Он ткнул пальцем. — Мы вот тут. Плотина Барретт. На юг — Мексика, десять миль до границы. Туда не суёмся.

Палец скользнул на юго-восток.

— А вот тут — интересно. Потреро. Миль восемь, если по прямой. Посёлок. Небольшой, человек семьдесят. Фермеры, скотоводы. У них зерно, у нас — вода и сыр. Можно торговать.

— Ходил туда?

— Давно. Лет десять назад. — Бо почесал затылок. — Тогда там старик один заправлял, Уилсон. Жёсткий мужик, но договороспособный. Не знаю, жив ли. Караванщики говорят — вроде жив. Но это проверять надо.

— Что мне от него нужно?

— Кукуруза, бобы. У нас грядки, но на всех не хватит, если расширяться. А расширяться придётся. — Бо отхлебнул из кружки. — Ещё у них лошади. Две-три — нам бы не помешали. И люди. Нормальные, работящие. Если кто захочет перебраться — не отказывай.

— А взамен?

— Вода. Чистая, горная. У них с водой не так плохо, но и не сказать, что хорошо. А ещё — защита. Потреро открытый, без стен. Если рейдеры нагрянут — им крышка. А у нас стволы. Предложи крышу — они ухватятся. А вообще…

Он потёр подбородок, усмехнулся чему-то. Глянул — странновато, немного с сумасшедшинкой.

— Торговля — это хорошо. Неплохо это — торговля. Только если подумать: тут ведь дело даже не в ней.

— Ты о чём? — не понял Пустоброд. — Так мы торгуем с ними или нет?

— Торгуем, конечно торгуем, — успокоил Бо. — Но… с дальним прицелом, понимаешь?

Он указал на развевающийся на крыше флаг.

— Скажи, партнёр. Для тебя это что-то значит?

— Флаг?

— Флаг, — кивнул Бо. — Страна. Америка. Только честно, без прикрас. Вранья не люблю.

— Не знаю, — ответил Пустоброд. — Я её никогда не видел. Только отец рассказывал.

— Отец — это генерал Кросс? — уточнил Бо. — Я слышал ваш разговор. И про Койотов, и про брата — я так понимаю, это Джеремайя? Не обессудь. Уж больно громко вы кричали.

— Это личное, — набычился Пустоброд. — К делу отношения не имеет.

— Как же это — не имеет? — Бо откинулся на спинку, скрестил на груди руки. — Если за тобой, возможно, охотится сам Джеремайя Кросс?

— Он меня отпустил, — буркнул Пустоброд.

— Отпустил… — крякнул Бо. — Сегодня отпустил, а завтра — чёрт его знает.

— Я могу уйти, — Пустоброд привстал. — Никаких проблем.

— Сядь, — добродушно проворчал Бо. — Развыступался. То, что ты сын генерала — даже лучше. Я ведь не просто так про флаг тебя спросил.

Он задумался. Поковырялся в зубах ногтем.

— Думаешь, мой отец всё это отгрохал, чтобы в норе отсиживаться? Нет, брат, шалишь. Он на поколения вперёд думал. И мне сказал: «страну надо отстроить». По посёлку, по кирпичику, но отстроить. По головам, если надо, пойти. По трупам. Понимаешь?

Пустоброд молчал. Бо хмыкнул.

— Я не псих, сынок, вовсе нет. Но посуди сам — кто, если не мы? Койоты? Они давно из армии стали рейдерами. Техас? Там вообще полный мрак. А время идёт, а на юге Мексика с картелями, и рано или поздно они сунутся сюда. Да дело даже не в картелях!

Он пригнулся к столу, зашептал: горячо и сбивчиво.

— Разве ты не хочешь старую жизнь вернуть? Не для себя, так для детей, для внуков. Сколько можно шарахаться по руинам? Сколько можно грызться? Нужна сила, понимаешь? Мощная, дисциплинированная. Государство. Трудно будет, да. Может, вообще невозможно. Но мы обязаны. Вот обязаны — и всё! Потому что кроме нас — никто. Потому что мы с тобой и есть сейчас Америка!

Бо прервался, выдохнул. Его глаза заблестели.

— Думаешь, я псих? Ладно. Тогда скажи: а что, если евразы уцелели? Мы же не знаем, верно? И пока лясы точим, они действуют. Готовятся. А может, уже и готовы! И плывут сюда, прямо сейчас. Чтобы установить здесь свои порядки. Хочешь жить при красных? Чтобы одни штаны на троих и жёны общие — хочешь?

— Не хочу, — честно признался Пустоброд. — Но и не верю, что плывут. В пыль их перемололи. В крошку. В ничто.

— Это ты так думаешь. — Бо ткнул в него пальцем. — Wishful thinking, самообман. А что, если я прав? А?

Пустоброд молчал. Жевал лепёшку, смотрел на карту. На тонкие линии троп, на коричневые пятна каньонов, пересечённые голубой ниточкой ручья.

Псих? Может. А может — нет.

Отец говорил похожее. Не так горячо, не так сбивчиво — генерал Кросс слов на ветер не бросал. Но суть та же: кто-то должен. Собрать, организовать, построить. Иначе — одичалые. Иначе — палки и камни. Навсегда.

Тогда, пацаном, Пустоброд верил. Потом перестал. Потому что отец умер, а Джеремайя превратил армию в банду. И стало ясно: слова — одно, а люди — другое. Красивые планы разбиваются о тех, кто их исполняет.

Но сейчас… Сейчас он вдруг подумал: а что, если бы у отца получилось? Ведь другая была бы жизнь, точно. Да, не старая Америка, а лишь её семечко. Но пустившее корни и давшее всходы!

Ещё он подумал про евразов. Чушь, конечно. Скорее всего. Но «скорее всего» — не «точно». А отец рассказывал, что до Войны евразийцы были сильные. Очень сильные. Что бомбили их страшно — но страна огромная и бункеров тьма. А евразы живучие, упорные. И если хотя бы кусок Союза уцелел…

Пустоброд тряхнул головой. Бред. Паранойя. Не может такого быть. Пятьдесят лет прошло, и нет никого у берегов, кроме разве что мёртвой подлодки. Да и была ли она, та подлодка? В Харборе он ничего такого не видел.

Но червячок уже заполз. И сидел. А что, если?..

Что тогда?

— Мне надо подумать.

— Конечно, подумай, — кивнул Бо. — Непросто это — такие решения принимать. Но ты ещё вот о чём не забывай. Если дельце выгорит, мы ведь станем новыми Отцами-основателями. Мало у кого такой шанс есть. А у тебя есть.

Пустоброд хрюкнул, отмахнулся. Отец-основатель, тоже мне. А с другой стороны: ведь так и выходит. Новая Декларация независимости. Памятники по всей стране. Физиономия на горе Рашмор. Сделают ведь, и не спросят.

Чушь. Но кто-то ведь должен? Не ради славы, не ради памятников. Просто — чтобы не сдохнуть. Чтобы хоть что-то осталось после них. Ядерная держава — фонящая, израненная, но живая. Единственная, может быть, во всём раздолбанном боеголовками мире. И достойная, человеческая жизнь. Для всех. Даже для грязной, высыхающей Дамбы.

Отец рассказывал, что была такая страна — Древний Рим. По тем меркам завоевала полмира, и это даже без парового двигателя. Порядок. Законы. Армия. Честь. А потом — варвары. Темнота на тысячу лет. Пока не собрались заново, не отстроили.

Вот и они сейчас — в темноте. В самой гуще. Варвары вокруг, руины под ногами. И кто-то должен зажечь первый огонь. Не факел — костерок. Маленький, жалкий. Но от костерка — пламя. От пламени — свет. Или пожар. Это уж как получится. Ошибки будут, куда без ошибок. Можно подумать, Рим тот не огромной кровью, по городу, по посёлку собирали.

Пустоброд посмотрел на Бо. Тот ждал. Не давил, не торопил. Просто сидел и ждал. Терпеливо, как человек, который ждал двадцать пять лет и может подождать ещё.

А ведь не дурак. Совсем не дурак. Циник — да. Жёсткий. Но не дурак. И главное — не трус. Трус бы давно сбежал. Продал бы оружие, купил бы место в каком-нибудь Салеме и доживал тихо. А этот — сидит. Чистит стволы. Ждёт.

Как отец.

Пустоброд допил чай. Поставил кружку. Глянул на ущелье, где копошились пятьдесят с гаком человек, не подозревающих, что над ними — арсенал на роту и два мужика с планом.

— Ладно, — сказал он. — Я с тобой.

Бо не улыбнулся. Не хлопнул по плечу. Просто кивнул. Коротко, по-деловому. Как будто иначе и быть не могло.

— Уходишь завтра на рассвете, Рамон покажет начало тропы. Дойдёшь за день. Осмотрись, поговори. Обещаний не давай, просто прощупай. Кто главный, чего хотят, чего боятся.

— Справлюсь.

— Знаю, что справишься. Потому и взял.

Они помолчали под тихое потрескивание керосинки. Внизу, в ущелье, мерцали огоньки — тусклые, жалкие. Посёлок укладывался спать.

— И ещё, — Бо понизил голос. — Когда дойдёшь — не цацкайся. Времени нет. Койоты жмут, рыщут. Завтра они до Потреро доберутся, послезавтра — до нас. Нам нужны ресурсы и люди. Сейчас, не через год.

— Думаешь, добром не получится?

— Добром — это потом. Когда окрепнем, когда за нами сила. А пока — ищи слабости. Вода, еда, защита — на чём сидят, чего не хватает. За что ухватятся. Нащупай и дави. Покажи, что без нас им хана. А с нами — жизнь. На наших условиях.

Пустоброд молчал. В горле застрял кусок лепёшки. Так значит, да? А хотя — как ещё?

— Нам не нужны союзники, — тихо и жёстко закончил Бо. — Нам нужны солдаты. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Пустоброд.

И, поднатужившись, проглотил.

Глава 8

Глава 8 — Потреро

— Человечки зашевелились. Рыжая твоя что-то втирает.

Это было первое, что Бо сказал поутру. Он, как обычно, сидел на крыльце, глядел в бинокль на ущелье. Пустоброд пожал плечами:

— Она не моя. И вообще, какое нам до них дело?

— Никакого, — усмехнулся Бо, откладывая бинокль. — Пристрастился просто, за столько-то лет. Раньше работы было невпроворот, так я и не скучал. Теперь парни помогают, а мне что осталось, старику?

— Не прибедняйся. — Пустоброд взял-таки бинокль, глянул вниз. У лужи поутру собралось несколько человек с вёдрами. И Мелисса с Агнес там были, и рыжая действительно что-то говорила, размахивая руками.

— Вот неугомонная. — Пустоброд хмыкнул. — Ладно, чёрт бы с ними. Давай задание повторим. Что, куда. Зачем.

— Молодец, партнёр, — похвалил Бо. — Сразу видно — деловой человек. Итак, что мы знаем о Потреро…

Спустя примерно час он выдвинулся с Дамбы. Путь лежал на юго-восток: напрямую, через холмы, в сторону Мексики. Потреро — он ведь, почитай, прямо на границе. Потенциальная территория картелей, всяких там Лос Сетас.

Хотя не факт, что их парни сидят на границе. После Трёх дней они откатились вглубь, драться за крупные города и прочие лакомые куски. Бывшие Эстадос Федерадос их не интересуют. Разве что Харбор, но там нынче Койоты. Не полезут.

Холмы. Грёбаные сухие холмы везде, где хватает глаз. Давненько он так не ходил — мимо трасс, мимо караванов. И тут ведь важно не только пройти. Надо проложить дорогу. Отметить, где сможет пройти караван. Внести это на карту. Вот там, к примеру — устье давно пересохшего ручья. От него можно взобраться по холму наверх. Пройти ещё немного по верхушке — и вот уже владения Бо. Трассы… насколько было бы с ними проще. Но нельзя. Нельзя высовываться, пока нет за тобой хотя бы пары дюжин штыков.

Жара. Пыль. Вскарабкавшись на очередной холм, Пустоброд утёр пот и жадно отпил из фляги. До Потреро уже рукой подать. Да вон он, собственно, расположился уютненько в долине. Дымит парочкой труб, живёт в своём маленьком южном мирке. Сколько их, этих мирков, по всей бывшей стране? Тысячи? Десятки тысяч? И всё это надо объединить, железной рукой. Стянуть под старое континентальное знамя. Подавить, подогнать, навести раз и навсегда порядок.

Невозможно? Может быть. Пустоброд об этом думал — ночью не спалось. Бо ворочался, хрипел во сне, бормотал что-то неразборчивое. Пару раз закашлялся — тяжело, надсадно. Пустоброд вышел из дома, улёгся привычно под навесом. И думал. О себе и о будущем. О котором, если честно, все уже давно позабыли.

Всё сложилось, один к одному. Бо, его отец. Пустоброд и генерал Кросс, мечтавший с первых дней возродить Америку. Пусть он не родной, пусть приёмный. Ну и что? Вот Джеремайя — тот ему родной. И что сделал с наследством отца Джеремайя?

А что сделает он, Пустоброд? Справится ли? И вообще, не поехала ли крыша у «Отца-основателя» от предательства Гуннара и сожжённого Койотами Харбора? Об этом он ночью тоже думал. И ещё кое о чём.

Что было бы, не уйди он тогда? С ним, с Джеремайей, с Койотами, и главное — с несчастной, вбомбленной в каменный век страной? Его страной, всё ещё живой, несмотря на ужас Трёх дней? Отец бы сказал — долг. А ещё бы сказал — честь и Родина.

Раньше Пустоброд не думал о стране. О своей шкуре думал, как и все прочие в Пустоши. Но бывает такая штука — предназначение. Что ни говори — бывает. Нельзя его придумать, нельзя найти. Оно тебя находит, в самый неподходящий момент. И меняет. Навсегда. Если примешь.

Он немало повидал таких, чудаков и чудачек. Лечащих. Пишущих. Защищающих. Не думающих о себе даже в рухнувшем, продуваемом фонящими ветрами мире. Улыбчивый, худой, как палка, буддист с кучей прибившихся детишек. Старик-хронист, бывший библиотекарь, скупавший на последние деньги старые книги. Патлатая тётка, собиравшая пожертвования на выкуп людей из рабства. И ведь жертвовали. Жертвовали, несмотря ни на что!

А он? В чём его предназначение? Отстроить Америку? Чушь, такое никому не под силу. Но отец ведь так и говорил: «мы должны посадить семечко». Из которого однажды вырастут новые Штаты.

Трейлер он заметил случайно. Свернул с тропы по нужде — и вдруг увидел в дальних зарослях бурый бок, заросший диким виноградом. Старый «Эйрстрим», алюминиевый, когда-то блестящий. Теперь — ржавая капля на спущенных шинах, вросшая в землю.

Дверь была приоткрыта, из щели тянуло пылью и ржавчиной. Пустоброд знал этот запах: застарелый, въевшийся в стены. Так пахнет смерть. Не смерть даже — запустение. Так пахли дома в Портленде. Те, в которых можно ночевать без опаски.

Он заглянул.

На диване сидел скелет: привалился к стене, голова набок. Истлевшее одеяло сползло на пол. На коленях — раскрытая книжка, страницы жёлтые, ломкие. На полу, свернувшись, лежал ещё один скелет: маленький, собачий. Не ушла дворняга. Некуда было идти.

На столике валялись консервные банки. Вздувшиеся, потемневшие, некоторые лопнули и засохли бурой коркой. Рядом — кружка с чем-то окаменевшим на дне. На стене, над диваном Пустоброд разглядел фотографии: женщина с ребёнком, пикник на траве, чья-то лодка. Лица выгорели до белых пятен, но Пустоброд точно знал, что они улыбались. До Войны было принято улыбаться.

От увиденного слегка замутило. Пошаливают нервишки. Он вышел, чтобы отдышаться. И зацепился взглядом за провод, тянувшийся от маленькой солнечной панели через вентиляционное отверстие внутрь трейлера. Панель была целая — грязная, в птичьем помёте, но целая. Провод шёл вниз, к полке над раковиной. Там стояла коробка — армейского вида, зелёная, с парой тумблеров и круглой шкалой. Радиостанция. Старая, ламповая. Неужто ещё работает?

Он щёлкнул тумблером, подождал. На коробке медленно разгорелся красный огонёк — тусклый, еле живой. На шкале дрогнула стрелка.

Шипение. Треск. Пустоброд покрутил ручку — медленно, по миллиметру. Шум, статика. И вдруг — голос.

Женский. Ровный. Безжизненный. Без интонации, без пауз. Как метроном.

— Четыре. Семь. Два. Девять. Ноль. Ноль. Три. Восемь. Четыре. Семь. Два. Девять. Ноль. Ноль. Три. Восемь.

И снова. С начала. Тот же порядок, те же цифры.

Пустоброд слушал, не дыша. Где-то там — может, в горах, может, на другом конце континента — стоит передатчик. Солнечные панели, или ядерная батарейка, или ещё что. И пятьдесят лет, без выходных и перерывов, передаёт в пустоту одну и ту же последовательность. Позывной мёртвого мира. Кому — неизвестно. Зачем — неизвестно. Может, код. Может, координаты. Может, просто сигнал: система работает, мы на месте, ждём приказа.

Приказа не будет. Те, кто должен был его отдать, лежат вот так же — по диванам, по подвалам, по обочинам. Кто с собакой, кто без. А машина работает. Потому что машину забыли выключить.

— Четыре. Семь. Два. Девять…

Пустоброд выключил радио. Постоял. Посмотрел на скелет, на книжку. На останки собаки у сгнившего дивана.

Книжку он взял. Осторожно, двумя пальцами — страницы рассыпались по краям, но корешок держался. Дешёвый вестерн в мягкой обложке: ковбой с кольтом на фоне заката. Рваные буквы заголовка: «Последний ганслингер Уайт-Тауэра». Некто Джек Т. Хардести. Никогда не слышал.

Пустоброд сунул книжку в рюкзак — пригодится. Не то чтобы он был любителем чтения, но в Пустоши всякое бывает. Как-то раз он нашёл в заброшенном доме армейское наставление по рукопашному бою — неделю штудировал, потом пригодилось. В другой раз — справочник по съедобным растениям. Половину не понял, но корни юкки с тех пор жарил правильно. Пустошь учит: подбирай всё, читай всё. Когда-нибудь да понадобится.

Он отметил на карте новую локацию — радио и панель штуки ценные, нечего разбрасываться. Потом аккуратно прикрыл дверь: плотно, до щелчка. И ушёл.

Он спустился с холма. Отряхнулся, зашагал вдоль трассы. Тут уже можно, до Потреро — рукой подать. Да и трасса пуста. Ни рейдеров, ни картелей, ни караванов.

Поселение приближалось. Раскрывалось — в пространстве и времени. Мудрёная фраза. Где-то он её прочёл, в какой-то старой книжке с лохматым дедом на обложке. Отец принёс. Заставил прочесть. Он всегда заставлял. Потому что любил.

Долина открылась внезапно — как будто горы расступились. После узких троп, после камней и колючек — настоящий простор. Пологие холмы в сухой траве, между ними — ровное, широкое дно. Старые дубы, раскидистые, узловатые, росли тут и там, бросая пятна тени на выжженную землю. Красиво. Даже слишком красиво для Пустоши.

Посёлок жался к дороге — той самой, идущей вдоль границы на восток Девяносто четвёртой. Асфальт давно растрескался, пророс бурьяном, но полотно ещё угадывалось. И возле него — десятка три домов, разбросанных без видимого порядка: саманные коробки, дощатые сараи, пара каменных строений посолиднее. Заборы из чего попало — жесть, доски, колючая проволока. На холме, чуть в стороне — развалины старой церкви. Крыша провалилась, но стены держались. На кривом кресте угнездился здоровенный стервятник.

Русло ручья тянулось через долину — сухое, белёсое, в окатанных камнях. Кое-где между валунами поблёскивала вода. Вдоль русла тянулись огороды: чахлые грядки за низкими оградами, тощие козы в тени дубов. Ветряк из автомобильных лопастей скрипел на шесте, качая воду из колодца в жестяной бак. Целый ветряк, надо же. Высокие, по местным меркам, технологии.

Пахло пылью, навозом и чем-то горелым — то ли мусор жгли, то ли готовили. Тихо. Ни голосов, ни собачьего лая. Только ветряк скрипел, да стервятник на кресте лениво расправил крыло и сложил обратно. Глянул одним глазом — не подыхаешь, мол? Но Пустоброд не подыхал, и стервятник сразу потерял к нему интерес.

У дороги, под навесом из рваного брезента, виднелся прилавок. Пустой. Рядом — стул, тоже пустой. Но на стуле лежала подушка: старая, протёртая, с едва угадывающимся узором. Значит, кто-то тут сидит. Подолгу. И значит, по трассе всё же ходят. Возможно, с запада в сторону Кампо — ещё одного городка на границе. А может, из Мексики забредают.

Он постоял немного у лавки. Поправил висящий за спиной автомат — новенький, с подствольником, из арсенала. Нужно произвести впечатление на местных. Но вот от родного кольта Пустоброд не отказался. Кольт надёжнее. Всяких там глоков.

К лавке так никто и не вышел. Оглядевшись, Пустоброд зашагал в сторону ветряка. Ветряк — значит колодец, а где колодец, там и местное население. Курьерская логика. Ещё ни разу не подводила.

Пацанов он заметил сразу, хоть они и прятались. Двое, похоже, братья. Они следили за ним, тихонько перебегая за заборами и углами. Пустоброд решил пугнуть, дёрнулся, топнул ногой. Пацаны взвизгнули и исчезли.

— Эй!

Пустоброд развернулся. От невысокого сарая к нему, пошатываясь, направлялся детина, наспех вытирающий руки промасленной тряпкой. Вблизи он оказался ещё выше. От него несло чем-то крепким и дешёвым.

— Ты кто? — Заметив у Пустоброда автомат, детина тут же сбавил тон. Глянул заискивающе, спросил уже тише:

— Вы из Текате?

Текате. Мексиканский городок по ту сторону границы. Хотя какой там городок — город. Бо говорил — человек пятьсот живёт. Солидно.

Пустоброд смерил детину взглядом. Помолчал внушительно.

— Я не из Текате. Кто у вас главный? Уилсон?

— Так это… — парень почесал за ухом. — Помер Уилсон, пару лет уж как. А сейчас… Гас Монтойя, наверное.

— Где его найти?

— Вон там, — парень махнул в сторону небольшого ранчо. — А если, скажем, выпить или ещё кой-чего, — он перешёл на шёпот, — то тогда вам в салун. К Рите. Даже лучше сначала к ней. А уж потом к Гасу.

— Это что у вас тут за двоевластие? — сдвинул брови Пустоброд.

— Двое… чего? — Детина отчаянно соображал. — Я не знаю, я железки чиню. Если что сломалось — это ко мне, Винсом кличут. А посерьёзнее обсудить — так это к Рите Моралес.

— Веди! — приказал Пустоброд.

Парень икнул и помотал головой.

— Мне туда нельзя, выгонят. Я и так с утра принял… Вы, это, сейчас по прямой, до площади, а там направо. Не промахнётесь.

Он подумал и зачем-то добавил:

— Сэр.

«Сэр». Пустоброд чуть не хрюкнул, но сдержался. Кивнув парню, он не спеша направился к площади. Навстречу попадался народ: мужики в сомбреро, полные, дородные тётки. Почти все — с примесью мексиканской крови. Не удивительно, впрочем. Граница.

Текате.

Бар он заметил сразу. Не заметил даже — услышал.

Из подвешенных над входом колонок лилась музыка. Гитара, труба, хриплый мужской голос пел на испанском — тоскливо, красиво, непонятно. Пустоброд сначала решил — запись. Диск или кассета, чудом уцелевшая. Но голос оборвался, зашуршало, и кто-то быстро заговорил по-испански — весело и бойко.

Радио. Настоящее, мексиканское. Значит, где-то на юге до сих пор вещают. И электричество понятно откуда — те же древние панельки на крыше, что у трейлера. Редкая вещь. Дорогая. Антенна на шесте, провода по навесу. Не боятся, что срежут лихие люди с юга. А может, потому и не боятся, что радио слушают?

На входе висела занавеска: тяжёлая, из мешковины, прошитая для плотности двойным слоем. Пустоброд отодвинул её рукой. Вошёл.

Внутри было темно после яркого дня. Прохладно. Пахло жареным мясом, кукурузными лепёшками и немного — перебродившим самогоном. Стойка из некрашеных досок, отполированных локтями до блеска. За ней — полки с бутылками: что-то мутное, красноватое, зеленоватое. Жестяные кружки, пара настоящих стаканов: довоенных ещё, целых. Ценность. Редкость. Даже в Харборе в ходу были всё больше жестяные кружки.

Бар был почти пуст. В углу дремал, уронив голову на руки, бородатый мужик — караванщик, судя по пыльным сапогам и рюкзаку под столом. За другим столом двое мексиканцев тихо играли в карты. Молодые, жилистые. На стульях — разгрузки, у ног — стволы. Не местные, явно. Из Текате.

Мексиканцы тоже его заметили. Один поднял глаза, скользнул взглядом по автомату. Напрягся. Второй продолжал тасовать колоду, но рука сместилась ближе к бедру.

— Buenos días, — раздалось откуда-то сбоку. Спокойно, ровно, без вопроса или приветствия. Просто констатация: ты вошёл, я тебя вижу.

Пустоброд обернулся.

За стойкой стояла женщина. Невысокая, полная, крепкая, в кожаном фартуке поверх тёмной рубашки. Чёрные волосы стянуты назад. На шее — крестик на тонкой цепочке. Она протирала жестяную кружку тряпкой — не спеша, по кругу, не глядя. Внимательный взгляд больших тёмных глаз неотрывно следовал за вошедшим.

— Рита?

— Зависит от того, кто спрашивает. — Женщина вежливо улыбнулась, поставила кружку на полку. — Вам налить?

Пристально глядя в ответ, Пустоброд опустился за пахнущую влажной тряпкой стойку. Кивнул:

— Чего-нибудь покрепче.

Хозяйка усмехнулась, плеснула в кружку из мутной бутылки. Придвинула:

— Прошу.

Пустоброд выпил залпом, грохнул кружкой о стойку. Огненная волна обожгла пищевод, в голову ударило.

— Ещё!

— Пожалуй, вам хватит, сеньор. — Женщина протянула руку. — Рита. Рита Моралес.

— Эрик.

— Mucho gusto, Эрик. Чем могу помочь?

— Хорошее место, — Пустоброд обвёл взглядом бар. — Тихое. Чистое. Музыка. Видно, что хозяйка толковая.

— Спасибо.

— И люди к тебе заходят. Караванщики, путники. Может, кто-то с юга.

Пауза. Короткая, но заметная. Рита продолжала вежливо улыбаться.

— Заходят, — ровно сказала она. — Всякие.

— Всякие — это вот те? — Пустоброд едва заметно кивнул на мексиканцев.

— Всякие.

— Не обижают? Эти «всякие»? Сколько их сюда заходит?

— Сеньор Эрик. — Улыбка сползла с лица Риты. — Я не знаю, кто вы и откуда, но лучше бы вам уйти.

— Я-то уйду. — Пустоброд навалился на стойку грудью, буравя хозяйку взглядом. — А вот уйдут ли они — большой вопрос.

Рита медленно убрала кружку. Взяла с полки другую, принялась медленно, тщательно протирать. Нервничает. Думает. В точку Пустоброд попал.

То, что парни эти здесь неспроста, он понял сразу. Чутьём больше, интуицией, сам бы не объяснил — как. Словно напряжение в воздухе витало. А так, на первый взгляд — всё чин чином.

— Картель? — тихо спросил он. — Синалоа? Халиско?

Рита покачала головой. Повторила:

— Вам лучше уйти, сеньор. Нам в городе не нужны неприятности.

— Проблемы, Рита? — спросил один из мексиканцев. — Он к тебе пристаёт?

— Всё в порядке, Хосе, — Рита выразительно посмотрела на Пустоброда. — Сеньор уже уходит. Правда, сеньор?

Пустоброд вздохнул, покачал головой. Поднялся:

— Хорошо. Я уйду. Но ты допускаешь ошибку.

В голову, как назло, ничего не лезло. Можно, конечно, к Гасу, но что-то подсказывало, что он скажет то же самое. Этих, из Текате, здесь боятся. Сильно боятся, хоть и не картель. Надо вернуться, посоветоваться с Бо. Ему виднее. Пустоброд эти места знает хуже.

Он вышел из бара. Обвёл задумчивым взглядом полуденный городок. Сплюнул сквозь зубы. «Искать слабости». Ну нашёл, и что? Идти в лобовую с Текате? Войнушку в одного устроить? Дудки. Самоубийство. Должен быть другой путь.

Он тронулся обратно. Вышел из деревни, прошёл ещё футов двадцать к холму, когда его окликнули:

— Погоди, cabron!

Мексиканцы. Те самые, из бара. Идут вразвалочку. Поигрывают карабинами.

Один был постарше и понаглее. Усатый, смуглый, белозубый.

— Bonito juguete. — Он кивнул на автомат. — Хорошая игрушка. Продай, güero.

Перекидывать автомат из-за спины времени не было. Надо было сразу это сделать, как только их увидел. Пустоброд откинул полу плаща, обнажил рукоять кольта. Мексы поняли, отскочили. Схватились за винтовки.

— ¡No seas pendejo, güero! ¡Tranquilo!

— Одного положу точно, — тихо процедил Пустоброд. — El primero que se mueva, muere. ¿Entendido?

Они не поняли. Или поняли, но не привыкли, чтобы им отказывали. Выругавшись, тот, что помоложе, вскинул ствол. Рявкнул кольт, мексиканец запрокинул голову и рухнул в разогретый солнцем песок. Из простреленной макушки толчками вытекала тёмная струйка. Готов.

А вот второго он снять уже не успевал. Глупо. Но что поделаешь. Он давно для себя решил, что в случае чего — жизнь продаст подороже. Не думал он, что это случится здесь. Но кто же про такое знает…

Словно в замедленной съёмке он наблюдал, как на него наводят дуло. Пустоброд с ненавистью посмотрел бандиту в глаза. Ну давай, паскуда. Сделай это. Не тяни.

Мимо уха что-то прожужжало. Что-то тяжёлое. Увесистое. И мексиканца вдруг разорвало. Не отбросило, не свалило — разорвало. Полтуловища просто исчезло, улетело куда-то в бурую пыль. Ноги ещё стояли секунду, потом сложились, как у тряпичной куклы. Чуть позже до слуха докатился выстрел — тяжёлый, гулкий, раскатистый. Не автомат, не карабин. Крупнокалиберная винтовка. Пятидесятый. С холма. Твою же мать!

Пустоброд рухнул в пыль. Отполз за угол, выглянул осторожно. Кто-то его только что спас. И у этого кого-то — ствол, способный прошить движок грузовика навылет.

За спиной завизжали — страшно, протяжно. Рита. Пустоброд яростно развернулся, прижал к губам палец. Куда там. Схватившись за голову, Рита голосила от ужаса. К ней присоединилась ещё одна, проходившая мимо тётка. И те двое пацанов, что следили за ним — тоже были здесь. Один рыдал, второй, что повыше и постарше, смотрел на побоище побелевшим лицом.

— Что ты наделал? Что?! — вопила Рита. — Они же придут, pendejo, puta madre! Убирайся отсюда. Убирайся!

— Тихо! — Пустоброд вдруг вскипел. Не злостью даже — яростью. — Молчи, дура! Ну!

Он схватил автомат и дал очередь в воздух. Женщины взвизгнули, присели. Рита побелела, но не шелохнулась.

— Там, — Пустоброд ткнул за спину большим пальцем, — снайпер. Ты знаешь, что такое снайпер? Это мужик с большим ружьём, пробивающим навылет дома. Не вздумай туда высовываться. Поняла?

К ним уже бежали какие-то люди: кто с обрезом, кто с вилами. Пустоброд нахмурился. Прошипел перепуганной Рите:

— Скажи им, чтобы успокоились. Если в меня пальнут, буду палить в ответ. Скажи им, говорю!

Рита развернулась, вскинула руки. Затараторила на «спанглиш»: смеси английского с испанским. Мужики притормозили, остановились, нерешительно обступив их полукругом. Среди них был и протрезвевший Винс с монтировкой.

— Туда — нельзя, — повторил Пустоброд, указывая на тропинку. — ¡Por ahí no! Снайпер. Понятно? Sniper.

Все замерли. И что дальше?

Пустоброд схватил с земли палку. Повернулся к Рите. Кивнул на тряпку, что та держала в руке.

— Дай.

Кое-как намотав тряпку, он резко высунул её за угол. Тишина. Или никого нет, или профессионал. Одно из двух. Придётся рискнуть.

Он быстро высунулся, дёрнулся обратно. Нахмурился. Сунулся вновь.

По холму спускалась фигура в знакомой клетчатой рубашке. За спиной — что-то длинное, тяжёлое, тёмное.

Бо?!

Пару раз фигурка останавливалась. Сгибалась, словно не могла отдышаться. Но потом упрямо продолжала свой путь. Так и шла. Точнее, ковыляла, вниз по пыльному склону. Пустоброд выдохнул. Повернулся к людям:

— Всё хорошо.

Народ тоже расслабился. Затараторил возмущённо. Пустоброд не слушал. Всё его внимание было приковано к идущему навстречу.

— А-а, партнёр. — Лицо Бо было покрыто испариной, словно он не шёл, а бежал. — Рад видеть, что с тобой всё в порядке.

— Ты какого чёрта тут делаешь? — рявкнул Пустоброд, схватив его за локоть.

Бо усмехнулся, отдёрнул руку.

— И это твоя благодарность? Да если бы не я, валяться тебе в канаве с пробитой башкой.

Он снова закашлялся, торопливо прикрыв рот платком. Разогнулся, глянул пристально на Пустоброда.

— И что, так и будешь стоять? Или, может, уйдёшь, как собирался?

Он утёр со лба пот. Повернулся к собравшейся толпе.

— За этих двоих отомстят. Это плохие новости. Но есть и хорошие — эти ребята не из картеля. Ведь так?

— Откуда ты знаешь, гринго? — От толпы отделился старик в выцветших джинсах и дырявом сомбреро. Метис: скулы индейские, нос испанский, густая седая щетина. Во рту — огарок сигары. Жуёт, как спичку.

— Откуда ты знаешь? — повторил он.

Бо прищурился, смерил метиса взглядом. Кивнул на убитых:

— Люди картеля не ходят вдвоём. Никогда. Или один, или не меньше полудюжины. Двое — это не разведка и не сила. Это ни о чём.

Он помедлил. Опустился на корточки, ткнул пальцем в обувь застреленного Пустобродом мексиканца.

— У людей картеля не бывает дырок в подошвах. Их кормят. Снабжают. Выдают оружие, а не пукалки. А ещё у них татуировки: на лбу, на шее, или на руках. У этих тоже есть татуировки, — он задрал рукав покойника повыше, — но не такие, как у картелей. Поэтому я и говорю — это обычные bandidos.

— Bandidos или нет, но за ними придут. — Старик сплюнул. — Мы платили. Не хотели ссориться. Они брали не так много.

— Они брали много, — вмешалась вдруг Рита. — И последнее время всё больше. Тебе ли не знать, Гас? Зачем ты их защищаешь?

— Они брали меньше, чем могли тут наворотить, — возразил старик. — У меня ранчо. Скотина. Бизнес. Я не хочу рисковать.

— А теперь придётся. — Бо, кряхтя, поднялся. — В городе новый шериф — я. И я наведу порядок.

— Ты и какая армия? — Гас пристально изучал собеседника. — Вы вдвоём против Текате?

— Да, мы вдвоём против Текате, — отчеканил Бо. — Если нет больше желающих — то вдвоём.

Он обвёл людей пристальным взглядом. Мужики отводили взгляд. Бо усмехнулся:

— Вот потому так и живёте, что каждый сам за себя. Я решу вашу проблему. Мы решим. — Он многозначительно глянул на Пустоброда.

Гас скептически хмыкнул. Сплюнул.

— Красиво говоришь. Сначала покажи, на что способен.

— А ты? — в ответ усмехнулся Бо. — А вы все — не хотите помочь? Кто они, откуда? Сколько? Кто главный? Говорите, чего боитесь? Самое плохое уже случилось.

— Я не знаю, картель они или нет, — решилась Рита. — Но их там человек двадцать. Главный — Хорхе, его легко узнать, он очень толстый. Сидят в гостинице, прямо на границе. Пьяные, девок водят. Я там была пару раз. Решала вопросы.

Бо прищурился:

— Смелая. Что за гостиница? На карте покажешь?

— Santuario Diegueño, — кивнула Рита. — Покажу. Она маленькая, всего два этажа. И внутри помню, меня к Хорхе водили. Могу нарисовать.

— Ты говорила, они пьяными были, — напомнил Гас. — И с девками?

— Пьют они много, сеньор, это правда, — подтвердила Рита. — И женщин водят. Бояться им нечего. Весь Текате под ними. И мы.

— Что за вопросы ты с ними решала? — вмешался Пустоброд, которому происходящее нравилось всё меньше.

— А как вы думаете нам тут выживать? — Рита с вызовом скрестила руки на пышной груди. — Спрашивали, что да как, на трассе и вокруг. Про Кампо спрашивали, и дальше. Караванщиков я для них искала, чтобы на север всякое возили. Нечасто, но возили. Если вы понимаете.

«Всякое». Понятно, какое «всякое». Не картель, но с ними, похоже, дела имеют. И хорошо, если просто от случая к случаю. А если нет…

Он хотел что-то сказать, но Бо перебил:

— Пошли, нарисуешь нам карту. И всех, кто ещё что-то помнит, прошу за нами. Хватит сидеть и от каждой тени шарахаться. Это один чёрт не жизнь.

Он говорил напористо и решительно. Кашлял, прерывался, снова говорил. Гас всё это выслушал. Спросил спокойно:

— А что потом?

— Дадите нам время до утра, — отрезал Бо. — И если мы не вернёмся — значит, живите как жили.

— Легко тебе говорить, — сказал Винс. — Они нам такое не простят.

Бо не ответил. Мотнул головой — пошли, мол. И направился вслед за Ритой в салун — составлять карту и план.

***

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Пустоброд, глядя, как Бо извлекает из песка спортивную сумку. — Дай помогу… Ты что-то выглядишь не очень.

Бо отмахнулся. Покашливая, расстегнул молнию, извлёк на свет содержимое. Автомат. Пистолет. Гранаты. Магазины. И пара мин «клеймор» с глумливой надписью «Этой стороной к противнику».

— Ну? — Бо натягивал на себя разгрузку. — Чего стоишь?

Пустоброд молча наблюдал, как он рассовывает магазины в подсумки. Сказал тихо:

— Ты не можешь воевать в таком состоянии.

— Не могу? — Бо резко обернулся. — Может, и так. Но буду! Пока не сдохну. Потому что если хочешь чего в жизни, то надо идти до конца. А не сворачиваться, как только не получается. Что смотришь? Думаешь, я не видел, как ты драпал? Воевать не хочется? Кровь лить? А ты думал, тебя с распростёртыми объятиями встретят?

— Я хотел посоветоваться с тобой, — тихо ответил Пустоброд. — И потом, я не политик. Разговаривать не умею.

Бо раздражённо отмахнулся. Взял автомат, оттянул затвор. Проверил.

— «Посоветоваться», «разговаривать». Ты сам-то себя слышишь? Мне вот советоваться не с кем, я сам решаю. Потому что Америка — это не про «разговаривать», сынок. Это про «делать». Даже когда трудно. Особенно — когда трудно. Но я вижу, тебе этого не понять. Так что иди, я тебя больше не задерживаю. Автомат можешь оставить — на память. О том, что могло бы быть.

Он отвернулся. Достал что-то из сумки.

— Ты сошёл с ума. Тебя убьют.

Бо рассмеялся — лающим, злым смехом.

— Да, убьют. С тобой — не знаю, а без тебя точно. Но я не боюсь, потому что понимаю, что на кону. А ты — баран, простой бродяга. Который не то что страной — деревней управлять не сможет. Иди! — Рявкнул он и снова закашлялся. — Вали отсюда! Ну!

— Да пошёл ты! — гаркнул Пустоброд и принялся натягивать на себя разгрузку. — Маму твою, и папу, и родню всю вместе с собаками! Чтоб тебе ни дна ни покрышки, долбаный ты сумасшедший старпер! Чёрт меня дёрнул тогда через тебя идти! Лучше бы у Дамбы сидел.

— Папу не трожь, — проворчал Бо. — Дай помогу.

Он помог Пустоброду с разгрузкой. Затянул потуже ремешки. Кивнул, показал большой палец. Сказал — тихо и серьёзно:

— Люди — бараны. Стадо. И если хочешь править, надо быть волком. Лезть к тигру в пасть. Понимаешь? Иначе за тобой не пойдут. Иначе пойдут за другими.

Пустоброд понимал, даже слишком хорошо. Койоты, Джеремайя, побег — пятнадцать лет назад. Волком, значит, старый ты сукин сын? А может, и волком. Всё лучше, чем овцой, или одиноким, шарахающимся по Пустоши псом.

Нахлынула злость — нужная, здоровая, правильная. Пустоброд подобрался. Спросил с азартом:

— Что дальше?

Бо ткнул пальцем вниз — туда, где простирался Текате. Достал бинокль, сунул в руки.

— Для начала осмотрись.

Пустоброд прильнул к окулярам. Ничего особенного, типичный послевоенный городок. Дома заброшены, асфальт потрескался. Только в центре, возле больницы, теплится жизнь. Hospital General Tecate. Рядом — парочка караванов, готовится к отправке. Похоже, на север. В их края.

— А вот и они. Видишь, гостиница? У границы?

Пустоброд повёл биноклем. Подкрутил резкость. Маленький отель с пересохшим бассейном. Импровизированный забор, по загаженному внутреннему двору шатается пара бандитов.

— Будем штурмовать?

— Будем, — подтвердил Бо. — Они не готовы, расслабились. Привыкли стричь баранов. А придут волки.

— Допустим. — Пустоброд сглотнул. — Когда?

— Ночью, когда напьются. Или не напьются. Назад всё равно дороги нет.

— Рисковый ты мужик…

— Кто рискует, тот побеждает. Теперь смотри, надо поставить мины, здесь и тут. Потом сделаем следующее. Ты слушаешь?

— Я весь внимание.

Они пролежали на холме до темноты, стряхивая скорпионов и сороконожек. Спустились, пересекли раздолбанное приграничное шоссе. Перелезли через забор, залегли в разросшихся кустах. Осмотрелись. Их не заметили.

Мины Пустоброд поставил грамотно: одну у главного входа, вторую у пожарной лестницы. Бо зажимал рукой рот, чтобы не раскашляться. Сипел, но держался.

— Аккуратно, — наставлял он. — Вот так.

Отползли обратно в кусты, замерли. Пустоброд слегка нервничал, но Бо положил на запястье прохладную ладонь: терпение, мол. Выглядел он паршиво: бледный, перхает. Дневной переход до Потреро дался ему с трудом, а ведь он ещё сумку с винтовкой на себе тащил.

Упёртый старикан, железный, хоть и со здоровьем, похоже, не ахти. Пустоброд уважал таких. Даже если не любил — уважал. Отец был таким же. Пустошь стоит на упёртых.

Они лежали, наблюдая за зданием. Крики, визг, хохот. Выстрелы. Наконец, пьяные в хлам bandidos вывалились во двор. Бо надсадно заперхал в кулак. Махнул рукой — готовься. Пустоброд сжал в руке пульт.

Мексиканцы поплюхались на шезлонги, потянули к себе девок. Кто-то бросил в загаженный бассейн бутылку. Кто-то, петляя, отошёл к заросшей лужайке — справить нужду. Зажурчало.

Когда рвануло, Пустоброд и Бо выскочили из укрытия. Заговорили автоматы, запричитали, разбегаясь, шлюхи. Мексов уложили, сразу десятерых. Но Хорхе среди них не было. Все, как назло, худощавые.

— Гранаты.

Они кинули синхронно, каждый в своё окно. Зазвенели выбитые стёкла, рвануло. В висках адским молотом бился адреналин. Неужели получится? Неужели?!

Из соседнего окна раздалась очередь. Палили бестолково, испуганно, куда-то поверх голов. Бо кивнул, вынул из подсумка гранату. Зашвырнул — прямо в яблочко. Пригнулся от взрыва.

— За мной! — Он вломился в раскорёженный вход, Пустоброд — следом. Кто-то метнулся наперерез. Упал, срезанный очередью.

Шум, крики, выстрелы. Бо шёл вперёд, как ангел смерти, только магазины успевал менять. Половина номеров была пуста. Бандитов и правда оказалось не так много.

Волки. Охотятся на других волков. На поверку оказавшихся такими же баранами. Харбор, Салем — всё повторяется. Пустошь не прощает слабаков.

— Хорхе-е, — жутковатым голосом напевал Бо. — Где же ты, мой мальчик?

Кто-то кинулся ему наперерез, грохнул выстрел. Бо вскрикнул, прострочил бандита очередью. Прислонился к стене.

— Ты в порядке?

— Всё окей, не волнуйся. Царапина.

Хорхе нашли на втором этаже, в самом роскошном номере-люксе. Жирный, здоровый, в тигровых трусах. Он стоял, задрав руки. В постели прикрывались одеялами две девки.

— No dispares, — выдохнул он. — No dispares, por favor.

— Где остальные? — спросил Пустоброд. — Сколько вас?

— Шестнадцать, — Хорхе побледнел. — Двое утром ушли, остальные здесь. Я клянусь.

— Значит, здесь их было четырнадцать, — кивнул Бо. — Всё сходится. Спасибо, Хорхе.

Он вскинул ствол и выстрелил. Жирный грохнулся на пол, распластав руки. Девки заверещали.

— Тихо! — прицыкнул Бо. — Выметайтесь, живо!

Девок словно сдуло ветром. Бо опустился на кровать и поморщился, придерживаясь за бок.

— Кровь, — спокойно сказал он. — Кровь…

По его футболке растекалось пятно. Не царапина, совсем не царапина. Чёрт!

Пустоброд кинулся к нему — осмотреть рану. Слепая. Плохо.

— Тебя надо перевязать.

— Не надо. — Бо отмахнулся. — Не надо… партнёр.

Он закашлялся — утробно, хрипло. Улыбнулся — ласково, как сыну.

— Приди ты попозже, меня бы уже не было. Это знак судьбы, что мы встретились. Понимаешь?

— Сердце? — тихо уточнил Пустоброд.

Бо кивнул:

— Похоже на то. Так вроде нормально, а стоит побегать, так и начинается. Ну, хоть уйду красиво. Это же тоже чего-то стоит, верно?

По его лицу разливалась мертвенная бледность. Пустоброд тяжело опустился в стоящее напротив кресло.

— Дьявол бы тебя задрал, старик.

— Скоро задерёт, не волнуйся. — Бо с трудом улыбнулся. — А теперь слушай. Во-первых, возьми вот это.

Он полез под футболку, вынул болтающиеся на цепочке ключи. Сорвал с шеи, вложил в руку Пустоброду.

— Что они отпирают, ты знаешь. Рамон поможет по хозяйству, он толковый, но ты всё равно следи. Я ему, кстати, сказал, что могу не вернуться.

— Погоди…

Бо прервал:

— У нас мало времени. Всё, что у меня есть, оставляю тебе. Рамон в курсе, завещание на столе. Зачем писал — не спрашивай, не знаю. Надо мне было. Понимаешь?

— Понимаю.

Бо закашлялся. Поморщился.

— А теперь последнее, партнёр. Обещай мне, что не бросишь наше дело. Что будешь драться, не жалея себя. Как сегодня. Будет трудно. Уже трудно. Но не сдавайся. Возьми Потреро. Текате. Дирхорн. И не слушай девку. Запал ты на неё, парень. А это опасно. Нельзя западать.

Он положил на пол автомат. Принялся сдирать с себя разгрузку.

— Забирай. Тебе пригодится. И винтовку, я её в холмах припрятал. Хорошая винтовочка, выручит. Патроны есть, можешь пристрелять.

Пустоброд молча взял автомат. Принял разгрузку, перекинул через плечо. Поднялся.

— Я всё сделаю. Обещаю.

— То-то же. — Бо покивал, закашлялся. — И помни: всегда иди до конца. Рискуй. Действуй. Будь волком. Как сегодня. А теперь иди. — Он бессильно махнул рукой. — Оставь мне одну гранату и иди. Я своё отвоевал. А тебе ещё предстоит.

Пустоброд протянул ему гранату. Вышел. Спустился по лестнице.

Взрыв раздался, когда он выходил на улицу. Пустоброд не оглянулся.

Он шёл к границе, не обращая внимания на сбегавшихся к гостинице людей. Мыслей не было, никаких. Кроме одной:

«Быть волком».

Драться, не жалея себя. Бо смог. Знал, что эта вылазка его прикончит, и всё равно пошёл. Потому что надо было показать одному балбесу, что такое сражаться за страну.

Стало стыдно. Горько. Даже уши, как у пацана, запылали. «Быть волком».

Волком.

И он будет, Бо.

Будет.

Глава 9

Глава 9 — Первая кровь

Как он дошёл до Потреро — не запомнил. Прошёл по спящему городку, грохнул кулаком в закрытую дверь салуна. Он знал, что Рита не спит — сейчас в Потреро мало кто спал, кроме разве что детей.

Наверху, на втором этаже, зажёгся огонёк. Отдалился от окна, погас. Внутри проскрипела лестница, хлопнула дверь. Потом распахнулась внешняя.

— ¡Madre de Dios! — Рита всплеснула руками, потащила внутрь. — На тебе кровь. Ты ранен?

— Чужая. — Пустоброд отстранился. — Налей чего-нибудь покрепче.

Потом он пил: долго и мрачно. Вспоминал Бо. Хорхе. Текате. Снова Бо. Рита принесла стеклянный стакан. Подливала молча, испуганно. Не спрашивала. Да Пустоброд бы и не сказал.

Впервые за пятнадцать лет он напился. Орал, грозил кому-то кулаком. Разбил стакан о стену. Койоты. Волки. Бо. Всё смешалось. «Всегда иди до конца». Он пойдёт. Пойдёт — до конца.

Утром он с больной головой проснулся в кровати. Вскочил, рванулся, проверяя, всё ли на месте. На месте — и автоматы, и разгрузки. Всё на месте. Кроме Бо. Пустоброд упал на подушку. Закрыл глаза. И снова заснул. Так и проспал — почти до обеда.

На улицу он вышел уже за полдень. Солнце било в глаза, голова раскалывалась. На языке — словно кошки нагадили, в горле суше, чем в пустыне Мохаве.

Его ждали. Человек пятнадцать, может, двадцать. Стояли, сидели на корточках. Переговаривались негромко. При виде Пустоброда затихли.

Гас Монтойя стоял тут же, у столба. Жевал огрызок сигары, смотрел исподлобья. Окинул быстрым взглядом, спросил, не здороваясь:

— А старик?

— Мёртв. — Пустоброд откашлялся. Повторил — уже не так хрипло: — Он мёртв.

Гас помолчал. Переглянулся с остальными.

— И что дальше?

— Дальше? — Пустоброд усмехнулся. Глянул Монтойе в глаза. — Дальше будем жить по-новому. Строить армию. Защищаться. Подтягивать других — всех, до кого дотянемся. Потреро станет столицей. Новой столицей новой страны. Вот так будем жить дальше. Только так и никак иначе.

Молчание. Да такое, что слышно, как мухи жужжат. Кто-то сплюнул. Кто-то прошептал — еле слышно, но Пустоброд услышал:

— Está loco. Он псих.

— Лучше быть психом, чем так жить. — Пустоброд обвёл тяжёлым взглядом толпу. — Каждый в своём углу, а остальное — гори огнём. И бояться всего на свете: не рейдеров, так картелей, не картелей — так бандитов. Мы с Бо сделали то, о чём вы и мечтать не могли. Пошли и сделали. Вдвоём. А если нас будет больше? Я знаю, где достать оружие. Много оружия. Знаю, как воевать. Но мне нужна власть, иначе порядок я не наведу. Насколько — не знаю, возможно, что навсегда. Видите, я говорю с вами честно.

Снова молчание. И голос Риты:

— А если мы не согласимся?

Пустоброд встретился с ней взглядом. Ответил — медленно, с расстановкой:

— Я мог бы заставить, но я не диктатор. В Америке нет места диктаторам, она всегда с ними боролась. Поэтому даю вам выбор: или со мной, или живите, как раньше. О Текате можете не беспокоиться — пока. Но рано или поздно придёт кто-то другой. И всё начнётся заново.

Рита не выдержала, отвела глаза. Видать, не сильно улыбается — иметь дело с новым Хорхе.

— Я буду ждать здесь. — Пустоброд ткнул большим пальцем за спину. — В салуне. Времени даю три часа, после — снимаюсь и ухожу. Думайте. Совещайтесь. Но если что решите, то знайте — пути назад не будет.

Люди тихонько загомонили, но Пустоброд слушать не стал — развернулся и ушёл. Сел за дальний стол, снял часы, подкрутил — машинально. Положил перед собой, расправил ремешок. Принялся рассматривать, чтобы успокоиться.

Старые армейские Hamilton, отцовские. Стекло расцарапано, на циферблате выбито «CS Government», «Правительство Континентальных Штатов». Не раз приходилось бить за них морду, даже до перестрелок доходило. Пустоброд не отдавал. И не снимал, не прятал — никогда.

Медленно, очень медленно тикала секундная стрелка. Пять минут. Полчаса. Час. На стене напротив, как в насмешку, прибит континентальный флаг. Старый, в прорехах — новых сейчас и не найдёшь. Красные полосы. Синий угол. И три звезды, три столпа новой, воссозданной после Гражданской войны страны. Свобода, союз, справедливость.

Отец вбивал в них это каждый день. Поднимал флаг. Строил людей. Говорил: про Америку, про то, что было и будет. Его слушали. Кивали. Пока он не умер и всё не покатилось к чёрту. Потому что если нет лидера, то армия превращается в сброд. И страна превращается. Даже самая что ни на есть свободная.

Два часа сорок пять. Они не захотят, нет. Понятно уже, что не захотят. Придётся уходить, начинать заново. Дал он слабину. Бо бы не одобрил.

Он потянулся, встал. Подошёл к стойке — налить чего-нибудь. Вот выпьет — и пойдёт. Катись оно, это Потреро.

Занавеска из мешковины распахнулась, внутрь вошли: Рита и Гас. Напряжённые, бледные. Разговор у них был явно не из простых.

— Надо кое-что обсудить, — только и сказал Гас. Пустоброд отставил бутылку, хмыкнул:

— Да ладно.

Они опустились за стол: Рита с Гасом по одну сторону, Пустоброд — по другую. Молчание. Наконец Гас решился.

— Мы согласны отдать тебе город. Можешь делать, что хочешь. Но у нас есть условия.

— Я слушаю. — Пустоброд постарался, чтобы прозвучало как можно равнодушнее.

— Самое главное: ничего не отбирать, — начал Гас. — Частная собственность — её здесь уважают.

— За ранчо можешь не волноваться, — отрезал Пустоброд. — Я не красный. На чужое не зарюсь.

— Это не всё, — торопливо вмешалась Рита. — Мы здесь живём свободно. Так привыкли. Сам говорил: Америка. Поэтому ещё одно условие — люди решают сами. А не ты один.

— Ничего не понимаю. Так я главный или нет?

Пустоброд посмотрел на Гаса. На Риту. Не договорились они, ни черта не договорились. Но Рита колеблется, надо добивать, пока не очухалась.

Но как?

От раздумий вскипели мозги. У Гаса деньги, у Риты авторитет. «Следуй за деньгами» — так говорят в Пустоши. А Бо говорил: «ищи слабину».

— Послушай, — обратился он к Гасу. — Вот ты боишься, что буду мешать. А что, если я тебе помогу?

— Интересно, как? — В глазах Монтойи зажёгся огонёк. Сразу видно: бизнесмен. Деловой человек. Толковый.

— Кому ты продаёшь сыр? — задал встречный вопрос Пустоброд. — Молоко, мясо. Местным? Им много не нужно. Караванщикам, за три копейки? А если будет два посёлка? Три? Десять? Станешь сырным королём. Мне не жалко. Да и город, — он посмотрел на Риту, — расцветёт. Разве не так?

Он говорил — и диву давался. Как там в Писании? «Вложил слова Мои в уста твои»?

— Нет, — сказала Рита. — Она сидела прямо, скрестив на груди руки. — Так не пойдёт. Ты, — она ткнула пальцем в Пустоброда, — приходишь сюда, убиваешь людей, а наутро раздаёшь должности? Гас получит торговлю, а остальные — что?

— Защиту, — спокойно ответил Пустоброд.

— Защиту… — Рита фыркнула. — От кого? От тебя?

— От тех, кто придёт после Хорхе. — Пустоброд не повысил голоса. — И кстати, это были шавки. А если заявится настоящий картель, что ты им предложишь? Текилу и музыку? Может, своих сыновей?

Рита побледнела. Но не отступила:

— А если ты окажешься хуже?

— Может, и окажусь. — Пустоброд пожал плечами. — Хотя вряд ли. Быть хуже картеля — это надо постараться. А у меня других дел по горло намечается.

Повисла тишина. Гас переводил взгляд с одного на другую. Потом хмыкнул. Встал, протянул пятерню.

— По рукам.

Пустоброд пожал. Крепко, коротко. Повернулся к Рите. Та сидела не шевелясь, глядя в стол.

— А тебе, — сказал он мягче, — я обещаю одно. Потреро будет жить. Не выживать — жить. Люди будут есть, пить, торговать. Дети — расти и учиться, не боясь, что завтра придут бандиты. Ты ведь этого хочешь?

Рита подняла глаза. Посмотрела — долго, тяжело. Вздохнула.

— Хочу.

— Тогда мы договорились. Никого лучше у вас всё равно ведь нет.

Рита не ответила. Встала, ушла за стойку. Загремела посудой — нарочито громко, со злостью. Гас проводил её взглядом, повернулся к Пустоброду. Подмигнул:

— Привыкнет.

Не привыкнет, подумал Пустоброд. Но это и неважно. Главное — мешать не будет. А остальное приложится.

— Что дальше? — спросил Гас. — Какие планы? Командуй, muchacho. Это твой теперь город.

— Сколько человек можете выставить? — начал с места в карьер Пустоброд. — Мужики, подростки. Старики, если покрепче — тоже подойдут.

Гас помолчал. Переглянулся с Ритой, пошевелил губами.

— Винс, — начал он. — Винс согласится. Это раз. Агилары, братья. Охотники. Марко и Томас. Уже трое. Кто ещё? — он наморщил лоб. — Лео — точно пойдёт. Молодой, горячий, давно уже пенится, не знает, чем заняться…

— Ещё Дуэйн, — подсказала Рита.

— Дуэйн? Ну да, он тоже. Ни земли, ни семьи. Почему бы и не Дуэйн?

— Итого пятеро, — подытожил Пустоброд. — Негусто.

— Чего же ты хочешь? — Гас развёл руками. — Город у нас небольшой, народу лишнего нет. Не могу же я тебе своих батраков отдать.

— А продать? — оживился Пустоброд. — Точнее, обменять? У Бо есть ферма, теперь она моя. Забирай. Расширяйся. Там трое работают. Хотя нет, двое. Третьего заберу к себе. Что скажешь?

— Ай, карамба… — Гас явно боролся с собой. — Что за ферма? Сколько чего? Надо бы посмотреть.

Пустоброд рассказал — и про воду, и про террасы, и про Дамбу не забыл упомянуть — мол, народ и оттуда пригнать можно, если что. Он и сам думал отправиться туда за рекрутами, но Мелисса… Чёрт бы побрал эту Мелиссу. Встречаться с рыжей не хотелось. Да и с другими тоже.

Гас выслушал. Крякнул. Потёр подбородок, хлопнул ладонью по столу.

— Умеешь ты убеждать. Ладно. Чёрт с тобой, мучачо. Дам ещё четверых. Но ферма моя.

— Твоя, твоя, — успокоил Пустоброд. — Вся твоя, кроме дома. Дом мой. И это не обсуждается. По рукам?

— По рукам.

Итого десятеро, если считать Рамона, а с Пустобродом так и вообще почти дюжина. Не много, но и не мало, особенно по меркам Пустоши. Конечно, против Койотов не попрёшь, но кто собирается воевать с Койотами? А сюда они вряд ли сунутся. Кому охота в такую глушь переться?

— Ещё нужны деньги, — сказал Пустоброд. — Людей надо кормить, где-то размещать. На первое время у меня есть — и консервы, и доллары. Но это на первое время.

Гас усмехнулся:

— Налоги, значит, хочешь ввести? Народ здесь к этому непривычный.

— Он ко многому непривычный, — отрезал Пустоброд. — Например, к тому, что когда ложишься спать — утром просыпаешься. Раньше вас худо-бедно Текате опекал. А теперь надо самим. Поэтому в месяц нужно… — Он прикинул. — Семьдесят серебром. Не меньше.

— Недёшево, — Гас покачал головой. — Совсем недёшево.

Он опять переглянулся с Ритой. Та одарила злорадной усмешкой: я же, мол, говорила.

— Не жадничай, — напирал Пустоброд. — Ферму ты задарма получил. Перспективы. Разве мало? И потом — ты ведь себе помогаешь. Три, четыре поселения, и везде — твои лавки, по твоим ценам, и никаких караванщиков. Если дельце выгорит, деньги отобьёшь за месяц. Да и не одному тебе платить, чем больше народу — тем меньше лично с тебя потребуется.

— Чем больше народу — тем больше армия, — проворчал Гас. — Только если с торговлей проблемы — обещай, что поможешь. Прикроешь.

Пустоброд торжественно положил правую руку на сердце. Зуб, мол, даю. Клянусь. Всем, что дорого.

— ОК, будут тебе деньги, — махнул рукой Гас. — Жить пока можете на ранчо, есть свободная хибара. Если пострелять — так тоже у меня, места хватит. Главное, батраков не поубивайте. С Дамбой твоей — съезжу сегодня-завтра, посмотрю. А ты — собирай людей, готовься. Времени терять зря не будем. Армия работать должна, разве нет? И сдаётся мне, есть у вас уже первое задание.

— Это какое же?

— Ты главный, я не спорю, — вкрадчиво начал Гас. — Но по-моему, попервой надо в Текате наведаться. Обозначить присутствие, дать понять, кто теперь в доме хозяин. А то вы пришли, Хорхе сковырнули и ушли. И что им там думать?

А ведь Монтойя дело говорит, да и у банды Хорхе, поди, в загашниках кое-что сыщется. Надо идти. Надо. Пока не пришли стервятники и всё не растащили. И тогда, выходит, сегодня. Пока они не очухались. Нечего ждать. Время уходит.

— Мне нужна лошадь и телега. — Пустоброд встал. — Надо кое-что привезти с Дамбы, забрать Рамона. А ты, — он посмотрел на Риту, — начни собирать людей. Я буду через пару часов. Все должны быть готовы.

До Текате добрались к вечеру. Одиннадцать человек: кто верхом, кто в телеге, кто пешком. Экипировка болтается, ремни наскоро подогнаны. Армия. Мать честная.

Но армия. Его — армия!

Рамон шёл рядом, молча. Он один из всех почти не задавал вопросов. Выслушал про Бо, перекрестился. Взял автомат, проверил магазин. Кивнул — я готов. Хороший солдат.

Винс то и дело спотыкался, гремел чем-то в рюкзаке. Он давно протрезвел, но руки с бодуна ещё подрагивали. Марко Агилар с братом Томасом шли впереди, метрах в пятидесяти — разведка для них — привычное дело. Двигались тихо, пригнувшись, переговаривались жестами. Охотники. Эти не подведут.

Лео не затыкался. Трещал без умолку: про бандитов, про оружие, про то, как однажды чуть не подстрелил койота, а потом в холмах видел мутантов, в которых никто не верит, но которые есть. Дуэйн молчал, жевал травинку, терпел. Потом не выдержал, отвесил Лео подзатыльник, чтобы замолчал. Лео заткнулся. Обиделся.

Остальные четверо, Гасовы батраки, шли понуро, как на похороны. Один, совсем пацанёнок, нёс автомат стволом вниз, как лопату. Пустоброд сделал мысленную зарубку: этого — к Рамону, пусть хотя бы научится держать правильно. Рамон, похоже, наше всё — и офицер, и инструктор. Если не считать Пустоброда, но у того физически сил не хватит.

На подходе к городу братья подали знак: чисто. Пустоброд остановил колонну, вскинул бинокль. Текате лежал внизу, в долине — тихий, пыльный, обычный. Где-то дымок, где-то побрёхивают собаки. Только над разбитой гостиницей кружат стервятники. Чёрные точки на рыжем закатном небе.

— Воняет, — протянул Лео и испуганно глянул на Дуэйна.

И вправду — пованивало. Ветер тянул снизу — тёплый, сладковатый, тошнотворный. Трупы лежали больше суток на жаре. Надо закопать. Или сжечь. Но сначала — обыскать.

— Слушай сюда, — негромко начал Пустоброд. — Входим двумя группами. Рамон, Агилары, я — первая. Идём к гостинице. Винс, Лео, Дуэйн — вторая. Ждёте на площади, прикрываете. Остальные — с телегой, у въезда. Никому не стрелять, пока я не скажу. Всем понятно?

Кивнули. Лео — слишком бодро. Дуэйн — едва заметно. Один из батраков сглотнул, побелел.

— Если кто побежит — не стреляйте. Это местные. Им мы не враги, ясно? Я спрашиваю — ясно?

— Ясно, — нестройно ответили голоса.

— Вперёд.

Спустились по склону. Вошли в город — медленно, озираясь. Текате был пуст. Не мёртв — именно пуст. Двери на замках, ставни закрыты. Не выходят. Наблюдают.

В гостинице ничего не изменилось. Стена в выбоинах, окна разбиты, дверной проём выворочен взрывом. Во дворе, у бассейна, лежали тела — раздувшиеся, облепленные мухами. Стервятники нехотя отступили, расселись по забору. Ждали.

После бойни сюда никто не приходил, даже оружие так и валялось у бассейна. Боятся. До чёртиков, до икоты. Неплохо их Хорхе запугал. Да и прийти ведь кто-то может, стребовать украденное.

Что, собственно, и случилось.

Лео блеванул. Отвернулся, упёрся руками в колени. Дуэйн стоял неподвижно, только желваки ходили. Добро пожаловать на войну.

Пустоброд первым вошёл внутрь: автомат наперевес, в левой руке фонарик. Коридор завален штукатуркой, гильзами, осколками стекла. На стене — разводы. Кровь, засохшая до корки.

Он помнил планировку: направо — общий зал, кухня. Налево — кладовая. Прямо — лестница наверх. На втором — номера. Там, в люксе, он оставил Бо. Туда он не пойдёт. Пока — не пойдёт.

— Рамон, бери кухню и кладовую. Томас — за ним. Марко — наверх, только осторожно. Я беру зал.

Разошлись. Тишина, только хрустит под ногами стекло.

В зале было чисто — если не считать перевёрнутых столов и дырок от осколков. За стойкой — бутылки, частью разбитые, частью целые. Под стойкой — железный ящик. Пустоброд выволок его, сбил замок прикладом. Внутри — деньги. Много: бумажные пачки, серебро, горсть золотых монет. Мексиканские песо, доллары, и что-то ещё, не разобрать. Потом пересчитает.

Из кладовой послышался свист Рамона. Пустоброд пошёл на звук. Рамон стоял посреди комнаты, обводя фонарём стеллажи. Консервы. Бутылки. Мешки с мукой и бобами. Ящики с патронами — россыпью, вперемешку с барахлом. И в углу, под брезентом — оружие. Карабины, дробовики, пара автоматов. Неплохо. Даже весьма.

Сверху спустился Марко. Доложил коротко: пять номеров, в трёх — тела. В четвёртом — пусто. В пятом…

В пятом был Бо. Точнее, то, что от него осталось.

— Его похороним, — сказал Пустоброд. — Здесь, в городе. Как положено.

Марко кивнул.

К ночи управились. Трупы бандитов стащили за город, облили чем нашли, подожгли. Столб жирного чёрного дыма поднимался в темнеющее небо. Местные потихоньку начали выглядывать — сначала поодиночке, потом смелее. Какая-то старуха принесла воды. Мужик с тачкой предложил помочь с телегой. Пацан лет тринадцати молча встал рядом с Дуэйном и смотрел, как горит костёр.

Бо похоронили отдельно, за гостиницей, под старым вязом. Рамон сколотил крест из досок, перекрестился, что-то зашептал. Пустоброд молча встал рядом. Молиться он не умел.

На площади, у фонтана с отбитым ангелом, Пустоброд собрал своих. Все были грязные, усталые, даже Лео больше не болтал. И в лицах — что-то изменилось в них. Не храбрость, нет. Причастность?

— Завтра начинаем, — сказал Пустоброд. — Знакомимся. Объясняем, кто мы и зачем. Понятно? А сейчас — привал и ужин. Рамон — организуй караул. Четыре смены, по двое. Марко, Томас — разведка, на рассвете. Лео…

— Да? — Лео вскинулся.

— Набери в колодце воды, вымой посуду. Сегодня ты старший по кухне. И ты, — он ткнул в прибившегося к Дуэйну пацанёнка. — Как звать? ¿Cómo te llamas?

— Мигель.

— Будешь мне помогать, Мигель.

Кто-то хмыкнул. Лео насупился, но промолчал. Правильно. Армия начинается с посуды. С дисциплины.

И со страха.

Они не друзья, они здесь — власть. Навести порядок, набрать рекрутов. Но это полдела. Как жить потом? Порядок нужно поддерживать. Назначить мэра или как это у них называется. Налоги — на армию, на новое, крохотное пока государство. Проглотят ли? Вряд ли. И значит, нужно действовать жёстко.

Он пальцем поманил к себе пацанёнка. Протянул сурово, по-командирски:

— Пойдёшь к своим, скажешь, чтобы завтра явились на стадион. С утра, как солнце встанет. Всё понял?

Пацанёнок кивнул, убежал. И на сегодня, пожалуй, хватит. Утро вечера мудренее.

Но мудренее не получилось.

Рано утром они пришли к стадиону. Не все — половину отряда он оставил охранять здание. Выяснилось, что не зря оставил. Потому что оставшийся без власти народ осмелел.

Их было несколько дюжин, под сотню, наверное. Худые, загорелые, настороженные. Женщины, мужики, старики. Подростки. Смотрят со страхом, но и с вызовом. Особенно молодняк.

Пустоброд прошёл в центр толпы — не спеша, демонстрируя оружие. Их обступили — плотнее, чем надо бы. Рамон махнул прикладом: назад, мол. Назад. Народ нехотя отступил.

Шепотки. Тихий гомон. Но молчат, первые не начинают. Слушают. Как в Потреро, только больше их в несколько раз.

Пустоброд огляделся. Набрал в лёгкие воздуха. Гаркнул, как учил отец:

— Меня зовут Эрик Кросс. Я убил Хорхе и его людей. Теперь Текате — свободен. Теперь он — под защитой Потреро.

Тишина. В задних рядах что-то обсуждали. Наконец толпу раздвинул мужик: невысокий, коренастый, с обожжённым лицом и руками.

— Меня зовут Энрике, — в тон ответил он. — Хорхе захватил наш город десять лет назад. Я помню, как мы жили до него: свободно. Мы хотим и дальше жить так же. Без хозяев.

Гул одобрения. Женский голос добавил:

— Деньги наши верните. И еду. Защитники.

Пустоброд опешил: такого он не ожидал. Местные казались покорными. Баранами.

— Мы наведём порядок… Проведём выборы…

Не то, совсем не то. Что он несёт? Толпа зашумела, кузнец тоже воодушевился.

— Мы сами проведём выборы. Сами наведём порядок. А вы уходите. Спасибо вам, gracias, но уходите.

Сквозь толпу протиснулся ещё один: толстый, обрюзгший, в сомбреро и модных сапогах с острыми носами.

— Вас Гас послал? — спросил он без обиняков. — Если из Потреро, то точно Гас. Он давно мечтал нас подмять. Только не выйдет. Верно, парни?

Двое-трое гаркнули: «Верно, Карлос!» Крепкие, сытые — не похожие на остальных. А вот другие молчали. Словно выжидали.

— Я — кантинеро, — важно продолжил Карлос. — Хозяин постоялого двора. Меня все знают. И я всех знаю. Хорхе был бандит, брал дань. И ещё всякое брал. Но он не лез в нашу жизнь. Не говорил, что делать. Вас прислало не Потреро, вас прислал Гас. Он хочет здесь командовать, всё скупить. Передайте ему, что это мы его купим. С потрохами!

Толпа всё же разволновалась, расшумелась. Приблизилась — нехорошо, опасно.

— Скажи мне, сеньор Эрик, — глазки Карлоса хищно заблестели, — сколько вам платит Гас? Я дам больше. Гораздо больше. Пусть Текате будет столицей, верно?

Деньги суёт… Он что, их наёмниками считает?!

И вот тут Пустоброд взбесился, по-настоящему. К чёрту политику. К чёрту Потреро. Свобода, вашу мать. Союз и справедливость!

Он вскинул ствол, щёлкнул предохранителем. Простучала короткая очередь, поверх голов просвистели пули.

Толпа охнула, отшатнулась. Карлос вспотел, Энрике вскинул к лицу руку, словно закрыться пытался. Снова стало тихо.

— Деньги мне суёшь? — прошипел Пустоброд. — Да если я скажу, ты и так всё отдашь. До копейки, до последнего вонючего цента! Мы не на рынке, Карлос. Не на базаре. Мы пришли отстраиваться. Не стой у нас на пути.

— А вы, — он перевёл взгляд на толпу, — зарубите себе на носу. Мы никуда не уйдём. Только начинаем. Здесь останется гарнизон. Потом из Потреро пришлют мэра. И шерифа. Будут налоги. Законы. Привыкайте.

— Мы не хотим, — пискнул кто-то.

Пустоброд скривился в ухмылке.

— Конечно, не хотите. Хотите, как раньше, жить на руинах старого. Только вот старое — оно не вечное. Дороги разрушатся, дома, мосты — тем более. И что потом? Не думали? Или сдохнете, или к одичалым подадитесь. Los Salvajes — слышали? Хотите такого для своих детей? Мы откроем школы. Больницы. Починим дороги. И однажды вернём старую жизнь — без картелей, одичалых и прочих bandidos. Разве оно того не стоит? А?

Ему, конечно, никто не ответил. Но и спорить не стали. Он сплюнул себе под ноги. Встретился глазами с бледным Карлосом.

— А ты — иди домой и хорошенько подумай. Не советую с нами ссориться. Советую с нами дружить.

Карлос икнул и затряс всеми подбородками сразу. Но Энрике не отступался. Упрямые они люди, кузнецы.

— Мы сами хотим выбирать мэра. И шерифа. Сами хотим собирать налоги. Ты говоришь про старую жизнь? В ней было так. Что здесь, в Мексике, что в Америке. У вас своя страна. У нас своя.

Пустоброд зло расхохотался, затряс головой. Смахнув слёзы, глянул на недоумевающего кузнеца.

— «Своя страна»? Ты это называешь своей страной? Ну иди, съезди в Мехико. В Халиско. Посмотрим, через сколько минут будешь болтаться на столбе со спущенной шкурой. И прежде, чем что-то скажешь — да, в Америке не лучше. Нет больше Америки. И Мексики нет. Будет что-то новое. Старое, но новое. Можешь считать это вторым Суперблоком. Мы ведь до Войны союзниками были.

Кузнец набычился. Протянул:

— Не были мы союзниками. Вы — хозяева, а мы служили. Всё скупили, все на вас батрачили. Старики рассказывали, как было. Мы хотим выборов.

— Выборов не будет, — осадил Пустоброд. — Потому что выберут Карлоса, а чего хочет Карлос и так ясно. Будет переходный период, пара лет, пока будете учиться жить вместе. Потом посмотрим. Я решу.

Он прищурился, задумался. В голову пришла интересная мысль.

— Но если хочешь, Энрике, могу назначить тебя шерифом. Будешь собирать налоги, следить за порядком. Рекрутов поставлять, у вас наверняка найдутся.

Идея нравилась всё больше и больше. Отличная идея, на самом-то деле.

— Если справишься, тогда и в мэры пойдёшь. Выборы, всё чин по чину. Кандидат от народа. Вы что, разве не согласны?

Вокруг опять загудели: нерешительно, но и беззлобно. Кто-то крикнул: «Правильно!» Кто-то пытался хлопать, на него пришикнули.

— Так что, Энрике? — подвёл черту Пустоброд. — Согласен, или как? Воду мутить каждый может. А ты попробуй пользу принести.

Рядом гаркнули:

— Соглашайся!

Энрике дёрнулся, закусил губу. Глянул упрямо:

— Я согласен.

— Вот и отлично. — Пустоброд похлопал его по плечу. — Сидеть будешь в гостинице, найдёшь людей, наведёте там порядок. И чтобы ничего не пропало: сделаем опись, я проверю. Ты же шериф? А это государственная собственность.

— Государственная? — вмешался, придя в себя, Карлос. — Какого такого государства?

И вот тут в Пустоброда словно молния ударила. И прошила всего: от макушки и прямо до пяток. Не говоря ни слова, он принялся протискиваться через толпу. Махнул нетерпеливо: чего стоите?

Так они и шли — от стадиона до гостиницы. Люди нерешительно тянулись следом. Кто-то приходил, кто-то уходил. Но прибывающих было больше. Весь город уже стоял на ушах.

Дошли до гостиницы. Пустоброд поманил пальцем Энрике, что-то сказал. Тот кивнул, подозвал каких-то парней. Ушёл с ними в подсобку.

Через пару минут они вынесли банку краски и кисть. Энрике стащил откуда-то доску, обтёр рукавом. Пустоброд присел на корточки, прикусил язык и стал выводить кистью — старательно, по-школьному. Буквы выходили кривые, краска подтекала. Но он не сдавался. Продолжал писать.

Карлос стоял поодаль, скрестив руки на груди. Молчал, но сомбреро надвинул на глаза — так, что лица было не разобрать.

Наконец Пустоброд выпрямился, отёр руки о штаны. Двое парней подсадили третьего, и тот приколотил доску над входом. Гвозди были ржавые и гнулись, пришлось постараться.

Толпа подалась вперёд, задрала головы. На доске значилось — криво, с потёком на последней букве:

ДЕПАРТАМЕНТ ШЕРИФА.

А чуть выше, прямо как на отцовских часах:

КОНТИНЕНТАЛЬНЫЕ ФЕДЕРАТИВНЫЕ ШТАТЫ.

Тишина. Кто-то присвистнул. Энрике смотрел на доску так, будто ему всучили гранату без чеки.

— Что за штаты? — спросил он тихо.

— Наши, — ответил Пустоброд. И сам удивился тому, как легко это прозвучало. — И ваши тоже. Добро пожаловать в Америку, ребята. И я считаю, это повод отпраздновать.

Ради такого дела раскупорили подвалы. Расставили столы: прямо на улице. Уставили их бутылками, дичью, консервными банками. Пустоброд не скупился, платил за всё щедро. Кнут и пряник.

Расчёт сработал, изголодавшиеся по нормальной жизни люди набросились на еду. Захмелели, раздобрели. Пустоброд почти не пил, больше знакомился. Энрике он уже знал, Мигеля тоже. Ещё познакомился с Сильвио, бывшим школьным учителем. Лупе, торговкой с местного рынка. Пепе, владельцем второй кантины, помельче. И Начо, Игнасио, местным механиком. Они быстро спелись с Винсом — и спились, несмотря на все замечания. Пустоброд сделал знак Рамону. Тот кивнул, подошёл, выдрал у Винса автомат несмотря на вялые протесты. Пусть пьёт, чёрт с ним. Сегодня большой праздник.

— Следи за Карлосом, сеньор, — улучив момент, сказал Пепе. — Он не простит. И своего не отдаст.

— А ты? — Пустоброд смерил его взглядом. — Отдашь?

Пепе подобострастно закивал:

— Я как Энрике, ссориться не хочу. А Карлос гнилой, они с Хорхе спелись, народ грабили. Ну как грабили: взаймы давали. Тебе сегодня песо, а ты завтра полтора. Теперь так не будет, вот он и бесится.

— А сам-то? Белый и пушистый?

— Вовсе нет, — помотал головой Пепе. — Но такого не делал. Спросите кого угодно, сеньор. Пепе чист.

— Чист… — проворчал Пустоброд. — Понял. Учту. Можешь идти.

Он не любил торгашей и не сильно им верил. Нельзя верить торгашам. Но и без торгашей ведь — тоже нельзя.

Наутро они ушли в Потреро, оставив в Текате Энрике и братьев Агилар. Надо было многое обсудить, особенно с Ритой. Рита — идеальный кандидат, присмотрит за местным. Заодно они с Гасом избавятся от занозы в духе Мелиссы.

Рация затрещала, когда до Потреро оставалось меньше часа. Старая, армейская, из запасов Бо — одну оставили Энрике, вторую Пустоброд нёс на поясе. Больше для порядка, чем по необходимости. Не думал он, что так быстро пригодится. Не гадал.

— Сеньор Кросс, на нас напали, — голос Энрике хрипел, прерываясь помехами. — Нам нужна помощь. Одного ранили.

Пустоброд встал, как вкопанный. Махнул остальным.

— Докладывай.

— Четверо. — Энрике говорил торопливо, захлёбываясь. — Зашли через заднюю дверь, полезли в кладовую. Томас услышал, окликнул. Марко ранен в плечо. Томас ответил, одного положил. Ещё одного взяли. Двое убежали.

— Кто?

Пауза. Треск. Потом — глухо:

— Местные, молодёжь. Тот, которого Томас застрелил… Это Мигель.

Вот дурак. Дурачок. Что же тебе пообещали? Что наплели?

— Держи пленного. Мы возвращаемся.

И уже Рамону:

— Бегом.

Они вернулись в Текате через полтора часа. Марко сидел у стены гостиницы. Левая рука на перевязи, рубашка бурая от крови. Во дворе, у бассейна, лежало накрытое тело. Из-под края одеяла торчали худые ноги в стоптанных сандалиях.

Дуэйн стоял рядом. Жевал погасшую сигарету. Когда Пустоброд подошёл — сказал, не глядя:

— Пацан ведь. Совсем пацан…

Пустоброд положил ему руку на плечо. Втянул носом, заиграл желваками.

Пацан.

Пленный сидел в подсобке, привязанный к стулу. Молодой, смуглый, с разбитой губой. При виде Пустоброда он задёргался.

— Как зовут?

— Серхио, сеньор.

— Что вы тут делали? Кто послал?

Парень замотал головой. Пустоброд присел на корточки. Заговорил — тихо, вкрадчиво, страшно:

— Из-за вас убили Мигеля. Ранили одного из моих людей. — Он достал кольт, вдавил ствол парню в коленку. — Говори. Калекой сделаю. Ну!

Парень вытаращил глаза, задышал: хрипло и часто.

— Дон Карлос, — выдавил он. — Сказал, ему нужны бумаги. Из сейфа, за стойкой. Сказал — если найдут, нам всем конец. Просил тихо: зайти, забрать, уйти. Он сначала мужиков звал, Педро и Сальвадора. Они отказались. Сказали — не полезем, у тех автоматы. Тогда Карлос пришёл к нам. Мигелю пообещал двадцать серебром. Нам — по тридцать. Мигель бедный. Очень бедный, сеньор. У него мать болеет. Он первый согласился.

— А стрельба? — процедил Пустоброд.

— Мы зашли через заднюю дверь. Искали сейф, Карлос сказал — за стойкой. У Хесуса был пистолет, Карлос дал. Сказал: только припугнуть, если что. Мы рылись в ящиках, тут этот, окликнул. Хесус дёрнулся, выронил. Мигель поднял. Он… он его первый раз в жизни держал, сеньор. Испугался и выстрелил. А дальше…

Парень всхлипнул. По чумазому лицу побежали дорожки слёз.

— Карлос сказал — тихо зайдём, тихо выйдем. Он обещал. Он обещал, сеньор.

Пустоброд скрипнул зубами. Встал, залепил парню здоровенную затрещину.

— Это тебе за Мигеля. За то, что не остановил.

Из разбитого носа потекла струйка крови. Парень шмыгнул. Всхлипнул. И, уже не сдерживаясь, зарыдал.

— Карлос, это всё Карлос. Discúlpe, сеньор. Простите. Простите.

Пустоброд поднялся. Прошёлся по подсобке.

Сутки. Гостиница стояла пустой почти сутки — после боя и до их прихода. Почему Карлос не полез сразу? Ответ простой: боялся. Боялся, что Пустоброд оставил кого-то внутри. Или всё заминировал. Или вернётся. Сидел у себя в кантине, выглядывал из-за занавески. Ждал. А когда пришли — обмер: чужие, с автоматами, хозяйничают. Всё, бумаги уплыли. И тогда — после праздника, после самогона, когда увидел, что все ушли и осталось трое — решился. Не от храбрости. От отчаяния. Трус, загнанный в угол, опаснее смелого. Смелый думает. Трус — нет.

Карлоса привели через полчаса. Он шёл сам, не упирался. Его лицо посерело, сомбреро съехало набок. При виде пленного он дёрнулся, но тут же взял себя в руки.

— Кто это? Я ничего не знаю.

Пустоброд не перебивал. Дал договорить. Потом вывел всех на стадион. Народ уже собирался — стрельбу слышали многие.

Суд был коротким. Пустоброд встал перед толпой, выложил как есть. Один убит, один ранен. Назвал имена. Пленные — двое, третьего поймали в холмах — стояли в ряд, понурые. Серхио трясся.

— По нашим законам, — сказал Пустоброд, — за нападение на представителей власти полагается расстрел.

Кто-то всхлипнул. Кто-то выругался. Карлос стоял в стороне, под охраной Дуэйна. Его губы дрожали.

Пустоброд выдержал паузу. Посмотрел на тело Мигеля, которое так и лежало во дворе. Потом на парней.

— Вас использовали. Вы это знаете, и я это знаю. Мигелю было тринадцать. Он этого не знал. Приговор: общественные работы. Полгода, под надзором шерифа. Деньги пойдут семье Мигеля. Сбежите — найду.

Парни закивали. Один заплакал. Какая-то женщина перекрестилась. Ещё одна, видимо, мать, охнула и принялась оседать — её поддержали, оттащили в тень.

Пустоброд повернулся к Карлосу.

— А с тобой — отдельно.

Он подошёл вплотную. Карлос попятился, упёрся спиной в Дуэйна. Тот не шелохнулся. Оттолкнул брезгливо от себя.

Пустоброд поднял над головой пачку листов. Мятых, засаленных, исписанных мелким почерком — из того самого сейфа за стойкой. Долговые расписки. Десятки. Имена, суммы, даты. Карлос Сальдивар брал у Хорхе песо под процент — и ссужал своим. Соседям, знакомым, друзьям. Сто, двести, триста процентов. И всегда оставался в выигрыше.

— Кто должен Карлосу? — спросил Пустоброд. — Поднимите руку.

Одна рука. Другая. Десяток. Полтолпы.

— Вот так, — сказал Пустоброд, — ваш дон Карлос кормился с бандитского стола. А потом он же послал детей выкрасть эти бумаги. Мигель поплатился за это жизнью. Ему было тринадцать лет.

Толпа повернулась к Карлосу. Молча. Это было хуже крика.

— Долги отменяю, — сказал Пустоброд. — Все, до единого. Бумаги сожжём здесь, при всех. Кто Карлосу должен — больше не должен. С сегодняшнего дня. Я сказал.

Он чиркнул спичкой. Положил пачку на камень. Бумага занялась неохотно, потом разгорелась. Люди смотрели молча. И, казалось, с облегчением.

— Из-за тебя погиб ребёнок. — Пустоброд буравил Карлоса взглядом. — Я мог бы тебя расстрелять. Имею право. Но ты не стоишь пули. Собирай вещи. Бери, что унесёшь, и уходи. Из Текате, из округа. Навсегда.

— Куда? — прохрипел Карлос.

— К одичалым. Картелям. К чёрту. Мне всё равно.

Карлос побледнел. Потом побагровел. Подался вперёд — Дуэйн придержал за шиворот. Прошипел:

— Ты пожалеешь, гринго. Есть люди посерьёзнее тебя. И они придут.

Он оглядел толпу, явно ища поддержки. Но толпа молчала, даже Энрике отвёл глаза. Лишь Пепе глянул на Пустоброда: «я же говорил». Говорил, подумал Пустоброд. Говорил…

Через сорок минут Карлос уходил по пыльной дороге на юг. Осёл, два тюка, сомбреро, сапоги… Он не обернулся. Вслед ему кто-то плюнул.

Мигеля похоронили рядом с Бо, под старым вязом. Рамон сколотил второй крест.

Поменьше.

Глава 10

Глава 10 — «В Дирхорне нет хозяев»

— Раз. Два. Три. Это что, отжимания, по-твоему?

Рекруты потели. Пыхтели. Стонали. Но отжимались.

Пустоброд ходил между ними. Следил. Рявкал, чтобы жали до конца. Один, прибившийся к Потреро доходяга из Пустоши, не выдержал. Упал в пыль, вытянул дрожащие руки. Не руки даже — ручонки. Цыплячьи, худые.

Рамон к нему подлетел. Зарычал, мешая испанские и английские слова. Пустоброд сделал знак, чтобы отошёл. Приблизился, поставил ботинок промеж тощих лопаток.

— Упор лёжа. На кулаках.

— Не могу, сэр.

— Я сказал, отжимайся.

Дуло автомата упёрлось тощему в затылок. Щёлкнул предохранитель. Тощий икнул, глотая пыль.

— Считаю до трёх. Раз.

— Я не могу, сэр. Не могу!

— Два!

— Я не…

— Пристрелю! — прошипел Пустоброд. — Отжимайся, червяк!

Тощий всхлипнул, упёр в землю разбитые костяшки. Закряхтел, поднялся, провиснув над землёй впалой грудью. Отжался: раз, другой, третий.

— Ниже. Ещё ниже. — Пустоброд убрал ногу, перевесил автомат за спину. — Вот так. А говорил «не могу». Делаем, делаем!

Всё они могут, даже самый распоследний дохляк. Отец учил: не надо жалеть солдат. Заботиться — надо, беречь — тоже. А вот жалеть нельзя ни в коем случае. Потому что враг их не пожалеет.

Армия, тоже мне. Сборище разношёрстных, высоких и низких, сильных и слабых. То ли дело у отца, когда Койоты только начинались. Морпехи, рейнджеры, даже пара «дельт» затесалась. Кровь с молоком, спецы, не подпорченные жизнью в бункере. А это…

И всё же — это.

Это!

Потому что другой армии нет и не будет. И хреновый он полководец, если будет ждать другого. Да и солдат — он в голове начинается. Когда перестаёт ныть и себя жалеть. Когда готов взять в руки хоть автомат, хоть копьё, и пойти с этим на танки и пулемёты. Вот это — солдат. А всё остальное приложится. Но такую армию надо ещё построить. Сплотить, сковать, и дружбой, и кровью. Потому что иначе никак — без крови. Иначе это не армия.

Он гонял людей до седьмого пота, сгоняя с них гражданскую дурь. Подъём в полпятого, кросс, стрельба. Чистка оружия. Пусть уже чистого, пусть даже ни пылинки — плевать. Тут важен процесс. Порядок. Дисциплина.

Спустя пару месяцев они съехали от Гаса в собственную казарму. Старая хибара на отшибе Потреро. Её отремонтировали, залатали протекающую крышу, даже вставили стёкла. Рядом смастерили штаб: сколоченный из грубых досок домик. Кто-то хмыкнул, когда закончили: «штаб», мол. Одно название. Пустоброд влепил ему пять суток «губы». Потому что не форма важна, а суть. Отношение. Можно иметь всё и быть недовольным. Он видел такое, и не раз.

И поэтому штаб — это штаб. Часовой у двери, пропускной режим. Внутри — идеальный порядок. Сейф с картами и документами. Стол. Пара стульев. Часы на стене, континентальный флаг. И главное — никаких посторонних. Никогда. Вход — только по личному разрешению Пустоброда.

То же касается и казармы. Поначалу народ возмущался: зачем, мол, мести? Красить? Убирать? Штрафовать, наказывать за брошенный окурок? Пустоброд объяснял: терпеливо, спокойно. Поначалу. Потом, когда понял, что не слушают, прибег к «мерам физического воздействия». Начистил пару рыл, ещё парочку выпер. Стало лучше. Немного. Потому что всё же его не боялись. Побаивались — да, но не боялись. Вот отца Койоты боялись. Потому что знали, на что он способен. А Пустоброда — нет. Потому что генералом тоже ещё надо стать. Заслужить. Доказать.

Он не стал торопить события. Решил подождать — и ждал, терпеливо. Случай вскоре представился. Как не представиться, если люди не боятся?

Дейл Пустоброду всегда не нравился. Вроде старается, делает, а всё равно — с каким-то вызовом, с издёвочкой. Пустоброд его пару раз отчитывал, даже на «губу» отправлял. Не помогло. Ходил руки в карманы, пока никто не видит. Шептался о чём-то с другими. И козырял с таким видом, что хотелось в морду дать. Стрелял и бегал, правда, неплохо.

Его сдали. Его же дружбан, повар Винни. Винни работал на Пустоброда с тех пор, как был застукан за кражей еды. Крысятничество — расстрел, объяснил ему ровным голосом Пустоброд. Винни умолял. И вымолил себе прощение в обмен на то, что станет стучать.

Пустоброд его презирал. Но ценил. Стукачи нужны, на одном доверии далеко не уедешь. Он не знал, были ли стукачи у отца. Теперь подозревал, что да. Нормальная часть работы командира.

Винни стучал, исправно. Доносил каждую мелочь, ему даже внушение сделали — не забивай, мол, эфир. Винни исправился, стал стучать реже. И всё равно ничего существенного не докладывал. До этого самого дня.

— У Дейла есть «глина», — шепнул он, наливая суп. — Ребятам продал.

Пустоброд как ел — так и замер. «Глина» — это серьёзно. Та ещё дрянь. Лютая смесь химии, мозги выжигает в два счёта. Запрещена почти везде, даже рейдеры за такое гоняют.

Он медленно опустил ложку. Спросил тихо:

— Откуда?

— Не знаю, — подобострастно зашептал повар. — Думаю, с караваном дела имеет. Пару дней назад проезжали тут залётные. Вот тогда и началось.

Залётных Пустоброд не любил. Залётные могут стукнуть Койотам про то, что творится в захолустье. Но тут уж ничего не поделаешь, караванщиков и след простыл. Когда вернутся — чёрт их знает. А вот Дейл…

Он расспросил Винни получше. Узнал имена тех, кто брал у Дейла «глину». Не удивился, когда узнал — там уже небольшой клуб образовался. Винни, помнится, докладывал. Но повода не было.

Сразу он ничего делать не стал. Выждал пару дней, потом ещё до утра. А вот утром…

Утром он скомандовал Рамону собирать людей. Рамон кивнул, выскочил на улицу. Забил в колокол, заорал, выгоняя солдат. Народ собирался — быстро, испуганно. Парочка забыла автоматы, метнулись обратно в казарму. Надо будет выписать им по первое число. Потом. Сейчас есть дела поважнее.

Пустоброд подождал, не стал сразу выходить. Доел суп, отставил тарелку. Пора.

Выйдя из штаба, он прошёлся вдоль строя. Остановился напротив Дейла:

— Калхун, шаг вперёд!

Дейл дёрнулся, вытянулся. Глаза — прямо, в пустоту, как положено.

— Сэр!

Пустоброд приблизился к нему вплотную. Процедил:

— Я всё знаю.

— Сэр?

И всё же он вздрогнул. Заметно так, испуганно. Попался, говнюк. Попался.

Пустоброд отступил. Набрал воздуха, принялся выкрикивать имена:

— Уиттакер. Пауэлл. Гарсия. Ко мне.

Уиттакер вышел первым. Низкий, нескладный, с вечно бегающими глазами. Верный пёсик. Трусоватый. Руки подрагивают — и не от утренней прохлады.

За ним — Пауэлл. Этот покрепче: широкоплечий, коротко стриженный, с тяжёлой челюстью. Морда серая, под глазами залегли тени. Челюсть ходит из стороны в сторону, словно пережёвывает что-то. Характерный признак. Специфический. Пустоброд такое не раз видел.

Последним подошёл Гарсия. Молодой, смуглый, совсем пацан. Этого жалко — толковый парень, Рамон его хвалил. А теперь стоит, моргает, глаза — в точку. Думал, вечером примет, к утру отпустит. Но глина, брат, так не работает. Глина так легко не отпускает.

Дрянь нашли быстро: дурачок Уиттакер прятал её под матрасом. Он же и сдал двух других — прямо перед строем. А уже потом «святая троица» сообща кивнула на Дейла.

Он пытался спорить, даже кричал. Мол, ничего не нашли же. Но Уиттакер сказал, что он просто всё продал. Им троим и продал. И этого было достаточно.

— Вы знаете, что за это полагается.

Они знали. И всё же не верили. Пустоброд построил четвёрку в ряд. И вызвал четверых других с автоматами. Не случайных бойцов вызвал — друзей. Тех, что ждали сейчас своей участи.

— Товсь! Целься!

Тут-то до них и дошло, что это не игра. Дейл — надо отдать ему должное. Руки за спину, смотрел с вызовом. Уиттакер плакал. Пауэлл зажмурился. Гарсия что-то шептал.

Стрелки выглядели не лучше: вспотели, ручки дрожат. Один из них, Берни, тот, что стоял напротив Дейла, опустил ствол.

— Я не могу, сэр. Не могу.

Пустоброд в ответ потянул из кобуры револьвер. Ощерился.

— Встанешь рядом с ними, Стоун. Три секунды у тебя!

Берни задрожал, посерел. Утёр со лба пот. Посмотрел на друга — прости, мол, ничего личного. Поднял автомат.

Дейл сплюнул. Посмотрел на него — злобно, с вызовом.

— Ну давай, чего ждёшь? С предохранителя снять не забудь.

Не раскаялся Калхун. Плохо. Надо, чтобы раскаялся. Умолял. Или психанул. Иначе героем уйдёт.

И пришла опять в голову мысль. Не своя — генеральская. Вспомнил он, что отец уже такое делал. Тогда, давно, когда всё только начиналось. Он не хотел, чтобы Эрик это видел. Но тот всё равно подсмотрел. Трудно что-то скрыть от любопытного пацана. Даже, можно сказать, невозможно.

Пустоброд не отдал последнюю команду. Дал знак — стрелки опустили оружие.

— Вы трое — ко мне. Калхун — стоять на месте.

Троица подошла — на дрожащих, несгибающихся ногах. Уиттакер чуть не упал, завалился на Гарсию. Тот, даром, что щуплый — выдержал. Пауэлл тоже еле шёл. Спотыкался.

Пустоброд смерил их взглядом. Заговорил: так, чтобы слышали другие.

— Из-за Калхуна вас чуть не поставили к стенке. Не из-за меня, из-за него. Он принёс сюда дрянь. Продал вам. Он знал, чем это кончится. И ему было плевать.

Пауза. Уиттакер шмыгнул носом. Гарсия смотрел на Пустоброда остановившимся взглядом. Что, ребятки, протрезвели? То ли ещё будет.

— У вас есть выбор. Один шанс, последний. Вы берёте оружие и делаете то, что должны. Не я — вы. Сами. Потому что это ваш долг. Перед собой и перед товарищами. Сделаете — живёте. Служите дальше. Сегодняшний день — забыт. На этот раз — забыт.

Пустоброд помолчал. Добавил:

— Откажетесь — встанете рядом с ним. И ляжете рядом с ним. Так что думайте быстро.

Уиттакер взял автомат первым. Глянул исподлобья на Дейла. Тот ощерился.

— Что, твари, выслуживаетесь? А почему только я, сэр? Если стрелять, то всех! Всех!

И вот это «всех» тех самых «всех» и подтолкнуло. Гарсия потемнел, потянулся за оружием. Пауэлл сплюнул. Смерил Дейла взглядом. Выругался неслышно. Пустоброд разобрал лишь слово «гнида».

Они встали в ряд, подняли винтовки. Дейл не затыкался — так и орал. Про справедливость, про то, что — почему его одного? Странное, всё же, существо — человек. Казалось бы, всё равно тебя убьют, так какая разница — одного или нет? Но есть разница, есть. И, глядя на бьющегося в истерике Дейла, Пустоброд вдруг испытал мрачное удовлетворение.

Он тут же подавил в себе это чувство. Он не каратель, не господь бог. Он человек, и тоже совершает ошибки. Но в этот раз ошибки не будет. В этот раз он всё делает правильно.

— Огонь!

Три выстрела бахнули почти одновременно. Дейл дёрнулся, отшатнулся, осел на землю. По грязной рубахе расползались тёмные пятна. Рубаха. Не дело — рубаха. Нужно достать форму. А то выглядят все как бомжи.

— Он ещё жив, — сказал Уиттакер и тут же спохватился: — Сэр.

Пустоброд раздвинул их плечом, подошёл. Дейл скрёб ногтями землю, дышал — хрипло, тяжело. Его глаза остановились на Пустоброде. Он что-то прошептал.

Дейл расплатился за грехи — факт. Дальше просто мучения, которых ни одна живая душа не заслуживает.

Пустоброд достал кольт, взвёл курок. Калхун не видел. Он ничего уже не видел.

Рявкнул выстрел. Дейл откинулся, затих. Выдохнул. Пустые глаза смотрели в небо. Они уже не видели, эти глаза.

Ветер подхватил облачко дыма, закружил, понёс куда-то ввысь. И показалось, что это душу Калхуна уносит сейчас из бренной Пустоши в царство божие. Впрочем, Пустоброд в это не верил. Сколько Библию ни читал, а поверить так и не смог. Если есть на свете бог, как он такое допустил? А вот если нет, то всё, хочешь не хочешь, становится на свои места.

Он убрал револьвер, сделал знак троице вернуться в строй. И заметил, не мог не заметить, как на него смотрели. По-другому смотрели, с опаской, с уважением. Как смотрели когда-то на отца будущие Койоты.

Кровь. Та самая, что сплачивает, спаивает, создаёт из сброда — армию. Не она одна, но и она — тоже. Потому что до этого, если по-хорошему, были игры. С бегом, со стрельбой, с командами, но игры. А по-другому и быть не могло: им ведь даже Текате даром, почитай, достался. Подумаешь, пацан с пистолетом. Подумаешь, Карлос.

Но Дейла мало. Мало! Армия должна воевать. Страна должна расти. И значит, следующим шагом будет Дирхорн.

Но с Дирхорном вышло по-другому. Армия не пригодилась. Хитрость — пригодилась.

***

Дирхорн оказался крепким орешком. Крепче, чем Пустоброд ожидал. Главным у них был Уэйн Сэттерфилд: седой, но жилистый и крепкий ещё мужик. Настоящий американец, стопроцентный. Даже улыбка сверкает, будто он зубы пастой каждый день чистит.

После Трёх дней его отец перекочевал в эти края, а если точнее — на бывшее ранчо «Сол-Вэлли» к востоку от Дамбы. Папаша Уэйна, как и у Бо, тоже был идейным. Тоже хотел вернуть страну, только без государства. Дескать, люди сами должны решать, без центра. Как это возможно — Пустоброд не представлял. Но спросил: при первой встрече, из вежливости.

Уэйн встретил их радушно. Показал хозяйство: скважину, теплицы, кузню. Много чего у него было. И у других тоже было, правда, поменьше. Почти ничего и не было, только огородики да козы, как в Дамбе. Уэйн не стал ждать вопросов, объяснил: у нас не всё поровну, а свобода. Кто раньше встал, того и тапки, а прочих никто не держит. Или своё создавай, или нанимайся, или уходи. Места в Пустоши полно. Отпочковывайся, и будет тебе счастье.

Пустоброд спросил: а если некуда отпочковываться? Некуда идти? Пустошь-то большая, да только места для жизни не то чтобы завались. Всё, что есть — всё давно расхватано. Речки, озёра, ручьи, дороги — везде уже кто-то, да живёт. И куда же новичку податься? В Сан-Диего? В Мид, прости господи, уэст?

— Не моя проблема, сэр, — сказал в ответ Уэйн. И добавил, что если руки прямые, да из нужного места, всё срастётся. Не сразу, но срастётся. Потому что иначе…

— Потому что иначе будут подачки. — Он ковырял самодельной зубочисткой между резцами. — Государство и дармоеды-бюрократы.

— Америка не может без государства, — возразил Пустоброд. — Кто-то же должен управлять.

— Во-от! — поднял палец Уэйн. — Управлять. Распределять. Решать за других. У красных тоже: сначала народ главный, а потом кучка умников решает, кому и что. Мы всё это проходили, мистер Кросс. И скажу вам одно: в Дирхорне нет хозяев.

— Без хозяев страну не вернуть. — Пустоброд даже растерялся. — Или как ты себе это видишь?

— Никак. — Сэттерфилд пожал плечами. — Да и нужна ли она, та страна? Мне кажется, сэр, лучше как сейчас. Каждый сам живёт и за себя решает. Свобода. Торговля.

— Койоты, — ехидно вставил Пустоброд. — Голод. Болезни. Одичалые. Что вы будете делать, если однажды придут рейдеры?

— Сражаться. — Взгляд Уэйна сфокусировался на Пустоброде. — А если не получится отстоять Дирхорн — всё сожжём. Отравим, засыпем скважину. Вы же за этим пришли, мистер Кросс? Прощупать почву? Так вот почва здесь для вашего вторжения нехорошая. Болотистая она, почва-то. В другом месте союзников поищите.

— И что же, все, как один согласятся? — недобро ухмыльнулся Пустоброд. — Жечь, засыпать? Я думал, у вас свобода.

— Верно. И мы её ценим. — Доковыряв, Сэттерфилд элегантным щелчком отправил зубочистку в кусты. — Дирхорн уважает других. А вот власти чужой никогда не признает. Да, не всё у нас гладко, сэр. Но мы уж как-нибудь сами разберёмся.

Пустоброд понял, что дальше говорить бессмысленно. Поднялся, пожал Уэйну руку, пожелал спокойной ночи. Тот попрощался — спокойно, с улыбкой. Крепкий парень, крепкий. Просто так не дастся.

Вечером Гас подтвердил его опасения.

— Уэйн — та ещё заноза. Мы с ним давние конкуренты, и всю жизнь он мутит. То цены сбросит, то траву мне на пастбище спалит. Доказать не могу, но знаю — он это, больше некому. Да и Дирхорн этот… Сборище чудаков. Сэттерфилд не врал, анархисты они. И если туда сунуться, могут и правда всё пожечь.

— Нам нужен Дирхорн, — Пустоброд мрачно отставил стакан. — Не мытьём, так катаньем. Нужен, Гас.

Монтойя крепко задумался. Хмыкнул, потёр щетину.

— Я давно на этом свете живу, сеньор Эрик. И если у кого-то больше, значит, у другого — меньше. Папаша Сэттерфилд вовремя устроился: всё подмял, загробастал. И значит — что?

— Что?

Монтойя плеснул себе ещё немного. Воздел к потолку тонкий палец.

— Значит, будут недовольные. А там, где недовольные, там и революция. Смекаешь?

— Прямо как красный говоришь. — Пустоброд опёрся локтями на столешницу. — Революции нам зачем? Революция — это плохо.

— Не всегда это плохо, мой друг. Не всегда. — Ранчеро снова о чём-то задумался. — Всё, знаешь ли, зависит от того, кто, кого и для чего скидывает. Я помню старую жизнь. Немного, но помню. Когда мексиканцы не захотели в Суперблок, им тоже устроили революцию. Континентальное разведуправление — слыхал про такое? Вот они и устроили. А народ повёлся.

— Я не кэрэушник, понял? — повысил голос Пустоброд. — Я солдат!

Гас надул от удивления щёки. Потом картинно всплеснул руками, словно ушам не верил.

— Ну, раз солдат, то собирай людей и бери Дирхорн штурмом. Достанется вам, правда, немного, но всё же лучше, чем ничего.

Увидев, что Пустоброд молчит, он вкрадчиво добавил:

— «Военная хитрость» — слыхал? Уверен, твой генерал Кросс тоже не всегда на амбразуры пёр.

Про генерала — это он зря. Пустоброд смерил его взглядом. Пригнулся, поманил недобро пальцем.

— Ты бы про амбразуры молчал, старина. Я смотрю, с делами у тебя хорошо, аж морда лоснится. Карлоса нет, во всём Текате лавки… А теперь Дирхорн подмять не терпится? Конкурента чужими руками убрать?

— Да ты что, партнёр? — вскочил Гас. — Я же помочь хочу!

— Знаю я, чего ты хочешь. Риту в Текате сбагрил, а сам всем заправляешь. Свободен, «партнёр». Обойдёмся без тебя.

Но Гас так просто не сдавался. Сделав подобострастное лицо, он подошёл поближе, пригнулся, зашептал.

— Делай, как знаешь, ты здесь босс. А только если надумаешь по-моему, то ищи в Дирхорне Клейтона Пруитта. Молодой, горячий, не раз с Сэттерфилдом бодался — за воду и вообще. Ты поговори с ним, поговори, сеньор Эрик. Война — с ней всегда успеется. Разве не так?

Змей. Самый, что ни на есть. В ту ночь Пустоброд не спал. Думал.

Отец рассказывал про КРУ. Нечасто, но рассказывал. Ушлые ребята, везде лезли и чаще всего успешно. Военные их не любили, впрочем, взаимно. Но терпели. Потому что как ещё воевать с красными в той же Мексике?

Вспомнилось ещё кое-что: брошенное отцом в сердцах имя «Хаггард». Это он подорвал тот бункер под горой. Они бежали, а он подорвал. Потому что не хотел дать сбежать другим.

Хаггард… Кэрэушник. Вроде, главный у них. Или нет? Как бы там ни было, эта сволочь убила отца. Настоящего, не приёмного. Того, что навсегда остался в бункере, когда Хаггард рванул в нём килотонный боеприпас.

Пустоброд встал, подошёл к брошенному на рассохшийся стул плащу. Отогнул вкладку на левом плече, подпорол пару стежков. Плечи при обыске не щупают, особенно сверху. Да и ткань там плотная, не разберёшь.

В руку скользнул пластиковый квадратик. Пустоброд сел на кровать, бережно рассматривая его при свете луны. Карточка. Пропуск. Довоенная ещё, с коричневой магнитной полосой, всей в царапинах.

Пластик пожелтел, углы обтёрлись и загнулись. Полвека на поверхности, и пятнадцать лет — в плечевом шве. Сверху — буквы, тиснёные: «Континентальные Федеративные Штаты». Ниже, чуть помельче: «Департамент стратегических исследований». Звучит. Что они там исследовали — Пустоброд не знал. А генерал, хоть убей, ничего не рассказывал.

«Все они давно сдохли». Так он говорил. Упрямый. Пустоброд выдохнул. Перевёл взгляд на затёртую, чёрно-белую фотографию. Провёл по ней пальцем, хоть и зарекался — сотрётся же — этого не делать.

Молодой мужчина в очках. Худое лицо, тонкие губы, прямой взгляд. Густые, зачёсанные набок волосы, очки в тяжёлой оправе. «Яйцеголовый», коим полагается сидеть за столом, а не бегать с автоматом. Очкарик.

Отец.

Под фотографией значилось имя. «Морган, Патрик Р». Должность: старший научный сотрудник. Уровень допуска: Сигма-4.

И всё. И больше ничего, если не считать полоски голограммы. Защита от подделки. Хотя кому сейчас подделывать?

Отец разбудил его тогда среди ночи. «Одевайся, Эрик». Всучил заспанному мальчишке рюкзачок с одеждой и водой. Потом они шли, даже бежали: какими-то переходами, лестницами, туннелями. Из их бункера — в другой, где уже ждал генерал.

«Ты обещал о нём позаботиться, Реймонд».

«Обещал».

Реймонд. Так звали генерала. А отца звали Патриком. И он остался внизу.

Он не должен был остаться внизу. И другие — те, кто помогал генералу. Нервные лица, форма, руки сжимают автоматы. Генерал вышел первым. «Группа Альфа — за мной, как условились». И Эрика прихватил, словно чуял. Рискнул. Никто ведь толком не знал, что на поверхности. Отец остался — сказал, помочь другим, и что пойдёт следующим. Собирался с духом, наверное. Можно понять.

Только следующим никто не вышел. Восставший бункер заперли, дистанционно. А потом взорвали. Хаггард взорвал.

Уже потом, спустя годы, Эрик понял, что генерал и его люди подняли мятеж. Почему — он не знал и не пытался уже узнать. Но уверен был, что ключ ко всему — его отец. Морган, Патрик Р. Старший научный сотрудник с допуском Сигма-4.

«Заварил он кашу» — первый и единственный ответ на все вопросы. Но сказано было не со злостью, нет. С уважением было сказано. Мало про кого генерал так говорил. Про отца — говорил. Ещё, сквозь зубы, говорил про Хаггарда: «надеюсь, он сдохнет». А потом, спустя годы, уже на смертном одре повторил: «все они давно сдохли, сынок».

Хаггард, кем бы он ни был, — кэрэушник. Генерал ненавидел кэрэушников, и Пустоброд ненавидел, хотя, скорее, по инерции. Кэрэушник убил его отца, убил ещё кучу людей и чуть не прикончил его самого. И теперь он, выходит, должен стать таким же?

Чушь. Бред. При чём тут КРУ? Перед ним стоит задача: взять Дирхорн. И желательно не силой, потому что силой будет хуже. Значит, надо хитростью. Непрямыми, что называется, действиями. Противно? Скажем так — непривычно. Но ведь в непривычном и возможности кроются — так говорил генерал. Когда они, спустившись в долину, поняли, что больше никто не придёт.

А ведь правда, чёрт возьми. Генерал разве не выживал на поверхности? Разве не делал то, что надо, наплевав на старые правила и уставы? Делал, ещё как делал. «В непривычном — возможность».

Возможность!

Генерал изменился. Не ныл. Нашёл в себе силы не цепляться за прошлое. И Пустоброд изменится. Изменится, ещё как! Если надо для дела и для страны. И КРУ тут ни при чём.

И Хаггард, кем бы он ни был, — тоже.

***

Клейтон Пруитт пришёл через пару дней. Добирался не по дороге — через холмы, чтобы не видели. Ободранный, запылённый, он долго пил, рискуя оцарапать губы о неровные края жестяной банки, из которой в салуне разливали воду.

Пустоброд сидел напротив, разглядывая парня. Крепкий, темноволосый, брови густые, лицо — широкое. И ручищи здоровые, прямо лапищи. Работяга, в общем. Соль, что называется, выжженной бомбами земли.

— Ещё воды? Может, поесть?

Клейтон икнул, махнул рукой неопределённо. Пустоброд расшифровал это так: воды не надо, а вот подкрепиться бы не мешало. Он обернулся, сделал знак Консуэле. Девчонка засуетилась, метнулась на кухню. Притащила ароматно дымящийся поднос.

Консуэла — младшая сестра Риты. Толковая девушка, с салуном справляется как надо. Рите теперь не до него, она в Потреро рулит. А Консуэла, мало того что толковая, так ещё и посговорчивее будет. В общем, сплошные плюсы от этого расширения.

Клейтон накинулся на еду разве что не с урчанием. Пустоброд украдкой переглянулся с Гасом. Возвращённый из опалы Монтойя почтительно кивнул и скосил глаза: действуйте, босс, я с вами. Ну что ж.

— Как еда? — спросил Пустоброд, дождавшись, пока Клэй насытится.

Тот кивнул, отрыгнул, торопливо прикрыв рот.

— Простите, сэр. Очень вкусно. Спасибо.

— Редко наедаешься, да?

Это уже Гас спросил. И в точку попал, зараза. Парень вскинул глубоко посаженные глаза. Его уши зарделись.

— Вы правы, сэр. Давно так сытно не ел.

— Давай без «сэров», — мягко вмешался Пустоброд. — Ты лучше расскажи, что там у вас и как. А то Сэттерфилда если послушать, так у вас всё хорошо. Свобода, мол. «В Дирхорне нет хозяев».

При упоминании Уэйна лицо парня исказила гримаса. Он схватил с тарелки недообглоданную куриную кость. Швырнул обратно.

— Не хочу про него говорить. Там сложно всё… сэр.

— А ты всё же поясни.

Клейтон нехотя пояснил. В целом ничего удивительного, всё как Гас и предсказывал. Формально все равны, а неформально — Сэттерфилд равнее, потому что у него скважина, лучшие пастбища и вода. И продаёт он её втридорога, а если захочет — то и дороже. Не нравится — бури свою скважину, или вали. Разговор короткий.

— Я пытался, сэр. Честно пытался. Есть у нас скважина, засыпанная. Старик Сэттерфилд её экскаватором завалил, он там до сих пор стоит, ржавый. Говорил — вода фонит, опасно. Мы хотели проверить, разобрать, но Уэйн запретил. Мол, отец не просто так засыпал, там радиация. А кто его знает — может, и правда фонит? Проверить-то нечем. Ну и побоялись. Потом думали уйти, да некуда — пришлых нигде не любят. А своё поселение строить… — Он грустно улыбнулся. — Были у нас ребята, всё других на это подбивали. Потом ушли — вчетвером, остальные не решились. На восток куда-то. Долго о них слышно не было. А после их караванщики на трассе нашли.

— Рейдеры?

— Да почём же мне знать, — отмахнулся Клэй. — Может, рейдеры, или одичалые, или просто на лихих людей нарвались. Развешали их, сэр, на столбах. И разукрасили при этом так, что мать родная не узнает.

Пустоброд молчал, думал. По Пустоши ходить — уметь надо. Эти — не умели. Не знали дорог. А Пустошь дорого берёт за учёбу. Иногда — кровью. А иногда и жизнью.

Гас поёрзал. Кашлянул. Сказал:

— Так это же, выходит, они из-за него погибли. Из-за Сэттерфилда. Разве нет? Он на вас наживается, вот люди и не выдержали. Я и сам торговец, но меру всё же знать надо. А из-за таких, как он, нас «кровопийцами» кличут.

— Нет уж, сэр, вы так не говорите, — запротестовал Пруитт. — Сэттерфилд никого уходить не заставлял, другие-то живут. И про то, что наживается — вовсе не так. У него кузня, фермы, лошадей он подковывает и лечит. Хорошо лечит, другие так не умеют. Дирхорн, можно сказать, на нём держится. И на нём тоже, сэр.

— Складно говоришь, — усмехнулся Пустоброд. — Складно… Только если он такой хороший, чего же ты с ним цапался? Земля слухом полнится. Претензии, говорят, у тебя к нему были.

Клейтон засопел. Почесал затылок. Спросил:

— А можно ещё? Курочки?

Пустоброд щёлкнул пальцами, Консуэла, шурша юбкой, метнулась на кухню. Пруитт проводил её взглядом. Вздохнул.

— Претензия была, это правда. Вода. У Сэттерфилда скважина — не своя, довоенная. Глубокая, и вода там чистая. Он эту воду качает, продаёт — я говорил уже, кажется. Ну вот я и решил, что неправильно это. Что водичка-то общая, а досталась ему одному. С народом говорил, что надо бы той скважиной вместе пользоваться. За плату, конечно, но разумную. Но народ не понял. Не поддержал.

— А чего же он не понял? — поинтересовался Пустоброд. — По-моему, вполне здравая идея.

Но Пруитт только руками замахал.

— Нельзя, сэр. Никак нельзя. Частная собственность, понимаете? Она у нас священна, что моё — то моё. Вам, может, трудно понять, но мы в Дирхорне в это верим. Потому как если делить — кто решать будет? Сегодня одни «по справедливости», завтра другие. И всегда это плохо кончается. Как у красных — кончается.

— Какой уж там «плохо», когда тебе жрать нечего, — вставил Монтойя.

— Нет, — замотал головой Пруитт. — Сэттерфилд мог бы меньше за воду брать. И за работу больше платить. Но это его дело — сколько платить. Иначе сами понимаете.

— По-моему, несправедливо, — напирал Гас.

Пруитт кивнул.

— Несправедливо. Но честно. Есть правила, так? Одни продают, другие покупают. А что выйдет — не наше дело и вмешиваться в это нельзя. Иначе только хуже будет. Хотя поначалу как лучше хотят.

Гас раздражённо цокнул, скрестил на груди руки.

— Откуда ты знаешь…

— Погоди. — Пустоброд пытался поймать за хвост какую-то мысль. — А Сэттерфилд своё ранчо разве купил?

Клэй запнулся. Посмотрел исподлобья — долго, задумчиво.

— Не знаю, сэр. Про это как-то никто не говорит. Да и давно было, чего вспоминать. Ушёл тот поезд.

— Нет, постой-ка, — вмешался Гас. — Как это — «чего вспоминать»? Если Сэттерфилд ранчо купил — это одно. А если пришёл и забрал — это другое. Потому что тогда, выходит, преимущество у него, нечестное. С вас три шкуры, а сам бесплатно отхватил.

Пруитт замешкался, опустил глаза.

— Он, вроде, говорил, что прежние хозяева ушли. Что на ранчо не было никого. Потому они здесь и осели.

— Ушли? Из такого оазиса? — хохотнул Монтойя. — Вот прямо так взяли — и ушли?

— Вы на что это намекаете? — хрипло уточнил Пруитт. — Нет, вы скажите?

— Мы ни на что не намекаем, — перебил Пустоброд. — Но только ты сам говоришь — люди продают и покупают, и это закон, и нельзя в это лезть. Вот ты, к примеру, хочешь честно. И друзья твои тоже. Мы это уважаем. А Сэттерфилд, выходит, нет. Потому как если с нуля, то понять можно. А если у одного такая фора… Восстановить бы надо, справедливость-то. Не находишь?

На этот раз Пруитт задумался надолго. Уставился в стол, сцепил в замок здоровенные кулаки. Пустоброд не мешал. Пусть думает.

— Выходит, всё же отобрать? — спросил наконец Клэй.

Пустоброд покачал головой:

— Не отобрать, а восстановить равновесие. Правила игры. Потом делите как хотите, хоть за деньги, хоть бесплатно. Сэттерфилд же этот… монополист? Вот и уберём его, и всё у вас нормально заработает. Мы готовы вмешаться, помочь. Уэйн, если честно, не вас одних до печёнок достал.

Но Пруитт оказался не таким уж дураком.

— А вам-то, сэр, какой интерес? — тихо уточнил он. — У вас своё, у нас своё. Чего это вы нас жалеете?

— Интерес у нас простой — инвестиции, — снова влез Гас. — Уэйн договариваться не хочет, сколько ни предлагай. Он хочет вас в кулаке держать. А мы готовы вложиться. Я — готов. Откроем, наконец, банк. Будем ссуды давать: под фермы, под строительство. И всё у вас расцветёт. И заживёте.

— Мы помогаем разобраться с Сэттерфилдом, — вмешался Пустоброд, видя, что Пруитту сложновато. — Вкладываем деньги, следим за порядком. Ну и отдача должна быть, конечно. Иначе какой нам резон?

Просунуть ногу в дверь, чтобы не дать закрыться. А дальше втиснуть задницу и влезть целиком. Если, конечно, Пруитт клюнет.

Пруитт клюнул.

— Только мы сами будем управлять. Не вы.

Пустоброд важно кивнул.

— Само собой, это не обсуждается. А нам — возврат с инвестиций и рекруты. Ты с друзьями будешь за порядком следить — на первое, конечно, время. Оружие получите, после вернёте. А там уж сами решайте, кому и чего.

В глазах Клейтона на секунду вспыхнул огонёк. На секунду, но Пустоброд заметил. И ухмыльнулся — про себя.

Чёрта с два ты отдашь то оружие, сынок. Власть не отдают. У каждого есть цена.

А дальше началась рутина. Познакомиться с товарищами Пруитта по несчастью. Обольстить, повторить уже сказанное, напирая на справедливость. Они поверили, не могли не поверить. Не потому, что идиоты. А потому что верить — хотелось. И каждый раз, когда верили — рассказывали. Про Дирхорн, про то, как Сэттерфилд своё ранчо охраняет. Хреновато он его, прямо скажем, охранял. Точнее, охранял-то неплохо, да половина охраны теперь у Пустоброда показания давала.

Пришлось, конечно, соблюдать конспирацию. Сэттерфилд не дурак, пронюхать может, да и люди у него в Дирхорне есть. Пустоброд действовал осторожно, аккуратно. Раздавал пистолеты — автоматов уже не так много осталось, они только для своих. Спрашивал, кто умеет стрелять, а кто нет. И про Сэттерфилда узнавал. Не про охрану, а вообще — как к нему в городе относятся. По всему выходило, что относятся не очень. Жадный он, до денег и вообще. Хозяин жизни. Хотя, конечно, никого ни к чему не принуждает.

— Вот здесь у него теплица. Здесь кузня, тут обычно охрана стоит. Джимми, или Тейлор, или сразу оба. С ними не договоришься, они Уэйну в рот смотрят. Но и толку никакого. Разве что шум поднимут.

Ребята Пруитта спорили. Тащили друг у друга лист бумаги, чертили линии и стрелки добытым Гасом карандашом. Скважина — чуть в стороне, это хорошо. Чтобы отравить — надо добежать, а Сэттерфилд не успеет. Может, конечно, пошлёт кого-то, но вряд ли. Нет там никого, у скважины. И не было. Пустоброд ещё перестраховывался, спрашивал — не заминировал ли её Уэйн. Но нет, не похоже. Блефует наш Сэттерфилд, ничего он в моменте не сделает. Теперь главное, чтобы заранее не пронюхал.

Сэттерфилд не пронюхал. Не успел. Его взяли тёпленьким, в своей постельке, ровно через неделю после визита Пруитта. К ранчо подошли ночью, сторожевого пса, любящего полаять, заранее траванули крысиным ядом. Обезоружили, связали охрану: тех самых Тейлора и Джимми. Выбили дверь, выволокли Сэттерфилда на улицу — в одних трусах. Визжащую жену загнали в дом и приказали заткнуться.

Сэттерфилд, надо отдать должное, держался молодцом. Не причитал, не просил ни о чём — лишь стоял да скалился. Ему коротко объяснили, в чём дело. Он расхохотался.

— Делить, значит, пришли? Чужое? Что, Пруитт, сам заработать не смог, решил отнять? Подонки. Бандиты.

Клейтон дёрнулся, но Пустоброд остановил его жестом.

— Не чужое, Уэйн. Общее. Которое твой папаша прикарманил.

— Мой отец пришёл на пустое место, — процедил Сэттерфилд. — Никого здесь не было. Голая земля и дохлые койоты. Он всё построил с нуля. Своими руками.

— А теплицы тоже он построил? — негромко спросил Пустоброд. — А пастбища — он вырастил? А скважины? Сам пробурил, сам потом засыпал? Прямо на все руки мастер твой отец. Не находишь?

Сэттерфилд молчал, гневно раздувая ноздри. Его скулы задеревенели, но взгляда он не отвёл.

— И прежние хозяева, — продолжал Пустоброд. — Которые «ушли». Вот прямо так — от воды, от пастбищ. Босиком в Пустошь. Ты сам-то в это веришь, Уэйн?

— Ничего не знаю, — отрезал Сэттерфилд. — Отец здесь осел, здесь и помер. А что до него — не моё дело.

— Зато твоё дело — жить на том, что он нахапал. И рассказывать соседям про свободу и честную торговлю. — Пустоброд смотрел ему прямо в глаза. — И если мы бандиты, то ты ещё хуже. Бандит хотя бы не прикидывается. Пришёл, забрал, ушёл. А ты забрал — и объяснил, что так и надо. Что это свобода. Что не нравится — вали.

— А что, неправда? — оскалился Сэттерфилд. — Я никого не держу. Дорога — вон. Пустошь большая.

— Большая, — согласился Пустоброд. — Четверо ушли. Их на столбах потом отыскали. Ты знал?

Сэттерфилд промолчал. Только челюсть дёрнулась.

— Красивая у тебя свобода, Уэйн. Работай за гроши — или сдохни в канаве. Я тебе скажу, даже рейдеры честнее делают — те хоть рабов рабами в открытую называют.

— Я не рабовладелец! — Сэттерфилд рванулся так, что верёвки врезались в запястья. — Я никого не заставляю! Каждый сам решает!

— Решает, — эхом повторил Пустоброд. — Вот и мы решили.

— Что же вы решили? — прищурился Уэйн. — Ограбили, теперь убить хотите?

— Мы что, звери? — возмутился Пруитт. — Безоружного человека убивать? Скажите ему, мистер Кросс.

— Не звери, — подтвердил Пустоброд. — И убивать, конечно, не будем. Даже ферму тебе оставим, только скважина теперь будет общей. Все пользуются, все платят — одинаково. И ты тоже, чтобы по-честному конкурировать. А то неправильно как-то, а, Уэйн?

Тот не ответил. Так и стоял на крыльце в трусах, играя желваками.

— Я не согласен, — сказал он, наконец. — Это частная собственность. Вы не имеете права.

— А кто меня остановит? — Пустоброд хмыкнул. — Соседи твои? Так вон они, сбежались уже. И что-то я не вижу желающих за тебя подыхать.

Соседи правда сбежались — кто с ружьём, кто с вилами. Парочка пыталась возмущаться, но только пыталась. А уж когда разглядели в стороне Рамона с людьми, так и вовсе утухли.

Тут расчёт простой — кнут и пряник. Потому как не штурмом их берут, а свои же пришли, местные. Если бы чужаки — тогда, конечно, неизвестно. А когда свои порядок наводят, тут уже сложнее под автоматы лезть.

— Мы не бандиты. И чужого нам не надо, — обратился к толпе Пустоброд. — Это ваше дело, ваш посёлок. Мы сюда не командовать пришли. Клейтон попросил помочь — мы помогли. И уйдём, когда закончим.

Он обвёл взглядом настороженные лица. Продолжил — спокойно, веско. Заранее заготовленную речь.

— Мы не нарушаем ваши законы. Их нарушил Сэттерфилд. Скважины засыпал, конкурентов задушил. Он монополист. Давит всех. Разве нет?

Кто-то в толпе опустил глаза. Кто-то переглянулся. Пустоброд продолжил:

— Мы его не грабим. Не отбираем. Пусть живёт, пусть торгует. Но скважина ему не принадлежит. Никогда не принадлежала.

Он помолчал, обвёл взглядом народ. Не спорят, слушают. Это хорошо.

— Мы скоро уйдём, а дальше — вы сами. Пруитт первое время за порядком присмотрит, потом живите, как жили. Единственное, что мы просим — дружить. Торговать. Помогать друг другу, если припрёт. Время сейчас такое, что поодиночке не выжить. Ни вам, ни нам. Согласны?

Люди подуспокоились. Кто-то даже ушёл — досыпать. А дальше всё случилось так, как Пустоброд и предполагал.

Пруитт власть не отдал. Да и кто бы отдал? Формально — шериф, по сути — мэр, да ещё и назначенный. Народ, что характерно, не возмущался. Как вода пошла, как фермы ожили, так про свободу все и забыли. Гас открыл банк — и в Дирхорне, и в Потреро, и в Текате. Выдал первые ссуды.

Но самое интересное случилось через пару месяцев, когда попытались разобрать засыпанную скважину. Уэйна уже не было, он с семьёй подался куда-то на север. Пустоброд тогда не понял, почему. Только теперь понял, когда в штаб вломился взмыленный Родриго, дружок Пруитта.

— Там… Та-ам…

«Там» оказались скелеты. Штук десять, может, больше. Клочья одежды, пуговицы, пряжки. Почти у всех в черепах — дырки от пуль. Папаша Сэттерфилд стрелял хорошо.

«В Дирхорне нет хозяев». Но они были. И лежали в скважине, присыпанные сухой землёй и камнями. Удобрение, компост. Навоз. Чего только не сделаешь ради свободы и частной, неприкосновенной, священной, мать её, собственности.

Пустоброд тогда промолчал, только останки похоронить распорядился. А потом пил и думал. Но о чём — никому не сказал.

Глава 11

Глава 11 — Два медведя

Форма. Сначала была форма. Оливковая, красивая — ткань из Текате, краситель нашёлся в Кампо, что милях в десяти к востоку по Девяносто четвёртой. Кампо, что характерно, не завоёвывали. Кампо пришёл сам, и сам себя предложил. Страшновато в Пустоши одним, особенно на границе с Мексикой. Пустоброд спросил — не приходили ли, мол, с юга. Мэр Кампо, Хосе Мартинез, кивнул — приходили, как же не приходить. Но то было давно, лет двадцать назад. С тех пор картели поутихли. Но надолго ли — никто того не знает.

Армия выглядела теперь по-другому. Не сборище деревенщины — солдаты. Вооружены, обучены. Приятно смотреть. После расстрела Дейла дисциплина стала, что надо. А ещё появились рекруты. Деньги. Еда. Но главное — уважение.

И флаги. Флаги шила Консуэла в новенькой швейной мастерской. Кроме неё ещё с десяток швей из Текате и окрестностей. Бизнес процветал, в заказах нехватки не было. Флаги, форма, одежда — всего не перечислишь. Деньги на мастерскую дал Гас, под разумный процент. Уже не ранчеро, уже хозяин «Первого континентального банка». Охрана, новая жена и новая, красивая жизнь. Говорили, что он умудрился раздобыть кондиционер, запитав его от солнечных панелей. Пустоброд не верил и не спрашивал. Даже если раздобыл — то что? На свои деньги гуляет, а Пустоброд и сам не бедствует.

Единственное, что не нравилось — должники. Те, кто Гасу задолжал и расплатиться не мог, работали у него на фермах с утра и до поздней ночи. За похлёбку работали, в счёт долга. Пустоброд однажды сделал Монтойе замечание, что рабства, мол, не потерпит. Но Монтойя парировал — они не рабы, как только расплачиваются, он их отпускает. На том и порешили. И больше к тому вопросу не возвращались, тем более, что Монтойя хозяином оказался крепким и в экономике, если можно так выразиться, понимал.

В каждом городе теперь стояло по гарнизону. Кроме Потреро — там вместо гарнизона база и штаб. Отборные ребята, в каждой пятерке по командиру. Учения регулярные, манёвры, стрельбища, чтобы задами к стульям не приросли. За армией Пустоброд следил, гонял в хвост и в гриву. Каждое утро — поднятие флага и гимн, каждого новичка — к присяге: «…клянусь поддерживать и защищать Конституцию от всех врагов, внешних и внутренних». Конституцию восстановили по памяти — текст, как назло, нигде не могли найти. Но это ничего, вопрос времени. Дай только срок, будет вам и Конституция.

Но гарнизонами да манёврами сыт не будешь. Мало написать «Континентальные Федеративные Штаты» на табличке, мало поставить шерифа и мэра. Новая страна — она не только про армию, не только про силу. Америка — она ещё и про цивилизацию. И цивилизацией той всегда побеждала, что врагов внешних, что внутренних.

Медицина. С этого начали. В каждом городе — по врачу, иные при гарнизонах. Нет у них, конечно, ни лекарств, ни черта, но голь — она же хитра на выдумки. И вот тут впервые сработало объединение. Первый «врачебный конгресс» прошёл в Потреро, прямо в салуне. И выяснилось, что в каждом городке есть свои «ноу-хау». В Дирхорне умели рвать зубы, в Текате — вправлять кости. Потреро славилось травницами, Кампо — повитухами. Порознь — ерунда. Вместе — почти больница.

Врачей посадили на зарплату, брать деньги с людей запретили. Пришлось ввести новый налог, но никто, надо сказать, не возмущался. Денег собрали больше, чем думали. На остаток разбили аптекарские огороды — опять же, при гарнизоне, чтобы голову вору на месте откручивали.

Ещё в Потреро открыли школу. Почти бесплатную, учеников собрали со всей округи. Мексиканцы, американцы — чумазые ребята и девчонки. К школе прилагалась библиотека — небольшая, символическая, но всё же… Пара дюжин книг, журналы — обгоревшие, ободранные. «Нэйшнл джеографик» с жирафом на обложке. «Популярная механика», без обложки, зато с фотографией лунного модуля на развороте. Ещё пара номеров «Плэйбоя» — их, конечно, детям не выдавали. И «Последний ганслингер Уайт-Тауэра», Пустоброд пожертвовал. Лучшее, как говорится, подрастающему поколению…

Библиотека разрасталась на глазах, люди несли, кто что мог. Им, конечно, полагалось вознаграждение, но Пустоброд-то видел, что дело не в деньгах. Бесплатно несли, сами, просто желая помочь. Особенно из Кампо — там народ вообще по чему-то такому изголодался. Культурный городишко, даже театр у них имелся. И учитель школьный оттуда, всё про историю с детьми рассуждал. Он-то и сказал однажды:

— Вы, сэр, большое дело делаете.

Пустоброд отмахнулся, не придал значения. Занят был, спешил. А вот вечером вспомнил. Прочувствовал. И накрыло его, что называется, так, что не передать.

«Большое дело».

Большое.

И стало вдруг хорошо и тепло. Правильно стало. Сомневался он поначалу, чего греха таить. Нет, мол, Америки, кончилась она — не вернёшь. И то сказать, легко в такое поверить, когда кругом — Пустошь да руины, а люди жмутся к воде, а других людей убивают.

А теперь видел он совсем другое. Мелочи, но такие, что на душу — бальзам. Ученики в школьном дворе играют набитым тряпками мячом. Телега с жестяной табличкой «Школьный автобус», чтобы детей тех по домам развозить. Сидят, галчата, на соломе, болтают ободранными коленками. Общаются, сбиваясь на «спанглиш», пока строгий учитель не слышит. Улыбаются — во весь рот, белозубо. Щурятся на яркое южное солнце.

Старик на площади стоит у доски объявлений. Шевелит губами, водит пальцем по строчкам — медленно, с трудом. Но читает. Между городами теперь исправно ходит курьер. Молодой пацан, Льюис, из Текате. Новости доставляет, письма передаёт. Почты ещё нормальной нет, но будет. Обязательно. А пока — так. Пока — доски. И письма — лично Пустоброду, под роспись. Доклады мэров, бюджет, положение на местах. Печать тоже справили, с орлом и звёздами. Второй такой ни у кого нет. Вскроешь письмо — обратно уже не запечатаешь. И отвечать будешь. По всей, как говорится, строгости.

А про «отвечать», так тоже уже не так, как раньше. Раньше Пустоброд решал, а теперь есть законы и судья. В Потреро, достопочтенный Альберто, большой друг Гаса. Толстый, важный, даже мантия имеется. Но судит хорошо, честно. Недавно убийцу поймали и повесили. И Пустоброд не вмешивался. Работают институты.

А ещё есть церковь. Из неё, — бывшей, перестроенной обратно из сарая — доносится пение. «О, благодать, спасён тобой, я, грешный челове-ек…» Нестройно, вразнобой, но от души. Каждое воскресенье — одно и то же. Баптисты, методисты, пресвитериане — чёрт их разберёт, Пустоброд в этом не силён. Не верит он — ни в бога, ни в благодать. Но песню эту любит. И сам напевает иногда, под настроение. «Был слеп — но вижу. Был мертвец — но жив вовек, вове-ек». Надежда. Вот что в ней. Не про бога, не про ангелов. Про людей.

Спасибо покойному Бо, что неверие из него выбил. Что показал, как за будущее сражаться надо. Пусть не быстро, но неотвратимо. Напористо. Изобретательно. Собирать новую страну — из руин, по кирпичику. Где надо — жестоко, где надо — с умом. И ведь получается. Получается! Проклюнулось что-то. Забилось — пусть не сердце ещё, сердечко. Зажёгся огонёк. И погасить он его не даст. Нет, сэр, не даст никому!

Верил ли он, уходя из Бей-Сити, что всё так обернётся? А потом, когда бежал от Джеремайи с раненой Мелиссой на руках — знал ли? Нет, какое там. Слеп был, как и все люди. Истинно говорят: имейте веры с горчичное зерно. У Бо вера была. Ей он Пустоброда и заразил.

Мелисса… Дамба… Лужа. Ну вот на кой чёрт он это вспомнил, а? Ушёл он оттуда, года полтора уже как. И не знает, что там творится, и знать не хочет. Гас иногда подмигивает: мол, а не взять ли нам их? И каждый раз Пустоброд находил причину, чтобы отложить неминуемое.

Живут там как-то, копошатся. Гас рассказывал, да Пустоброд пропускал мимо ушей. Девка, вроде, поутихла, речей больше не толкает. У лужи, правда, порядка больше стало, следят теперь, очередь выстраивают. С задвижкой что-то мухлюют. Пустоброд как-то спрашивал про Джеймса, про Лили с Марией. Думал, что ушли. Надеялся даже. Ан нет, живут. Нашли какую-то хибару — и живут. И Мелисса живёт. А вот Агнес недавно померла.

Он, если честно, боялся за Мелиссу. Что идеи толкать начнёт, народ мутить, на новую жизнь подбивать. Тогда выбора не будет, тогда придётся действовать жёстко. Красных он не потерпит, как бы себя ни называли. А то были уже прецеденты. Были.

Месяца два тому с фермы Гаса пришли жалобщики. Человек пять, все — должники. Назвались «комитетом», выкатили список требований. Чтобы рабочий день не больше двенадцати часов. Чтобы кормили три раза, а не два. Чтобы долг пересчитали, потому что проценты растут быстрее, чем они отрабатывают. Бумажку написали. Писать умеют, оказывается.

Пустоброд прочёл. Требования, если честно, были не такими уж безумными. Кормить три раза — это разве много? А проценты у Гаса и впрямь кусались. Но «комитет»… Слово-то какое, нехорошее. Откуда оно взялось в головах у людей, которые ещё вчера безропотно горбатились?

Он их выслушал. Спокойно, не перебивая. Обещать ничего не стал. А через день — разогнал, арестовав зачинщиков. Двоих посадили на «губу», один сбежал, поймали у Кампо. Гас настаивал на расследовании: кто-то их подбивает. Откуда про «комитеты» узнали? Не с Дамбы ли ветерок дует?

Расследовали. Допросили зачинщиков, перетрясли связи. Ниточки к Дамбе не нашли. Все божились, что сами, без подсказок. Дело закрыли.

Но осадок остался. Красная зараза — она как плесень. В тёмном месте заводится, не уследишь. Сначала комитет, а завтра — «долой хозяев». Отец рассказывал, как красные перед Войной действовали. Тихо, методично. Людей на фабриках мутили, студентов на улицы выводили. Их мутузили. Разгоняли. А они опять за своё, и так до самого Алеутского кризиса.

Нет. Не допустит он у себя такого. И если от Мелиссы хоть тень, хоть намёк — тогда уже разговоров не будет. Правда, и Монтойе он внушение сделал — и про долги, и вообще. «Тебе что, денег мало?» Монтойя побагровел, но быстро взял себя в руки. Извинился даже, пообещал разобраться. Но осадочек остался. Торгаш — он и есть торгаш.

И ещё был осадочек: оружие и патроны стремительно кончались. Пока, конечно, хватало, но дальше расширяться тяжеловато. Можно экономить на стрельбищах, раздавать людям дробовики и пистолеты. Но выглядеть будет плохо, и так уже шепчутся, Винни докладывал.

И вот тут, что называется, «не было бы счастья». Потому что счастье — оно такое, ненадёжное. А вот несчастье в Пустоши может и помочь.

Гас пришёл в штаб поздно вечером. Зыркнул по сторонам — нет ли Рамона? Рамона не было, Рамон болел уже третий день. Отлёживался.

— Чем могу помочь?

Прозвучало суховато, даже сухо. Но Пустоброд и хотел, чтобы так. Монтойю надо держать в узде. И дистанцию держать, по-командирски.

Гас зачем-то откашлялся. Ещё раз оглянулся, словно в штабе было, где прятаться. Спросил, с некоторым даже подобострастием:

— Ничего, если я сяду?

Пустоброд молча указал ему на стул. Монтойя опустился, придвинулся. Сцепив руки, завертел большими пальцами. Глянул хитро.

— Ну?

Всем своим видом он показывал, что всё ещё злится за комитет. Гас сделал вид, что не понял. Хотя всё он, паскуда, понял.

— Есть предложение. — Гас, наконец, решился. — От серьёзных людей. Поможет устранить наши проблемы.

— Интересно, какие? — напрягся Пустоброд. — И с кем это ты наши проблемы обсуждал?

Гас вспотел, почесал нервно нос.

— Про стволы все шепчутся. Не я это придумал. Ко мне пришли, я не искал. Предложили.

— Кто предложил, что предложил? — начал терять терпение Пустоброд. — Чего ты мямлишь?

— Карлос, — выдохнул Монтойя. — Карлос Сальдивар. Он говорит, хочет встретиться. Помочь. Забыть старые обиды. Так он говорит.

Пустоброд еле сдержался, чтобы не вскочить и не залепить ему по роже. Но сдержался, только засопел. Спокойнее, надо спокойнее. Карлос, значит…

— Ты в курсе, что из-за этого ублюдка погиб Мигель? Ты вообще слышал про это, Монтойя?

Гас быстро закивал — слышал, мол, как не слышать?

— Парня жалко, не спорю. Карлос тоже говорил — сожалеет. Испугался, не подумал. Просто хотел забрать бумажки. А пистолет дал на всякий случай, и не Мигелю, а старшему. Он не хотел кровопролития. Ещё и в собственном городе.

Сволочь. В висках застучало. Старый Пустоброд уже выгнал бы Монтойю взашей. А вот новый… Новый шептал — не спеши. Подумай. Набить морду ты всегда успеешь.

Его внимание привлёк стук молотка на улице. Визг пилы. Разговоры. Там строят дом — для новой семьи из Кампо. Даже нескольких семей, что решили перебраться в Потреро. Страна. Их новая страна. Которую надо взращивать и защищать. И ради которой можно выслушать хоть лысого чёрта.

— Говори.

Гас облегчённо кивнул. Затараторил:

— Койоты ушли из Харбора. Они вообще с побережья ушли. Говорят, на восток, к Техасу — заваруха у них там, война. Ты про это слышал?

Пустоброд медленно кивнул. Слышал, от радиста, которого на рацию Бо посадил. Боялся он, что Койоты на них полезут. Вот и следил за эфиром. Когда радист прибежал, он виду не подал, только в стол незаметно вцепился. А потом, когда узнал — на радостях всю ночь заснуть не мог.

— Энсенада ищет выход на север. — Гас спешил, словно боялся, что его заткнут. — У них товаров на тыщи, и всё накрывается. Про Койотов они знают, и Карлос знает. Но в Харбор лезть всё равно боятся. Не их территория, да и Койоты вернуться ведь могут. А торговать надо. Вот они и думают через нас.

— Транзитом?

Гас энергично закивал:

— От Энсенады каравану — полдня пути. Здесь перегружаем на своих, и дальше на север, под нашей охраной. Даллас, Салем, Сакраменто — почему нет? До Реддинга можно дотянуть, там народ торговать любит. Можно и восточнее попробовать, если Койоты заняты. А если ещё севернее взять, так там уже и Бей-Сити.

Бей-Сити… А здорово было бы утереть нос Гуннару. В распыл меня хотел, сволочь? А теперь — на-ка, выкуси, получай. Обанкрочу тебя и в грязь втопчу. С Моретти торговать буду, если надо. Хотя что, собственно, такого ему сделал Моретти? Убить хотел? Так это бизнес, ничего личного. Он Пустоброда не предавал, и вообще — мужик, по слухам, вполне себе деловой. В отличие от паскуды Торсена, который верного человека, как собаку, на смерть отправил.

Тихо, тихо. Спокойнее. Надо выдохнуть. Просчитать. Тут явно не всё так просто.

— А картель? — уточнил Пустоброд. — Даже картели? Как они через их территорию караваны отправят?

— Договорились. За мзду. — Гас потёр большим и указательным пальцем. — Денежки все любят, а у Энсенады к тому же с ними прихваты.

Он увидел, что Пустоброд задумался и быстро добавил:

— Подумай, какие деньги. Возможности. И я же главного не сказал — они нам стволы обещали подкинуть.

— Сколько?

Гас довольно усмехнулся. Откинулся на спинку, скрестил на груди ручки.

— Сколько потребуется. В Мексике стволов немерено, хоть самопальных, хоть заводских. Штаты там целую базу отгрохали, прямо накануне Трёх дней. Огромную, между Энсенадой и Текате — Форт-Сьерру. Арсеналы, склады, бронетехника. Говорят, там до сих пор автоматика работает — турели, газ, ещё всякая чертовщина. Многие полезли — не вернулись. А картели лет двадцать бились, всё, что плохо лежало, выпотрошили. Народу положили — не сосчитать. Да ты и сам знаешь. Чего рассказывать.

— И ты говоришь…

— Я говорю, — перебил Гас, — что они за транзит и баксов нам отвалят, и стволы дадут. Карлос сказал, картели уже не те, что раньше. Успокоились, остепенились. И то правда — не убили же его, выслушали. Даже на повышение пошёл. Дон у них есть, Леандро Кинтеро. Вопросы решает. Через него Карлос с Энсенадой договорился. А почему нет, если всем выгодно?

— Выгодно, говоришь? — скептически протянул Пустоброд. — А зачем мы вообще тому дону Кинтеро? Что он, сам транзит наладить не может?

Гас развёл руками:

— Караван из Мексики — это мишень. Рейдеры, одичалые, да любой шериф на Пятой. Мексиканцев не любят, сам знаешь. А наши — в форме, с флагом, с печатью. Конвой Континентальных Федеративных Штатов. И потом, кому товар продавать? Дону нужны связи на севере. А у нас — Даллас, Салем, Сакраменто. Репутация. Дону Кинтеро проще заплатить, чем это с нуля строить. А война — она ведь тоже денег стоит, разве нет? И денег больших, потому что нас просто так не возьмёшь.

Ну, репутации у новых Штатов пока особой нет, но Монтойя прав — мексиканцев там точно не примут. Не любят мексиканцев на севере, ибо про картели наслышаны, пусть они хоть три раза с тех пор остепенились. Возможность, факт. И всё же что-то гложет.

— Условия? Кроме платы?

— Обычные, — пожал плечами Гас. — Караваны не трогаем, груз тоже. Наше дело перевалить и на север отправить. Надо, конечно, найти партнёров на местах, но они и так есть — те самые, что с Харбором работали. Схема рабочая, сюрпризов ноль. А если тебя Карлос смущает, так он тоже не в накладе и обид не держит. Бизнесмен, как и я. Ручаюсь.

— Твой Карлос — кусок дерьма. — Пустоброд старался говорить как можно сдержаннее. — Загнал полгорода в долги, а потом, наложив в штаны, угробил Мигеля. И ты предлагаешь ему довериться? Мне — предлагаешь?

— Я и не говорю, что Карлос душка, — спокойно ответил Гас. — Мне, если хочешь знать, он тоже не нравится. Но он говорит дело. Предлагает оружие. Где ты ещё возьмёшь оружие? А без стволов — долго ли мы продержимся?

Прав. В самую точку попал. Без стволов новым Штатам кирдык. Без стволов их голыми руками брать можно, а тут новенькие, заводские, в смазке — картель такое впрок держит, не разменивает. Да ещё из Форт-Сьерры. Соблазнительно, чёрт…

Про Форт-Сьерру он что-то слышал. Стволов там, говорят, и вправду завались — Суперблок готовил «запасной аэродром», да не выгорело. Не успели. И про ловушки Гас не врёт, людей там куча полегло. Картели даже рабов на автоматические пулемёты гнали, пока патроны не кончились. Но и потом сюрпризы остались. Много сюрпризов. Хорошо защитили базу, на полвека хватило.

Только вот… Не бывает в мире бесплатных обедов. Раньше, до Войны, может, и были. А сейчас точно нет. А потому с Энсенадой связываться не стоит. Пока — не стоит. Слишком уж те большие, слишком легко могут проглотить, если что-то пойдёт не так. А если пойдёт как надо — так и тем более. Лязгнут челюстями, и поминай как звали. Нет уж. Надо подождать, осмотреться. А вот когда окрепнут новые Штаты, тогда к разговору можно будет и вернуться.

— Передай своему другу, что ответ будет «нет». — Пустоброд решительно посмотрел на Гаса. — А лучше вообще ничего не отвечай. Придёт — гони этого урода в шею.

По лицу Гаса промелькнула тень. Он гневно засопел, стиснул зубы, но сдержался. Потом задал вопрос — скрипучим от раздражения голосом:

— А где тогда брать оружие, сеньор Кросс?

— Придумаем, где. — Пустоброд пристально смотрел ему в глаза. — Например, в Харборе.

— В Харборе? — удивился Гас.

Пустоброд кивнул. Задумался. Потёр небритую щёку.

— Собираем туда караван. Поищем тайники, пока кто другой туда не нагрянул. Не может быть, чтобы там ничего не прятали. Если повезёт, найдём что-то, до чего Койоты не дотянулись.

— Тогда нам понадобится проводник, — заметил Гас не без злорадства. — А у нас нет никого, кто знал бы этот город.

— Я знаю человека, — отрезал Пустоброд. — Верного, надёжного. Он остался в Дамбе. Я поговорю с ним.

— Не стоит бы вам туда соваться, — покачал головой Гас. — Гадкое место, сеньор. Гаденькое.

— Это почему?

— Вот вы как хотите, а я вам точно говорю, — горячо зачастил Монтойя. — Комитет на моём ранчо — их рук дело.

— Опять ты за своё?

— Нет-нет, сеньор Кросс, — замахал руками Гас. — Я всё понимаю, перегнул. Но и вы тоже знайте — всей правды вам не рассказали. Оттуда ниточки тянутся. Оттуда. И должники мои — на прошлой неделе двое туда сбежали. Вот так взяли — и сбежали, а долги их, значит, я выплачивать должен? Можете, конечно, меня винить, хотя их тоже в долг брать не заставляли. Но я вам так скажу: если каждый должник, каждый батрак туда сбежит, это что же начнётся?

— Кто туда сбежит, к этой луже? — фыркнул Пустоброд. — Ну, смылась парочка отчаянных, так и скатертью дорога. Или ты обеднеешь, Гас? Так ты скажи, я тебе денег из казны ссужу.

Гас нахмурился. Снова покачал головой.

— Вы, сеньор Кросс, делайте, как знаете. А только я так скажу: придётся с этой Дамбой решать. Придётся. Я понимаю, у вас там друзья, но и вы поймите: странные они. Как бы чего не вышло.

— Ты это о чём?

Гас пожал плечами.

— Вы, я вижу, знать о них ничего не хотите. Поссорились, ушли — и с глаз долой, и правильно. А мне вот разное рассказывают. Слухи, сплетни. Я их повторять не буду, а то скажете: опять, мол, Монтойя выдумывает. Сами туда сходите, да увидите. Лучше, как говорится, один раз…

***

На Дамбу Пустоброд отправился на следующее же утро, ещё затемно. Прихватил с собой Рамона, Дуэйна, ещё парочку ребят. Форма, стволы — всё как полагается. Надо быть готовым. Дамбу он и правда упустил.

Шли через ферму Бо. Точнее, ехали — не караваном, а верхом, на конях. Надо произвести впечатление. Показать, кто в округе хозяин.

Перевалили через восточный склон, не спеша запылили вниз по узкой тропинке. В тени от склонов было сыровато и зябко. Но это ненадолго — солнце быстро всходило, открывая картину странно изменившегося поселения.

Первое, что бросилось в глаза — заборы. Точнее, их отсутствие. Раньше их было больше, чем людей. Каждый клочок огорожен, каждая хибара — отдельная, пусть нищая, покосившаяся, но крепость. А теперь — пусто. Столбы торчат, а заборов нет. Колючка тоже аккуратно снята, смотана в бухты. Пара таких лежала у тропы. Словно их забрать должны.

У лужи стояла очередь. Не как раньше: злая и нервная, а очень даже степенная и неторопливая. Стоят спокойно, по одному, не кричат, не торопятся. И Терри тут как тут: набирает отдельно, не ждёт. Но никто не возмущается. Похоже, порядок не нарушен. Похоже, что и тут какая-то договорённость.

Правее, за бывшим огородом, двое разбирали хибару. Снимали крышу, складывали доски в стопку. Зачем — непонятно. Хибара вроде нормальная, жить можно. Но ломают. И не от злости, а деловито, со знанием дела. Доски сортируют: гнильё — в одну кучу, годное — в другую. На конных даже не посмотрели. Зыркнули быстро и снова вернулись к работе. Один показался смутно знакомым.

Потом их, конечно, заметили. Пятеро верховых, в форме, со стволами. Народ оглядывался, но не шарахался. Не прятался. Смотрели — да, с неприязнью. Но без страха. Вот это было новое. Раньше при виде чужих хватались за что попало. А теперь — смотрят. Спокойно, оценивающе. Пустоброд ощутил укол тревоги. Не такого приёма он ожидал. Лучше бы щерились и камнями кидались, как раньше.

— Слышь, мужик. — Он придержал коня, обратился к проходящему мимо дядьке лет сорока. — Где Джеймс живёт? Тот, что год назад здесь поселился?

— Доусон-то? Во-он там. — Мужик махнул тощей рукой. — А вы, парни, откуда будете? Из Потреро?

— Из Континентальных Штатов, — отчеканил Пустоброд. — Новых. Восстановленных.

— О как, — восхитился мужик. — Ну-у… хорошо. Молодцы. Так я это, пойду?

Он не спеша зашагал по тропинке. Пустоброд недоумённо глядел ему вслед.

Что-то не так, что-то не складывалось. И дело даже не в отсутствии страха. Впрочем, раздумывать было некогда. Пустоброд тронул поводья и махнул ребятам, чтобы следовали за ним.

Хибару капитана Джеймса нашли быстро. Да и сам он был тут же, во дворе: мастерил на верстаке какую-то доску. Так увлёкся, что гостей заметил не сразу. Лишь когда конь фыркнул, отгоняя муху, Джеймс дёрнулся и обернулся.

— Какие люди. Мистер Кросс!

Он подошёл, протянул руку. Пустоброд неторопливо пожал её, не спешиваясь. Надо держать марку. Он тут не по личному делу — по государственному.

— Где можно поговорить? Недолго?

— Так это… — растерялся Джеймс. — Внутри ремонт, так что простите, не приглашаю. Давайте здесь, стало быть. Это если недолго. А если долго — найду место. Для друзей-то…

— Насколько хорошо ты знаешь Харбор? — прервал его Пустоброд. — Есть работёнка, за хорошие деньги. Туда и обратно. Само собой, не одному.

— Харбор знаю неплохо, — задумался Джеймс. — Но это смотря, что.

— Тайники, — пояснил Пустоброд. — Там же были тайники? Драгоценности, оружие, еда. Хотим снарядить экспедицию. Вдруг что интересное сыщется. Вряд ли Койоты до всего добраться успели.

Джеймс как-то странно побледнел. Отступил на шаг. Затряс головой.

— Вы простите, но я вам не помощник. Опасно там, даже без Койотов. И вообще, дел у меня здесь куча. Занят я, мистер Кросс. Вот так.

— Это чем же, позволь спросить? — шагнул к нему Пустоброд. — Что у вас здесь происходит? Заборы снесли, дома сносите. Люди к вам бегут — должники, между прочим. Мне надо беспокоиться, капитан?

Джеймс сглотнул. Просипел:

— Не о чем вам беспокоиться, сэр. Просто говорю, что занят и помочь не смогу.

— А мне вот кажется…

И тут его прервал голос. Резкий, женский. Знакомый.

— Отстань от него!

Пустоброд тронул поводья. Конь переступил, развернулся. У бывших ворот бывшего забора стояли Мелисса и Флинт. И работяги там стояли — те самые, что разбирали хибару. Где же он их видел-то, а? Что за чертовщина?

— Оставьте его в покое, — повторила рыжая. — Что вам здесь нужно?

— Ничего. — Пустоброд сделал знак ребятам, чтобы не дёргались. — Приехал навестить друга. Работёнку предложить.

— Работёнку? — прошипел один из строителей: высокий парень лет двадцати в запачканном, латаном-перелатаном джинсовом комбинезоне. — Знаем мы ваши работёнки. Вали к своему Монтойе, negrero!

— Одурел? — ласково осведомился Дуэйн. — А вот мы тебя сейчас под ручки, да на ранчо, должок отрабатывать. Хочешь?

Ранчо. Должок. Так это что, те самые сбежавшие? Ну точно, они! И рожи потому и знакомые, что Пустоброд их видел, когда к Гасу приходил. Тогда, правда, те рожи больше в землю смотрели, да пот утирали. А теперь, глянь-ка, осмелели.

— Ты бы, мил человек, язык свой попридержал, — обратился он к парню. — Про «работорговца» и вообще. Я тебя в долги не вгонял и деньги у Монтойи брать не заставлял. А то как пить, или, там, в рулетку, так это все горазды. А как денежки отдавать, так желающих не сыщешь.

— В рулетку? — тихо осведомился второй работяга: низкий, сутулый, с перебинтованным запястьем.

Выглядел он плохо, и говорил так же. Шепелявит, половину не разберёшь. Не мудрено — передних зубов не хватает. То ли выбили, то ли выпали.

— В рулетку, значит? — повторил шепелявый. — Ты у себя сидишь, карты рисуешь, таблички вешаешь. А про людей, как они живут, что знаешь, господин генерал?

И это вот прямо крепко задело. Пустоброд оскалился, смерил наглеца презрительным взглядом.

— Уж кое-что знаю, уважаемый. Я тем людям жизнь нормальную возвращаю. Школы строю, больницы. Не веришь — иди спроси. Хоть в Дирхорне, хоть в Кампо. Я надежду даю. На лучшее будущее. И «таблички» те — не просто таблички. Или для тебя Штаты — пустой звук?

Он бросил взгляд на Мелиссу. Рыжая молчала, сжав губы в тонкую ниточку. Не лезет. И правильно. Нечего им сказать.

Но вот насчёт этого он крепко ошибался.

— Нормальная жизнь? — Шепелявый криво усмехнулся. — Нормальная — это когда тебя с земли собственной сгоняют? А потом говорят — бери, паря, в долг, пока работу не найдёшь. А работы нет. Ну нет, хоть убей! — Он повысил голос. — Вот и болтаешься между поселениями. Ищешь. А тебя футболят — своих везде хватает. А деньги кончаются. И процентик капает. Нормально это, по-твоему? Справедливо? По-американски?

— Кто тебя сгонял? — поморщился Пустоброд. — У нас собственность уважают.

— У вас-то, может, и уважают, — вмешался первый. — А вот в Кампо не сказать, что особо. Мы поначалу тоже радовались — вместе теперь будем. А потом Гас ваш пришёл — «продайте, мол, землю». И цену предложил, курам на смех. Мы его послали. Даже слушать не стали. А он говорит: не продадите — дело ваше. Только вот семена у меня, и лавка у меня. И караванщики — тоже со мной работают. Мы, говорит, вас не трогаем. Просто торговать с вами не будем. Имеем право, разве нет? Свободный рынок. — Парень скривился. — Полгода мы продержались. А потом урожай не вышел, скотина заболела, а лечить нечем — ветеринар теперь при больнице и занят очень, вишь ли. Я к соседям — помогите, мол, братцы. А те отвернулись: Гас кого купил, кого запугал. Вот и продали. За гроши. А куда деваться?

— Всегда в армию можно пойти, — вмешался Дуэйн. — Я вот пошёл. А ты что, особенный?

— А может, я не хочу? — Парень оттопырил руками карманы. — Оружие брать, людей убивать. Если припечёт — возьму, конечно. Только уж точно не ради Монтойи.

— При чём тут Монтойя? — тихо уточнил Пустоброд. — Мы страну защищаем, а не Монтойю. Америку!

— А по мне что Америка, что Монтойя — один хрен. — Парень сплюнул сквозь щель в зубах. — Купил тебя Монтойя, господин генерал. Что хочет, то и делает. Везде, куда вы приходите.

— То есть Америка для тебя — пустой звук? — совсем тихо переспросил Пустоброд. — И флаг континентальный? Так?

— Ты флаг-то не трожь, — вмешался вдруг Флинт. — Не ваш он, понял?

Он мотнул головой куда-то в сторону. Пустоброд медленно перевёл взгляд и узрел колышащееся на древке… континентальное знамя!

— Это наша страна. И наш флаг. — Флинт чеканил слова с непривычной твёрдостью. — У нас — Америка и свобода. А вы обратно валите.

Весь подобрался, глаза блестят сквозь сальные патлы. Хотя не такие уж и сальные, да и вообще — побрит, подстрижен. На правой руке — красная повязка. Изменился парень. А давно ли у лужи на корточках сидел…

— Это что? — Проигнорировав Флинта, Пустоброд обратился к Мелиссе. — У вас теперь он заправляет?

— У нас никто не заправляет. — Рыжая не сводила с него взгляда. — Флинт вытянул жребий. Теперь он на полгода шериф.

— А ты?

— А я за воду отвечаю, — спокойно ответила Мелисса. — Через полгода будет другое. Или ничего не будет. Что вытяну — то вытяну. Каждый отвечает за всё.

— Или ни за что, — ухмыльнулся Пустоброд. — Руководить должны те, кто умеет.

— А ты, конечно, умеешь, — фыркнула девчонка. — И Монтойя, видимо, тоже. Хорошо вы спелись, ничего не скажешь. Только если у вас Америка, то где же ваш Конгресс?

Пустоброд разозлился:

— Что ты несёшь? Какой Конгресс? Начнётся говорильня — и всё, пиши пропало, на части разорвут. Потом — да, потом будет. А пока от него только вред.

— Ну вот видишь, — усмехнулась Мелисса. — Рассуждаешь как типичный тиран. «Потом», «на части». Сам-то веришь, что это «потом» настанет?

— Верю, — честно сказал Пустоброд. Даже не Мелиссе, а своим парням, что давно уже навострили ушки. — Раньше не верил. Не знал. А теперь знаю — получится. Обязательно.

— А когда получится — то что? — не отставала рыжая. — Станешь Президентом, потом уйдёшь. А Монтойя не уйдёт. И не отпустит. Разве нет? И другие монтойи придут. И опять всё скупят. И будет, как раньше. Флаг — общий, а остальное — врозь.

— Ты-то откуда знаешь?

— Агнес рассказывала, — серьёзно ответила девушка. — Про то, что было до Войны.

Она помолчала. Потом заговорила — негромко, но отчётливо, так, что слышали все:

— У них тогда всё рушилось. Работы не стало — ушла куда-то в Мексику. Целые города без дела сидели. А жить-то надо. И они в долг брали — у банка, у врача, у лавочника. Все в долг жили. Пока могли отдавать — жили. А потом шли на улицу, с детьми. Под мостами палатки ставили, прямо в больших городах. Агнес девчонкой в таком лагере жила. Хорошо запомнила.

Парень с перебинтованным запястьем кивнул. Будто тоже жил в палатке под мостом.

— А наверху, — продолжала Мелисса, — наверху сытно было. Те, у кого земля да лавки — те жирели. По радио говорили: всё хорошо, всё растёт. И правда росло. Только не для всех. Для горстки. А остальным — долги да голод. Голосовать ходили, конечно. За кого скажут, за того и голосовали. Один уйдёт, другой придёт, обещает — вот-вот заживём. Только лучше не становилось. Хуже — становилось.

Она посмотрела на Пустоброда — прямо, без вызова.

— Агнес говорила: они тогда уже не страной были. Так, оболочка. Флаг висит, гимн поют, а внутри — пусто. Каждый сам за себя и по уши в долгах. Агнес говорила, Америка не от бомб кончилась, не от красных. Бомбы потом упали. А страна ещё раньше сгнила.

— А у вас что, Конгресс? — язвительно спросил Дуэйн. — Что-то я не вижу.

— У нас не Конгресс, — подал голос Джеймс. — У нас… Мы сообща, понимаете? Собираемся, решаем, людей выбираем на должности. Я поначалу не верил, а оно, знаете, всё как-то работает. Тут вот, давеча…

Пустоброд сделал ему знак, чтобы замолчал.

Повисла тишина. Конь Дуэйна фыркнул.

— Америка не просто так погибла, — нарушила молчание Мелисса. — И ты теперь идёшь по той же дорожке, к пропасти. И Монтойя у тебя уже есть. И банк с должниками. И солдаты, которые охраняют не страну — его. Только ты этого ещё не видишь. А когда увидишь — будет поздно.

— А говорила, не красные вы, — с тихой злостью процедил Пустоброд.

Он кивнул на повязку Флинта.

— Какого цвета, а? Может, синего? Чего уж тогда флаг не поднимете, да и дело с концом?

Мелисса вздохнула:

— При чём тут это? Что нашли, то и повязали. Флаг у нас один. Только страны разные. Поэтому что бы вы тут ни искали — лучше уходите. Дамба к вам не присоединится.

Она и говорила, как смотрела — спокойно и без вызова. И от этого ещё горше было, словно пропасть между ними разверзлась. Выть захотелось, волком на луну. А от чего — Пустоброд и сам не знал.

Странное место. Странные люди. Дух Хоупа кругом. И Флинт… Флинт…

— Ты-то что тут забыл? — обратился к нему Пустоброд. — Руки, вроде, из нужного места растут. Хочешь — воюй, хочешь — бизнес открывай. Пойдёшь к нам — озолотишься. Чего у лужи сидеть?

Очень хотелось щёлкнуть Мелиссу по носу. Показать, что не всё так гладко в её раю. Но Флинт разочаровал. Подвёл, можно сказать, Флинт.

— Простите, сэр, но мне и здесь хорошо. Мой это посёлок, я здесь нужен. Вам не понять. А деньги я и так заработать могу. А ежели вам что починить — то не стесняйтесь, приносите. Скидку сделаю.

Пустоброд хотел съязвить, но Флинт его перебил. Сделав шаг вперёд, он вежливо, но твёрдо добавил:

— А сейчас вам лучше бы уйти. Пожалуйста. Не стоит возмущать народ. И впредь, если поговорить хотите, приходите без оружия.

Он помолчал и добавил:

— И без коней. Сэр.

Повисла пауза. И снова безнадёжное чувство то ли пропасти, то ли стены. Двум медведям не ужиться в одной берлоге. Двум Америкам тем более. Но сейчас даже думать об этом не хотелось. Хотелось уязвить. Ужасно хотелось.

— Складно поёте. Складно. Только Хоуп ваш сгинул. И вы сгинете — как только придёт кто посильнее. Сколько вас тут, пара сотен? Вот и останетесь парой сотен. А мы страну построим. — Он ткнул пальцем в Мелиссу. — И ещё кое-что, дамочка. Легко делиться, когда за душой ни гроша. Гас не нравится? Посмотрю, кто появится у вас.

Мелисса вспыхнула, закусила губу. Что, скушала? Пустоброд победоносно ухмыльнулся.

— Мы ещё вернёмся. И закончим этот разговор. А сейчас прошу меня извинить — дела.

— Ты бы за собой следил, negrero, — донеслось уже в спину.

Пустоброд не обернулся. Пришпорил коня — и поскакал.

Глава 12

Глава 12 — Возвращение

Добравшись до Потреро, Пустоброд заперся в штабе и напился. Пил, намеренно, дрянь: дирхорнский виски, худшее пойло по эту сторону Миссисипи. Вылакав флягу, он закурил. Табак тоже поганый, из Далласа, но это и хорошо. Сейчас хотелось курить дрянь. Хотелось забыться.

Мерзкая горечь проникала в лёгкие, отравляла, кружила голову. Клубы дыма плыли под потолком, словно сизые облака. Вонь стояла несусветная.

Докурив, Пустоброд закашлялся и распахнул окно. И второе, напротив, тоже. Внутрь рванулся свежий воздух вечерней Пустоши. Табачную вонищу подхватило и унесло, едва не вместе с разбросанными по столу документами. Пустоброд выругался, прихлопнул бумажки ладонью. Потёр виски.

Чёртова Мелисса не шла из головы. И чёртова Дамба не шла. Прав Монтойя, ох, прав — надо с ними решать. Но не хотелось. Останавливало что-то. И вовсе не привязанность.

Надо отложить. Помозговать. Покрутить проблему в голове. Гас переживёт. Главное, чтобы не было больше комитетов. Комитеты — плохо. Комитеты дают ему в руки козырь.

В дверь постучали — тихонько, потом настойчиво. Спустя мгновение в окне нарисовалась встревоженная физиономия ранчеро.

— Всё в порядке, сеньор Кросс?

Пустоброд хотел его послать, но рядом с Гасом стоял Рамон. Нехорошо посылать при подчинённых, непорядок. Пришлось пустить. А разнос, — за то, что лезет не в своё дело, — можно и потом устроить. Всё потом.

Он отпер дверь. Пропустил их внутрь.

— Как себя чувствуешь, амиго?

Рамон кивнул. Это значит «спасибо». Пустоброд расспрашивать не стал — кивнул в ответ и повернулся к Монтойе.

— Чего хотел?

Монтойя озабоченно его осмотрел. Спросил вкрадчиво:

— Как прошло с Дамбой, сеньор?

— Нормально прошло, — буркнул Пустоброд, опускаясь в кресло. — Видел твоих должников. Забирать не стал, уж прости.

— И не надо. И хорошо, — замахал Гас. — Я, собственно, по другому вопросу.

— Знаю я, по какому ты вопросу. — Пустоброд небрежно махнул рукой, приглашая сесть. — Ответ всё так же «нет». Для начала обыщем Харбор.

— Но, сеньор Кросс, — попытался спорить Гас. — Ведь у вас даже нет проводника.

— У нас нет, — с расстановкой поправил Пустоброд. — У нас. Но мы справимся, Монтойя. Нам не привыкать.

Гас непонимающе на него уставился, но потом на всякий случай покивал.

— Конечно, сеньор, как скажете. От меня что-то нужно?

— Ещё бы. Именно от тебя и нужно, — злорадно сказал Пустоброд. — Снарядишь караван, по первому разряду. Провизия, лошади — всё, как надо и не вздумай экономить. Охрану свою подбросишь — ты теперь везде с охраной ходишь. Денег дашь, серебром — на всякий случай. Лекарства. И проводника — самого опытного. Я давно по Пустоши не ходил.

Гас кивал, старательно черкая в блокноте. Довоенный, надо же. И ручка довоенная, Пустоброд с такой учился. Раньше их много было, нынче всё меньше. Мало у кого есть. У Монтойи, выходит, есть.

— И главное — молчание, — закончил Пустоброд. — Узнает кто — шкуру спущу. Чтобы ни одна живая душа… Ты понял?

— Si, señor. — Гас закончил писать, поднял голову. — Что-то ещё?

— Пока всё. И в темпе, ясно? Выходить надо быстро, тянуть незачем. Рамон, теперь ты.

Мексиканец подобрался. Вытянулся в струнку.

— Соберёшь дюжину самых надёжных. Винса, Дуэйна, Гарсию, ещё там посмотри. Ты тоже пойдёшь, так что оставь кого-то вместо себя. Есть у тебя человек?

Рамон задумчиво кивнул, словно прикидывал что-то в уме. Но тут вдруг вмешался Монтойя.

— Как бы чего не вышло, сеньор Кросс — так тылы оголять. Позвольте Рамона оставить. Мне спокойнее будет.

Пустоброд вперился в него взглядом. Подумал. Отмахнулся.

— Хорошо. Тогда кто вместо тебя? Винс?

— Винс пьёт, — с акцентом ответил Рамон. — Гарсия.

Гарсия. Хороший солдат, один из лучших. После случая с Дейлом служил, не щадя живота. Заглаживал вину. И загладил. Особенно когда пол-отряда потерял в перестрелке с залётными «хайвейменами» с востока. Пол-отряда — это много, но Гарсия не виноват. Они напоролись на залётных в темноте, окликнули, а те сходу принялись палить из всех стволов. Беглые оказались, из Техаса. Отчаянные. Это уже потом поняли, когда их всех завалили. Пустоброд затем распорядился поставить на трассе блокпост. И приказал, если что, стрелять без сантиментов.

— Ну, Гарсия — так Гарсия, — согласился он. — Но Винса тоже возьму. Сукин сын, конечно, но наш. Заодно и без выпивки поживёт, глядишь, просохнет.

А ещё Винс на все руки мастер. Замок взломать, починить, запустить — пригодится. И поёт душевно, зараза. И байки травит. Незаменимый, в общем, для морального духа человек. Хоть и алкаш.

— Подготовишь список людей, — приказал Пустоброд. — Маршрут. А за страну отвечаешь головой, Рамон. Если тут без меня что случится…

— Не случится, сеньор, — успокоил мексиканец. — Рамон отвечает.

Ну и ладушки.

В поход отправились через три дня. Верховое охранение, четыре массивных, крытых фургона. Тяжеленные канистры воды, фураж, оружие, инструменты. Палатки, патроны, одеяла, ещё куча всякого хлама. Набралось, конечно, изрядно, да ещё и свободное место оставить пришлось под трофеи. Пустоброд, если честно, не особо в те трофеи верил. Но цеплялся за каждую соломинку, лишь бы не идти на поклон к Энсенаде.

Ещё он вспоминал угнанные Койотами «федералы». И вздыхал. «Федералы» — это сразу другой статус, но где ж их взять… Негде их брать. Интересно, что случилось с Коннором? Жив ли? Хочется думать, что жив и вовремя дал дёру на север. А может, в Мексику ушёл. Всё лучше, чем попасться в лапы к Джеремайе.

Шли медленно, остановки делали часто, высылая в дозор разведчиков. Не хватало напороться на Койотов. Но Койотов не было — ни на Девяносто четвёртой, ни даже на Восьмой, куда Пустоброд, вконец обнаглев, отправил людей.

Ушли Койоты. Похоже, всё же ушли. Верилось, если честно, слабо, но факты говорили сами за себя. Странная история. Странная с самого начала. Во-первых, что рейдеры делали на побережье? На кой им жечь Харбор и Сакраменто, тех самые куриц, что золотые яйца несли? Править Джеремайя отродясь не умел. Командовать — да, грабить — сколько влезет. А править не умеет и не собирался. Даже когда пацаном был, то на рассказы отца о будущем только фыркал. Так и что, спрашивается, он забыл в Харборе? Зачем на Сакраменто попёр, расходуя оружие и людей?

Сакраменто они, судя по всему, не взяли — братья во Христе сражались отчаянно. Но стену в паре мест пробили, в город всё же зашли. Опять же, зачем? Рабы? На черта ему рабы, на вере повёрнутые? От таких одни проблемы, ещё и других подзуживать будут. А там и до бунта недалеко. Один вред, в общем.

Сакраменто, правда, атаковали не сразу. Сначала просто перерезали трассы, караванщики, вон, до сих пор «огородами» ходят. Это уже потом по церковникам врезали, может, даже когда уходили. И по другим на обратном пути прошлись, Даллас еле отбился. Но тут ведь интересно, что на обратном. Туда шли — не трогали. А вот обратно уже «огнём и мечом», до сих пор руины дымятся, да бабы над могилами воют.

Чертовщина какая-то. Бред. И этот бред не нравился, особенно сейчас, когда Харбор всё приближался. На что Джеремайя рассчитывал? Зачем сунулся за Переправу? Ходят слухи, что он предлагал Энсенаде торговать. Его послали, далеко и надолго. И предсказуемо: никто не хочет иметь дела с Койотами. Так может, он на это и разозлился? Психанул?

Может. А может, и нет. В том-то и беда с его братцем, что понять, предсказать его невозможно. Импульсивный он, что называется, Пустошью на всю голову обожжённый. Мать его генерал уже на поверхности встретил. Три раза она беременела, и каждый раз кончалось плохо. На четвёртый раз родился Джеремайя, а мать померла, не выдержала. Может, и к лучшему. Даже скорее всего.

Генерал в родном сыне души не чаял. Эрика, правда, тоже не забывал, но это разве сравнится? Но тут не только родная кровь, тут ещё и принцип. Генерал с первых дней говорил, что в Бункере сидеть было негоже. Что на поверхность выходить надо, жить на ней, плодиться. Потому что человек — он не крыса, чтобы в норе гнить. А ещё потому, что надо в глаза смотреть содеянному. И мучиться, и страдать если потребуется. Потому что такова цена, которую они заплатили, избавив мир от красных. И нечего теперь того мира стыдиться. Не виноват он, что люди его сожгли.

Но Джеремайя надежд не оправдал: рос агрессивным и тупым. Лет в шесть замучил насмерть кошку. Отец его выпорол, но сынок не успокоился, просто скрывать лучше стал. И Эрика ненавидел, всегда. Когда помладше — кусал, щипал и выл белугой, получая в ответ. Когда подрос и окреп, стал бить, один раз даже палкой, всё меньше боясь отца. Эрик, конечно, тоже в долгу не оставался, но Джеремайю боялся уже тогда. Злости его боялся, страшной, пещерной. Джеремайя не дрался — убивал. А однажды, когда отец его оттащил, замахнулся и на него, за что в карцере неделю просидел.

Он, конечно, поумнел с годами, научился себя в руках держать. Но всё равно остался тем, кем был. Палачом остался. Убийцей. Рейдером. Хитрым, надо должное отдать. Коварным. Но тупым. Брата выгнал, власть взял. И что? И всё развалил. Потом на запад невесть зачем попёрся. А после придумал зарубиться с Техасом.

Дурак? Дурак, конечно. И тут бы забыть и списать, но что-то не давало покоя. Пустоброд измаялся, думая об этом. Ворочался под стук копыт и поскрипывание колёс. Но ничего не вытанцовывалось, ничего! Хоть так посмотри, хоть эдак — просто идиотский поступок. И тут, кстати, ничего удивительного. Ударила власть в голову, с кем не бывает. Крутизну свою решил миру явить. А оказалось, что за Переправой никто не ждёт. И в объятия не кидается, потому что репутация — она штука такая. Сначала ты на неё работаешь, а потом она на тебя. Да так, что не остановишь. Даже если очень хочется.

На том Пустоброд и порешил. Нечего искать чёрную кошку в чёрной комнате. Тем более, что Харбор приближался. И в один из дней, когда вновь миновали разбомбленный Сан-Диего, показался на горизонте.

Самое смешное, что вывеска над воротами сохранилась. «Си Уорлд», «Морской мир». Всё, как тогда, когда пришёл (точнее, приехал с Коннором) в первый раз. Только ворот нет. Вывеска есть, а ворота — вон они, как валялись, так и валяются.

— Тормози, — прикрикнул Пустоброд караванщику.

Того дважды упрашивать не пришлось. Дёрнул поводьями, дал знак другим. Телеги замедлились и встали как вкопанные.

Тишина. Предрассветные сумерки. Лишь щекочет ноздри запах трав, да слышно, как плещутся в заливе волны. Дыма не видно, голосов не слышно. Тишь да гладь. Да божья благодать.

Пустоброд махнул рукой: за мной. Взвёл автомат и двинулся первым, по-кошачьи переступая. Припал к проёму ворот, повёл по сторонам дулом, готовясь влепить, если надо, из подствольника. Тихо. Чисто. Лишь пепел да руины, и покачивается, тычась носом в разорённый пирс, невесть как уцелевшая в налёте рейдеров лодка.

— Сэр…

Пустоброд вскинул кулак, яростно зыркнул на побледневшего Гарсию. Тихо, балбес. То, что никого не слышно, ещё не значит, что никого нет. Гарсия понял. Заткнулся. А Пустоброд двинулся дальше, нервно перебирая пальцами по цевью — чтобы кисть не деревенела.

Следующий час они прочёсывали Харбор квадрат за квадратом. Пустоброд разбил группу на двойки. Дуэйн с Винсом — налево, к таможне. Двое людей Гаса — к складам. Сам Пустоброд с Гарсией — по главной улице, к зданию мостика. Остальным тоже выдал по участку, четверых отправил к бывшему Хоупу.

Шли короткими перебежками, от стены к стене. Один прикрывает, второй движется. Так учил отец. И так вбивал в своих ребят Пустоброд.

Вдоль набережной чернели обгорелые остовы домов. Кое-где уцелели куски стен, на петлях поскрипывали двери. Пахло гарью: не свежей, застоявшейся. Запустением пахло.

У знакомой мозаики с дельфином Пустоброд замер. Мозаика уцелела — выщербленная, закопчённая, но узнаваемая. А дом за ней выгорел до фундамента. Лили. Мария. Джеймс. Он вспомнил, как поднимался по лестнице с кольтом наготове. А теперь и лестницы нет. И Мелиссы. Ничего нет. И, наверное, к лучшему.

Он прошёл мимо. Не до воспоминаний сейчас. Воспоминания отвлекают, а ему отвлекаться нельзя.

На площади, там, где Койоты сгоняли людей в колонну, — притормозил, чтобы осмотреться. Кострища, старые. Тряпки. Кости — может, человеческие, может, собачьи. Кучки экскрементов. Похоже, кто-то всё же проходил. Но давно, не задержались. Может, одичалые — они иногда кочуют. Но кто бы то ни был, давно ушёл. Или хорошо спрятался. Не расслабляться.

Подошли к зданию мостика, встали по бокам от входа. Пустоброд толкнул дверь стволом, заглянул. Внутри царил разгром. На полу бумажки, шкафы перевёрнуты. Всё вытоптано, загажено. И кровь. На стенах, на полу — ссохшаяся, бурая.

Прошли с Гарсией по коридору, двинулись наверх. Дверь кабинета Нейтана была приоткрыта, из щели тянуло сладковатым запахом разложения. Пустоброд знал этот запах и догадывался, что увидит. Но рисковать не стал — достал фонарик, посветил, ища проволоку растяжки. Он знал Койтов и знал их фокусы. Не найдя растяжки, взялся за ручку и плавно толкнул дверь от себя.

Кабинет Нейтана был загажен не меньше коридора. Стол повален, полки выдраны из стен с мясом. Зато хозяин на месте. От него и запашок.

Нейтан болтался в аккурат посреди комнаты, подвешенный на собственном ремне. Луч фонаря спугнул жирных мух, они заметались по кабинету, вылетели через разбитое окно. Зрелище, конечно, не для слабонервных. И надо же, даже не раздели. Даже обувь не сняли. Джеремайя послание оставил. Всякому, кто придёт.

Сзади раздались характерные звуки: Гарсие, похоже, стало нехорошо.

— Не здесь! — рявкнул Пустоброд. — На улицу иди!

Гарсия кивнул и выбежал. Пустоброд поморщился, продолжая осматривать помещение.

Нет, парня он не винил. Одно дело быть солдатом, и совсем другое — видеть, во что превращается в тёплом климате труп. Но слабину давать не время. Надо закончить дело. Ничего не упустить.

И он не упустил. Заметил, что на правой руке Нейтана не хватает нескольких пальцев. Пытали его, похоже, и со знанием дела. Интересно, что от него хотел Джеремайя? Или так просто, куражился, как с той кошкой?

Обшарив кабинет, он спустился в подвал, куда в своё время приволокли его. Тут тоже чисто, ни людей, ни вещей. Хотя люди здесь побывали — всюду бурые пятна, как в коридоре. Когда Пустоброд здесь сидел, их не было. Чистенько было, как у врача. Интересно, не Нейтана ли сюда притащили? Хотя как теперь поймёшь?

Закончив, он вышел, столкнувшись в коридоре с проблевавшимся Гарсией.

— Вы в порядке, сэр?

— На себя посмотри…

Они вышли. Вдохнули свежий воздух. Не сговариваясь, повернули обратно к площади — со своим участком всё равно уже закончили.

Валявшаяся на улице груда тряпья привлекла его внимание не сразу. Когда шёл к мостику — не заметил. И лишь когда повернул обратно, схватил краем глаза движение.

Показалось, не показалось? Не прерывая шага, Пустоброд ткнул в вонючие тряпки дулом, нащупав чьё-то костлявое тело. Тряпки ойкнули и зашевелились, пытаясь отползти. Пришлось рявкнуть:

— Стоять!

Тряпки замерли. Медленно поднялись. Повернулись.

Мужик. Грязный, вонючий, худой. Неопределённого возраста, роста и даже пола. Хотя нет, всё-таки мужик: на тощей шее чётко проступал острый, мелкий кадык.

— Не штреляйте, — забормотал бомж, вскинув руки. — Шэмми не виноват. Не штреляйте.

— В чём ты не виноват?

— Шэмми не жёг. Шэмми не убивал. Пожалуйшта, шэр.

Да он, похоже, полоумный. Пустоброд поморщился от запаха и махнул стволом в сторону площади:

— Пош-шёл!

Минут через двадцать начали стягиваться остальные. Дуэйн доложил — таможня пуста, сейф вскрыт, а больше ничего не обнаружилось. Чуть позже вернулась четвёрка с Хоупа. Ничего такого не видели: кости да пепелища. Тел, правда, не нашли, но тут зверьё постаралось да стервятники. А больше ничего не заметили, да и особо не прочёсывали: нет там никого, это ясно.

Потом подоспели и плохие новости. Ещё одна вернувшаяся двойка доложила, что тайник-таки нашли, или что-то на него похожее. Только вот кто-то его обчистил.

Тайник обнаружили в старом портовом пакгаузе — одном из нескольких, что стояли у дальнего причала. Снаружи — здание как здание: обугленная крыша, выбитые окна, ржавые ворота сорваны с петель. Внутри — пыль, мусор, рассыпанное зерно из прогрызенных крысами мешков. Обычная картина.

— Вон там, сэр.

У дальней стены — сдвинутый деревянный настил, замаскированный под пол. Поднятая бетонная плита с кольцом откинута набок. Под ней — яма, бетонный погреб. Футов десять на столько же, потолок низкий.

Пустоброд спустился. Винс с фонарём — следом.

Погреб был пуст. Совсем. Выгребли подчистую.

— Что здесь было?

— Не могу знать, сэр, — пожал плечами старший. — Что-то было.

«Что-то». Может, еда, может стволы. Поди теперь разбери.

— Других не нашли?

— Никак нет.

Плохо. Хреново даже. Оружие или нет, но этот тайничок мог явно пригодиться.

— Ищите, — процедил Пустоброд. — Всё тут переверните, чтобы в каждую щель! Уиттакер, Бронсон, Гонсалес — каждый берёт двоих и вперёд. Не найдёте — шкуру спущу. Бегом! А остальные…

А что — остальные? Пустоброд перевёл взгляд на Сэмми.

— Где подлодка? Покажешь?

— Подлодка? Шэмми не жнает…

— Корабль большой, железный, — начал терять терпение Пустоброд. — Как бочка, наполовину в воде. Ну?

Дурачок закивал: понял, мол. Махнул рукой, поманил. Пустоброд пошёл за ним, прихватив остальных.

Сэмми повёл на север, через заброшенные кварталы Краун-Пойнт. Тропа петляла между домиками, поросшими бурьяном лужайками и заваленными мусором переулками. На одной из стен виднелось старое граффити, изображающее ядерный гриб. Такие рисовали сразу после. Ещё до того, как поняли, что это — навсегда.

Сэмми шёл быстро, иногда оборачиваясь и ухмыляясь беззубым ртом. «Щюда, шэр, щюда, Шэмми покажет». Пустоброд держал автомат наготове. Винс и Дуэйн шли следом, озираясь. Гарсия прикрывал тыл.

Пригород кончился. Дорога вывела к бывшему пляжу. Песчаная полоса тянулась вдоль берега, усыпанная мусором: обломками досок, ржавыми бочками, выбеленными солнцем костями рыб. Кое-где торчали столбы — то ли фонарные, то ли ещё какие. Ржавые, покосившееся. Там же, рядом — почерневший остов чёртова колеса.

Чуть дальше в воду уходил длинный деревянный пирс — вернее, то, что от него осталось. Половина провалилась в море, доски торчали вкривь и вкось, сваи обросли ракушками. У основания ещё стояли две-три покосившихся хибары — бунгало, вспомнил Пустоброд причудливое название. До Войны в них жили, прямо над океаном. Теперь — пустые глазницы окон да провалившиеся крыши.

А вот ещё дальше, там, где пляж переходил в отмель, а отмель — в открытый океан, из воды торчало что-то невообразимо огромное.

Чёрный, ребристый, обросший ракушками и водорослями бок вздымался из мелководья, как спина доисторического зверя. Футов шестьсот в длину, если не больше. С одного конца — закруглённый нос, уходящий под воду. С другого — вертикальный руль, острый, как акулий плавник; под ним, в мутной зелени, угадывались края спаренных винтов, зачем-то заключённых в массивные кольца. Ближе к корме — рубка: приземистая, хищная, с остатками ограждений и скобами по борту вместо лестницы. К ней с берега вела насыпь из глины и щебня, заканчивающаяся переброшенным на корпус мостиком из железных листов.

Подводная лодка евразов. Ракетоносец. Впереди, от рубки до носа — откинутые крышки люков: тридцать штук в два ряда. Тридцать ракет, по десять боеголовок на каждой. Триста боеголовок, полвека назад спаливших Америку дотла! Возможно, именно эта «рыбка» врезала по Сан-Диего. Даже скорее всего — она.

— Мать твою, — выдохнул Винс. — Вот это махина!

Махина, да. Класс «Торнадо», один из людей отца рассказывал. Два реактора, корпус — в руку толщиной, живучесть исключительная. За ними охотились, конечно, да куда там: тихие были, заразы. Вот и эту упустили. Упустили… Дали сделать своё чёрное дело. «Mean bitch», «злая сука». Не зря её так прозвали. Чарли, тот морпех, потом от отца схлопотал. За то, что ребёнка плохим словам учит. Эх, Чарли… Где же ты теперь?

Рубку и люки накренившейся лодки кое-как обложили листами железа. От глаз? От дождя? Не понять. Похоже, Нейтан бросил затею на полпути — сам не знал, что делать с таким подарочком. Отбуксировал, поставил охрану, попытался законсервировать. Потом плюнул, рукой махнул. Что с ней, правда, делать?

Вокруг, на мелководье, намыло кучи ила и песка. С берега до насыпи тянулась кривая тропа из досок и плитняка. Пустоброд медленно опустил автомат. Повернулся вопросительно к Сэмми.

— Шэмми не ходил, — забубнил тот, прячась за спину Гарсии. — Шэмми боитша.

— Кто ходил? — тихо спросил Пустоброд. — Кто-то ведь явно ходил.

— Не жнаю, не видел. Приходили. Уходили. Шэмми не видел.

Дуэйн обошёл Пустоброда, приблизился к кромке воды. Присел, пощупал ил. Ещё зачем-то понюхал.

— Следы, сэр. Посвежее, чем доски. Но когда, сказать трудно. Вот тут, видите?

— Вижу, Дуэйн.

Койоты тут были? Сказать трудно. Из Харбора точно приходили, а вот Койоты — те такие места стороной обходят. Не любят они радиации, побаиваются — это тебе не баб за волосы таскать. Предпочитают на поверхности хозяйничать, где всё знакомо и понятно. А в лодке — что там брать, в той лодке? Оружия у них и так завались, а реактор и микросхемы к делу не приспособишь. Есть, конечно, в Пустоши энтузиасты, ну так они пусть и лезут. А Койоты потом, если что, данью их обложат.

Пустоброд посмотрел на рубку. На лесенку. На ведущую к насыпи тропу.

— Винс, счётчик.

— Сэр, вы что, туда полезете?

— А зачем мы сюда шли?

Винс покачал головой, но спорить не стал, полез в рюкзак. Протянул маленькую, перемотанную серой изолентой коробочку.

Пустоброд бережно взял её в руки. Утопил переключатель. На сером экранчике проступили цифры, раздалось тихое пощёлкивание. Нормальные цифры, рабочие. И трещит пока не так чтобы часто.

Драгоценность. Самая что ни на есть настоящая. Счётчиков Гейгера сейчас днём с огнём не сыщешь, а те, у кого они есть, не продадут ни за какие деньги. Счётчик — это сила, почти суперспособность. Можно соваться в гиблые места за добычей, не боясь схватить дозу. И тайники там оборудовать, потому как никто другой не сунется. У Пустоброда счётчик был, да сплыл — сломался ещё в Портленде, пришлось по памяти выходить. К счастью, папаша Бо Тиббетса предусмотрел и это. А уж кустарные батарейки раздобыть не так трудно. Если знаешь, конечно, где искать.

— Приказывать не буду. — Он пристально посмотрел на своих людей. — Кто хочет — за мной, кто остаётся — пусть прикрывает.

На берегу не остался никто. Даже Гарсия, ещё бледный после увиденного на мостике, шагнул вперёд. Пустоброд почувствовал короткий прилив гордости. Достойно он ребят воспитал. Достойно.

Дальше добирались насыпи, прыгая по доскам через чавкающую грязь. Винс провалился ботинком в ил, чертыхнулся. Дуэйн заржал, и тут же оступился, едва не рухнув в воду. Винс что-то съязвил, Дуэйн в долгу не остался. Гордость за достойное воспитание испарилась.

Вокруг воняло тухлыми водорослями и пахло разогретой ржавчиной. Счётчик потрескивал, но ровно и нечасто. Терпимо. Пока терпимо.

Вскарабкались, пыхтя, по насыпи, проваливаясь в плохо утрамбованный щебень. Корпус вблизи оказался ещё страшнее, чем издали. Чёрный металл, изъеденный солью и временем. Ракушки — гроздьями, как бородавки, кое-где — чёрные, засохшие корки водорослей, осыпающиеся под пальцами. А на рубке, среди ржавчины и потёков, проступают цифры — когда-то белые, теперь едва различимые под коростой:

«469».

И рядом — звезда. Красная. Пятиконечная. Выцветшая до розового, но узнаваемая. Ненавистный отцу символ. И Пустоброду тоже — ненавистный.

Сколько раз он слышал про эту звезду. Сколько раз видел её, в старых журналах, книжках и комиксах. Усатые парашютисты, заполонившие небо как саранча. Танки, самолёты, марширующие по городам и весям войска захватчиков. И бравые американские парни, куда ж без них. С квадратными челюстями, дающие отпор врагам и всегда — всегда! — в конце побеждающие.

Смешно? До Войны, наверное, было. А потом не до шуток стало, когда из таких вот плавучих хреновин ушли в небо первые ракеты.

Пустоброд оскалился, провёл пальцем по металлу. Краска просыпалась чешуйками, обнажив голую сталь, холодную даже на солнцепёке. Полвека в океане, а держится. На совесть строили. Умели.

Здесь, уже стоя повыше, он разглядел, что одна из шахт разворочена взрывом, затронувшим и левый борт, в котором зияла пробоина. Он ощутил прилив злорадства — похоже, одна из ракет рванула на старте.

По скобам полезли гуськом, скользя подошвами по влажному металлу. Пустоброд едва не сорвался, треснувшись голенью о железяку. Зашипел от боли, полез, прихрамывая, дальше. Перевалил через бортик, узрев перед собой откинутый люк. Оглянулся.

В лицо бил ветер: солёный, тёплый. Отсюда было видно всё: пирс, пляж, руины Краун-Пойнта. Красиво. Было когда-то. Хотя и сейчас неплохо. Всяко лучше, чем там.

Он с тоской перевёл взгляд на люк. Заглянул в тёмный зев.

Вниз вела винтовая лестница. Деревянные ступени, рассохшиеся в трещины, обвивали толстую трубу. Метра через четыре она упиралась в пол тесной железной клетушки: внутренностей рубки. По стенам — кабели в облезлой оплётке, ржавые вентили, деревянные, сгнившие откидные лавки. На скобах — цилиндры, вроде баллонов. Спереди, в толстых рамах, — два прямоугольных смотровых окна; одно выбито, внутрь намело песка.

А в полу темнело ещё одно пятно — второй открытый люк, уводящий дальше вниз. Оттуда тянуло затхлой сыростью и чем-то ещё, чему Пустоброд не сразу подобрал имя. Смертью? Наверное. Застарелой. Полувековой. Привычным запахом Пустоши с поправкой на обстоятельства. А так — принюхался уже давно.

Сэмми топтался внизу, ковыряя палочкой грязь. Пустоброд его окликнул, сказал оставаться на месте. Сэмми мелко закивал, высунул зачем-то язык. Дурачок. Что с него взять. Зато лезть никуда не надо.

— Спускаемся? — с наивной надеждой спросил Гарсия.

— Спускаемся, — отрезал Пустоброд.

Внизу оказался коридор. Узкий, низкий — Дуэйн задевал макушкой трубы. Впереди он заканчивался тяжёлой овальной дверью с железным колесом посередине. Справа и слева вниз вели лестницы, одна была почти полностью затоплена.

— Куда теперь? — шёпотом спросил Гарсия.

— Вперёд, — так же шёпотом ответил Пустоброд. Почему — он и сам не знал. Скрываться не от кого, но место давило.

Он подошёл к двери. Луч армейского фонаря — ещё одна драгоценность — выхватил надписи на переборке. Надпись была двойная — нормальными буквами, а следом — иероглифами. Отец когда-то заставлял учить кириллицу, но Пустоброд уже всё забыл. А уж китайский так и вообще никогда не знал. Пришлось напрягаться, вспоминать.

Це… Ен… Те… Центр?.. Длинно, непонятно. Дальше покороче: пе… О… Пост. Почта? Центр почты? Что за бредятина?

Он потянул дверь на себя. Раздался скрежет. Дверь подалась — немного, так, чтобы можно было зайти.

Пустоброд посветил фонарём.

Отсек был большим, не в пример коридору. Потолок в циферблатах и коробах, низкий, но стоять можно. Посередине — две толстые трубы уходят в потолок, одна поднята, другая опущена. По стенам — консоли, от пола до потолка. Тумблеры рядами, экраны мёртвые, стрелки на приборах застыли где попало. Кое-где на панелях виднелись подпалины. И дырки. От пуль?

Несколько кресел были намертво прикручены к полу, у одной из консолей сидел скелет. Пристёгнут ремнём, в черепе дырка, челюсть отвалилась. Китель почернел, истлел, нашивок не разобрать. Правая рука свисает, на полу, под ней — насквозь проржавевший пистолет.

У дальней переборки — ещё один скелет. На полу, на спине. Под черепом — тёмная корка, намертво въевшаяся в палубу. Рядом — такой же пистолет, короткий, с непривычной рукоятью.

Капитан, похоже. Или старший офицер, если с табельным.

Всё было покрыто серо-рыжим налётом — ржавая труха, соль, осыпавшаяся с труб окалина. По налёту шли следы. От двери — к дальней консоли, оттуда — к правому трапу, вниз. Пустоброд медленно обвёл фонарём пол. Присел на корточки.

Гильзы. Россыпь стреляных гильз у ног сидящего скелета. Отстреливался? Но зачем?

— Мать честная, — выдохнул Винс. — Это же… они тут так и…

— Так и, — отрезал Пустоброд. — Не первых видишь, не последних. Фонарь не роняй, убью. Другого нет.

Они вышли обратно. Спустились по той лестнице, что была не затоплена, оказавшись в длинном коридоре.

Дуэйн молчал, шарил лучом по стенам. Рядом оказалась ещё одна дверь.

Что-то похожее на столовую, или как она на морском, «камбуз»? Или камбуз — это кухня? А, впрочем, какая разница.

Он посветил по сторонам. Ровные ряды столов, привинченных к полу. Лавки — тоже привинчены. На стене, над раздаточным окном — рамка. Стекло вывалилось, бумага сгнила почти вся. Но по краям ещё виднелся красный фон и часть лица. И буквы — крупные, жирные. Пустоброд посветил, попытался прочесть. Ка… А… Пе… И… Капитан? Капиталисты? Наверное, второе. У красных даже под водой висела агитация. Даже здесь, в железном гробу. Чтобы не забывали, за что подыхают.

Скоты краснозадые. Сами не жили и другим не дали. Разровняли мир, уничтожили Америку. Его Америку, отца — Америку! И всё ради какого-то вонючего островка. Чтоб он им поперёк глоток встал!

— Пошли отсюда, — просипел Пустоброд. — Экскурсия закончена. Ищем оружие.

Oruzhie. Так, кажется, будет по-ихнему. Они прошлись по коридору, мимо кают с двухъярусными койками, мимо… Комнаты отдыха с разбитым телевизором и остатками ковролина? Кругом были надписи, но Пустоброд чуял, что это всё не то. Так и шли — вплоть до двери с жёлтым треугольником, где счётчик затрещал сильнее, а Дуэйн сказал, что туда не пойдёт, «нет, сэр». Реактор, там делать нечего. Но рядом — рядом что-то виднелось.

Пустоброд прищурился, забрал у Дуэйна фонарь — тот был поярче. Навёл. Прочитал.

Oruzheinaya. И ниже: 武器库.

— Заходим.

— Сэр, вы уверены? — Дуэйн испуганно косился на разошедшийся счётчик.

— Заходим, я сказал! В темпе!

Расчёт оправдался. Внутри стояли стойки с автоматами — ржавыми насквозь и бесполезными. Зато внизу, у стен, расположились ящики: зелёные, стальные, запечатанные. Винс ковырнул крышку ломом. Под ней оказалась вощёная бумага, а под бумагой — загустевшая от времени жёлтая смазка. И в ней, как мухи в янтаре — автоматы. Евразийские, угловатые. Пустоброд вытащил один, повертел в руке. Тяжёлый. Смазка загустела, воняет, но металл под ней — чистый, без единого пятнышка.

Бинго!

— Целёхонькие, — пробормотал Гарсия. — Даже не взял никто?

— А кто сюда полезет? — Пустоброд с любовью щёлкнул затвором. — Оружия Харбору хватало, а реакторов они до чёртиков боялись. Ты бы сам на их месте полез?

Винс хотел ещё что-то сказать, но Пустоброд перебил:

— Берём ящики и сносим к люку. И в темпе, парни, в темпе. Доза копится.

Два раза повторять не пришлось.

Ящики таскали вчетвером — тяжеленные, неподъёмные. Гарсия дважды споткнулся, выругался по-испански. Дуэйн молча пёр, стиснув зубы. Винс считал ящики вслух — то ли для порядка, то ли чтобы не думать. Пустоброд не мешал. Самому хотелось отвлечься.

— А экипаж? — пропыхтел на ходу Винс. — Почему стволы не забрали? И где они вообще?

Почему не забрали — это ясно. Если сейчас фонит, то тогда здесь был ад. Взрыв-то в шахте, но шарахнуло по трубам, системам. Реактор, похоже, не выдержал. Засбоил.

А вот куда делись — чёрт их знает. «Торнадо» ходили везде и били откуда прикажут. Эта, видать, где-то в Тихом отстрелялась — иначе как её к Сан-Диего прибило? Если убили капитана, если рванула ракета и потёк реактор, смысла оставаться не было. Тут хоть всплывай, хоть тони — один чёрт подыхать. И тогда…

— На шлюпках ушли. — Пустоброд, кряхтя, осторожно опустил стальной короб. — Всплыли, прошли, сколько можно, потом гроб этот бросили и — к берегу. Кому повезло — доплыл. А лодку океаном потаскало, да и выбросило тут.

Добычу сложили у трапа, под люком. Семь штук, один к одному. Наверх их поднять — отдельная история. Сейчас даже думать про это не хотелось.

— Ждите, — сказал Пустоброд. — Я на минуту.

Что-то его зацепило в увиденном на «почте», что — он сначала не понял. Лишь когда зашёл, сообразил. И то не сразу.

Гильзы. Стреляные, у того, кто сидел у пульта. Капитан не стрелял: гильз не видно. Но пистолет достал. Словно угрожал, словно приказывал.

А тот, что на пульте, не послушался. Выстрелил, убил командира. И потом ещё стрелял, и тоже по своим. Но зачем, если и так выполняешь приказ? Чего хотел капитан? Зачем достал оружие?

Пустоброд сел на корточки. Потрогал прикипевшие к полу гильзы. Задумался. Прикинул. И постепенно всё сложилось.

Капитан не хотел наносить удар. Может, время тянул, может, перепроверить хотел. А тот, на кресле ему не дал. Убил командира, от других отстреливался. Запустил ракеты: все, кроме одной. И пустил себе пулю в лоб. Потому что идти было некуда.

Пустоброд нахмурился. Встал. Посветил фонариком на останки командира. Что же это, чёрт возьми, получается?

Его всегда учили, что евразы — твари. Убийцы. Подонки. Комуняки. А они друг друга перебили, не желая последний приказ выполнять.

Твари не могут ослушаться. Ослушаться могут только люди. Обычные люди, как на забытых в каютах фотографиях: семьи, дети улыбаются. Не лучше Пустоброда. Не хуже. Такие же. Жить хотели, детишек нянчить.

Непонятно лишь, зачем ударили.

Надо их похоронить. По-человечески. Харбор-то не стал, лазили впопыхах, а тел не тронули. Ну ещё бы. Фонит, темно, евразы. Оглядели ужас — и наружу, подальше от излучения. Кому охота возиться? Вот и напридумывали про кучу мертвецов. Когда их тут всего двое.

Отец бы сказал: даже врагов надо уважать. Особенно врагов. Не ради них — ради себя. Сегодня над могилами глумишься, а завтра зверем одичалым станешь. Нет уж, сэр. Не на его посту.

Он хотел уже уйти, распорядиться, но тут луч фонаря упал на приборную доску. Не там, где раньше смотрел, а чуть в стороне от кресла со скелетом.

Пара консолей были сняты. Аккуратно отвинчены и вынуты. Не разбиты, не прострелены — сняты. Так что только пучки проводов остались.

Странность. Загадка. Пустоброд нахмурился, но додумать не успел, потому что услышал… голоса. Тихие, приглушённые.

Детские!

Пустоброд замер. Вскинул автомат. Прислушался.

Нет, не показалось. Голоса. Много. И взрослый — ровный, спокойный, объясняющий. Женщина! Слова неразборчивы, но интонация такая, будто урок ведёт.

Он сделал шаг. Ещё один. Скатился по незатопленной лестнице, осмотрелся, чувствуя, как на затылке встают дыбом волосы.

Фонарь выхватил пустой коридор — трубы, кабели, конденсат. Никого. Но голоса всё ближе. За переборкой — той, что слева. В мёртвой, матушку её, столовой!

Пустоброд влетел в проём. Вскинул автомат, повёл стволом — влево, вправо, вдоль лавок. Пусто. Те же столы, тот же сгнивший плакат на стене. Ни души.

А голоса — здесь. Вокруг. Будто стоишь в толпе, и тебя не замечают. Шарканье ног — много, с дюжину. Девчоночий шёпот. Мальчишеское хихиканье. И женский голос. Мягкий, учительский:

«…последняя подводная лодка Евразийского Союза, обнаруженная у побережья. Судьба экипажа остаётся неизвестной. Обратите внимание на сохранившиеся элементы интерьера…»

— Кто здесь?! — рявкнул Пустоброд.

Ему не ответили. Голоса двигались мимо, словно сквозь него проходили. Он метнулся вправо, ткнул стволом в угол — пусто. Качнулся влево, задел бедром стол, выругался. Обернулся, чуть не споткнувшись о лавку. А голос невозмутимо продолжал:

«…после обмена ядерными ударами Континентальные Федеративные Штаты прекратили своё существование…»

Странный акцент. Вроде английский, но неуловимо другой. Ударения не те. Говор. Всё другое.

— Стоять! Стоять, говорю!

На миг — показалось? — в луче фонаря что-то мелькнуло. Женский силуэт? Детская макушка? Тени, контуры, чёрт разберёт. Прошло сквозь него, дохнуло чем-то чистым, незнакомым — и пропало. Пустоброд едва сдержался, чтобы не пальнуть.

В висках заныло — разом, тяжело, будто клещами сжало. По пальцам побежали мурашки, кончики онемели, автомат вдруг стал далёким, чужим. И звук — звук не тот. Тесная коробка столовой отзывалась коротким, сдавленным эхом. А голоса гудели, как в большом зале, под высоким потолком. Будто стен не было. Будто он стоял в широком светлом… чём?

«…переходим к следующему экспонату. Генерал Эрик Морган, также известный как Эрик Кросс или Пустоброд…»

Тут уже нервы не выдержали. Пустоброд отшатнулся, выронил фонарь. Тот грохнул о металл, покатился, замигал. Голоса смолкли. Упала тишина.

Где-то капало. Он не сразу услышал. Пустоброд вытер лоб, перекрестился неуклюже. Подобрал трясущимися руками фонарь. Посветил.

Пусто. Пусто, конечно. А как иначе?

И нахлынула вдруг досада. Жгучая, лютая. От того, как нелепо всё. Глупо. Никчёмно.

Ползает, как жук-навозник, собирает в кучу умершее. Молится на драный флаг и намалёванные от руки вывески. А сам должен что-то понять — и не понимает.

Не понимает!

Пустоброд утёр пот. Ощерился. Показал темноте неприличный жест. Словно его мог кто-то увидеть.

Нет уж, ребята, шалите. Его страна — не экспонат. И он не экспонат. Он есть, здесь и сейчас. Это вы — призраки и глюки!

Он схватил со стола ржавый поднос и со всех сил зашвырнул им в стену. Громыхнуло, отскочило, покатилось. На душе стало полегче.

Он вылетел из столовой, подбежал к поджидающим у люка парням. Винс сидел на ящиках, Дуэйн курил.

Пустоброд махнул рукой.

— Наверх. Живо.

— А ящики?

— Верёвку давай.

Верёвку привязали к первому ящику, Дуэйн с Гарсией полезли наверх. Тянули, упираясь ногами в скобы. Пустоброд и Винс подпирали снизу, матерясь вполголоса. Ящик шёл туго, бился о стенки шахты, скрежетал по металлу. Грохот стоял — на весь залив, наверное.

Первый. Второй. Третий. На четвёртом у Гарсии сорвалась нога, он повис на одной руке, чудом удержавшись. Ящик качнулся, верёвка заскрипела. Дуэйн рявкнул что-то, перехватил. Вытянули.

Пятый. Шестой. Седьмой. Винс захрипел, привалился к переборке.

— Сэр, я больше не могу.

— Можешь. Лезь.

Вылезали по одному. Пустоброд последним — оглянулся ещё раз в темноту лестницы, посветил. Пусто. Тихо. Только капает.

Щурясь от солнца, он выбрался на рубку. Ветер ударил в лицо — живой, влажный, привычно-солёный. Дуэйн и Гарсия сидели рядом с ящиками, тяжело дыша. Винс скрутил самокрутку трясущимися руками.

Пустоброд глянул в люк, пытаясь себя перебороть. Но понял, что вниз больше не полезет.

Прости, капитан, не выйдет тебя похоронить. Оставайся на посту. И спасибо, что пытался спасти эту никчёмную планетку.

Он посмотрел вниз, на берег. На доски, уложенные поверх ила.

— Где Сэмми?

Дуэйн поднял голову, огляделся.

— Тут был. Внизу стоял, ковырялся.

— Сэмми! — позвал Пустоброд. — Эй, Сэмми!

Чайки. Плеск волн. Потрескивание ржавого металла.

— Сэмми!

Ничего. Пляж пуст. Доски на месте, следы на месте. А Сэмми — нет. Будто растворился в солёном воздухе.

— Ищите, — процедил Пустоброд.

Искали полчаса. Прочесали берег, заглянули за каждый камень, каждую сваю. Ничего. Ни следов, ни тряпья, ни крови. Был человек — и нет человека. Исчез.

Винс докурил. Сплюнул. Протянул мрачно:

— Ну и что это значит?

Пустоброд не ответил. Думал. Вскрытый кем-то тайник. Чертовщина в столовке. Сэмми. Снятые консоли.

Он не мог это объяснить. Не мог связать. Но под ложечкой заныло: нехорошо и настойчиво. Так ныло всегда, когда на горизонте сгущались тучи. А объяснения — объяснения приходили потом.

— Уходим, — глухо приказал он. — Сегодня же. Сейчас.

Он снял с пояса рацию. Вызвал Уитакера.

— Собираемся на площади. И людей пересчитай.

Люди были на месте. Пустоброд опросил всех, внимательно. Любые детали, любая, самая мелкая мелочь. Никто ничего не видел. И Сэмми тоже как сквозь землю провалился.

— Под бассейнами смотрели?

Смотрели. Качественно. Прошлись под землёй цепочкой бывших служебных коридоров. Заглянули во все щели, выломали пару дверей. Тайников больше не было. И следов не было. А если дальше искать, то на это времени прорва уйдёт. В принципе, можно. Только вот не хотел Пустоброд задерживаться.

Про увиденное на подлодке он говорить не стал. Он и сам уже в это не особо верил. Глюки, обычные глюки. Спёртый воздух, испарения, темнота. Радиация, опять же, пусть и невысокая. По мозгам всё равно бьёт, кто бы что ни говорил.

Построились на площади. Провели ещё раз перекличку. Все живы, все на месте. Ну и ладушки.

Четвёрка фургонов, поскрипывая, тронулась в обратный путь. Дозорные ускакали вперёд, изредка докладывая по скрипучей рации. В одном из фургонов был оборудован штаб, даже радист имелся — крутил сосредоточенно колёсико радиостанции. Ничего, если не считать изредка прорывавшихся в эфир мексиканских песен. Никто на экспедицию не покушался и не следил.

Пустоброд лёг было спать, да не спалось. В голове крутилась призрачная экскурсия, хоть и зарёкся он про неё думать. «Генерал Эрик Морган». Ну глупость же, ну. Он вздыхал, ворочался, даже соломы себе под голову подложил, чтобы помягче. И от досады зубами скрипел. Что в Харбор ехал — не спалось, что теперь на обратной дороге не спится.

С этим надо что-то делать. Доконает его оседлая жизнь, вот и жира на брюхе прибавилось. Вернётся — займётся спортом. Отжимания, бег, холодная вода по утрам: в общем, всё, чем сам придумал рекрутов мучить. А то сегодня бессонница, а завтра от ожирения загнётся. Смешно, конечно, в Пустоши — и от ожирения.

Ночью привала не делали, решили не задерживаться. Ну, как решили — Пустоброд и решил. Миновали руины сожжённого Койотами Индиан-Спрингс, проехали Хамул. Остатки деревушки, дюжина уцелевших лачуг, жалась к бывшему казино. Въезд на подземную парковку забаррикадирован остовами машин, в выбитых окнах светятся огоньки. Их быстро затушили, но Пустоброд заметил. Похоже, Джеремайя убил не всех. И слава богу.

Дальше была Дульсура. Себе на уме ребята, устроились уютненько на бывшей погранзаставе у Браун-Филда. Там тебе и аэродром, и даже пожарная станция. Хорошее, в общем место, только вот на все предложения отказом отвечают. Не хотят в Штаты входить, но это пока. Возьмёт он их, не мытьём, так катаньем. Потреро тоже не сразу столицей стал.

Так и шли, по Девяносто четвёртой — не спеша, но и не задерживаясь. Дозорные вернулись, цокали себе рядом с фургонами. Дома, уже почти дома. Подвело чутьё.

Но оно не подвело.

На подъезде к Потреро он соскочил с фургона по нужде. Завернул за валун, отошёл подальше. Дело житейское, но торопиться тоже не надо. Закончив, присел и расшнуровал ботинок, чтобы вытряхнуть натирающий ногу камешек. Фургоны уже ушли вперёд, ярдов на триста. Пустоброд разогнулся и принялся догонять.

Врезали сразу, с нескольких сторон. Автоматы, дробовики. Пули прошивали борта, ржали, вздыбливаясь несчастные кони. Пустоброд упал в пыль, пополз за камень. Выхватил кольт: автомат остался в фургоне.

Пальба продолжалась. Головная пара лошадей рухнула, перекрывая дорогу. Кто-то из караванщиков свалился с козел, пополз, подгребая руками пыль. Вздрогнул от попавшей в спину пули, уткнулся в песок. В пяти минутах от дома!

Из фургонов посыпались люди — кто с оружием, кто без. Винс — он видел — нырнул под колёса, отстреливался короткими. Дуэйн залёг за мёртвой лошадью.

А с хребтов, с обеих сторон, по ним били. Не вслепую — прицельно, на поражение. В воздухе просвистело, фургон Винса взлетел на воздух. Перевернулся, рухнул тяжело, разбрасывая колёса. Задымился.

Сначала Пустоброд хотел вызвать подкрепление. Рация была в ближнем фургоне, можно попробовать, не сейчас, так когда утихнет. Но тут он увидел стрелков.

Они мелькнули на миг — перебегали от камня к камню. Оливковая, континентальная форма.

Свои!

Пустоброд взбеленился. Выцелил одного, пальнул. Промазал.

В ответ полетели пули. Он залёг за валуном, рявкнул:

— Парни, ко мне!

Парни услышали. Встрепенулись. Их осталось человек пять, включая Гарсию и Уитакера. И их расстреливали сейчас, как в тире. Как мишени — расстреливали. Грамотно.

Четверо. Трое. Гарсия держался до последнего, умудрившись, уже раненым, шарахнуть по холму из подствольника. Судя по крикам, попал. А потом попали в него.

Твою, в бога, в душу! Это что же такое делается, а?!

Пустоброд заревел. Выскочил из-за валуна, уже ничего не соображая. Но стрелял прицельно, хорошо стрелял. Две фигурки на холме всплеснули руками и рухнули, красиво катясь по склону. Потом в плечо ткнуло, дёрнуло назад. И бок чем-то тоже ошпарило.

Пустоброд вздрогнул, осел. Упёрся левой рукой в асфальт, поднял кольт и опустил, увидев спешащего на выручку Рамона.

— Рамон…

Он недоговорил. Ботинок врезал по револьверу, отшвыривая его к обочине. В грудь упёрлось дуло автомата.

— Ты что делаешь, Рамон?..

Кто-то подошёл. Опустился на корточки. Пустоброд бешено водил глазами, пытаясь сфокусироваться.

— Надо было соглашаться, сеньор Кросс. — Губы Карлоса Сальдивара скривились в усмешке. — Дону Леандро не отказывают. Картелю тоже.

— Я… Я тебя убью. — Пустоброд перевёл взгляд. — Рамон…

— Рамон теперь работает на меня, — сказал, подходя, Гас. — И вся ваша армия — тоже. Ну, не вся, конечно. Кое-кого пришлось списать.

— Ах вы, паскуды… — Пустоброд яростно шептал, чувствуя, как из него толчками уходит кровь. — Меня… подальше… А сами… Страну… Продали…

— Да бросьте, сеньор, — поморщился Монтойя. — Ну какая страна, о чём вы? Страна — это вы. А теперь — я. И Карлос. Картель бы всё равно взял своё. А вы договариваться не хотели.

— Иуда, — выдохнул Пустоброд в лицо Рамону. — Сколько тебе… заплатили?

— Не так уж и много, — хихикнул Карлос. — Просто Рамон — разумный человек. И Америку, кстати, ой как не любит.

— Вы уж простите, что так вышло, — Гас поднялся, отряхнулся спокойно. — Бизнес, ничего личного. Кончай его, Рамон.

— Нет уж, — прошипел мстительно Карлос. — Пусть сам сдохнет. Медленно. Он меня выгнал, одного, в Пустошь. А я говорил, что вернусь, гринго.

— Ну зачем это? — раздражённо пробормотал Гас. — Впрочем, если тебе это так важно…

Карлос всем видом давал понять, что да — важно. Гас вздохнул.

— Хорошо. Оставим его здесь. Пошли, Рамон. Надо собрать оружие.

Пустоброд дёрнулся было им вслед. Потом откинулся назад, выдохнул. В голове приятно звенело, тело словно растворялось в пространстве. Отмучился. Жаль, конечно, что так. Но отмучился.

Он закрыл глаза, проваливаясь в темноту. «Генерал Эрик Морган».

И всё-таки это был глюк.

Часть III

Часть III

Глава 13

Глава 13 — По капле

Голоса. Голоса? Они звучали повсюду, мужские и женские. Подлодка. Он снова был там, в тёмной фонящей столовой с драным плакатом. Вокруг капало. Грудь сдавило. И становилось всё теснее. Словно в ад попал.

В ад… А может, и правда в ад? За Дейла Калхуна, за сожжённых на мосту Койотов. За кучу других грешков, помельче и побудничнее. Что если ад — это подлодка? И он отныне обречён скитаться там вечно?

Что тогда?

Он не верил в ад. И в бога не верил. Но если бог есть? И судит, как раньше, невзирая на смягчающие, в виде разнесённой в хлам цивилизации, обстоятельства?

От этой мысли стало жутко. Страшно стало, до икоты. Он попытался пошевелить рукой, но не смог, словно обмотали его плёнкой или коконом. И становилось всё теснее, и кто-то говорил, говорил, не затыкаясь.

«Генерал Эрик Морган, также известный как…»

Кто?

Он не помнил имени. Не сразу вспомнил. А когда вспомнил, рассмеялся: утробно, булькающе, хрипло. Какой, к чёрту, бог? Какая подлодка? И если он в аду, то почему один? Толпы тут должны быть, мегаполисы, небоскрёбы. Ещё до войны душами забитые, а уж после…

Не Христос он, чтоб все грехи на себя брать. Отказывается. Так и передайте наверх, слышите? Так и запишите в своих книгах. И если его — в ад, то и всех остальных тоже. Иначе он не согласен. И вердикт этот не признаёт.

Напрягаясь изо всех сил, он вдохнул — тяжко, со всхлипом. Плёнка исчезла. Подлодка растворилась. Сквозь ресницы забрезжил мутный свет. А в бок — в бок вгрызлась боль.

Свет. Ровный, чуть дрожащий. За мутноватым стеклом. Керосинка? Она, родимая.

Потолок над ним низкий, словно в нише лежит. Не доски — брезент, внахлёст поверх жести, проконопачен по швам тряпьём. На проволочном крюке покачивается лампа. Тень ходит по брезенту — туда-сюда.

Пахнет травами. Густо, смолисто. Полынь, мята и ещё — горькое, незнакомое. И всё же очень знакомое.

Агнес?

Он повернул голову — и мир поплыл. Стены — не стены. Камни сверху замазаны глиной, местами она отвалилась, виден щебень. Напротив — полка до самого потолка: ряды банок, склянок, пучков. На бумажках — крупный, угловатый почерк. Знакомый почерк. Старухин.

Пол земляной, укрыт циновкой. Лежанка из скрипучих досок. Под головой подушка из тряпья, на табурете — миска и тряпка. От тряпки сладковато пахнет полынью.

Агнес… Но Агнес же умерла.

Он попытался сглотнуть. Поморщился. Во рту было сухо, как в пустыне.

Пустоброд потянулся к миске — и охнул. Плечо прострелила боль, такая, что перед глазами заискрилось. Правая рука слушалась плохо.

В углу кто-то шевельнулся, скрипнула лавка. Пустоброд вскинулся.

— Лежите.

Женщина. В полумраке он не сразу её узнал.

Мария. Мать Лили.

Она подошла, помогла приподняться. Поднесла к губам кружку — другую, не ту, что в миске. Он глотнул — жадно, чуть не захлёбываясь. Вода потекла за ворот рубахи. Чужой рубахи, грубой, в масляных пятнах.

— Медленно, — сказала Мария. — Иначе вырвет.

Он кивнул. Глотнул ещё. Лёг обратно — осторожно, морщась.

Тело слушалось плохо. Но слушалось, как и рука. Ноги тоже чувствуются. Пустоброд попробовал пошевелить пальцами.

— Где я? — Он едва смог разлепить губы.

Мария убрала кружку. Посмотрела — прямо, без улыбки.

— На Дамбе. Где же ещё.

Конечно, на Дамбе. А всё равно — будто под рёбра пнули.

— Сколько?

— Одиннадцать дней.

Одиннадцать.

Гас. Карлос. Рамон. Одиннадцать дней им точно хватило, чтобы закончить начатое.

— Меня искали? Меня могут искать.

Мария покачала головой. Улыбнулась.

— Вы теперь под нашей защитой. Не бойтесь.

Пустоброд закрыл глаза. Когда открыл — Марии уже не было. Только мешковина у входа чуть колыхалась.

Он проспал. И этот день, и весь следующий. Подлодка больше не снилась. Ничего не снилось.

Когда не спал, он пытался думать. Оценивать. Планировать не пытался, тут бы разобраться с тем, что есть.

Что у него есть? Немного. Жизнь есть. Ноющий бок. Чужая одежда, да слушающиеся, вроде, руки и ноги.

А чего не было — так это оружия.

Ни кольта. Ни ножа. Ни лазерника. Даже ботинок — и тех не увидел. Босиком, значит, босиком. Понятненько.

Он попытался сесть — резко, рывком. Плечо вспыхнуло, бок отозвался. Перед глазами поплыли жёлтые круги. Он сполз обратно на подушку, тяжело дыша.

Так. Не торопиться. Поменьше делать, побольше думать.

Хотя о чём думать? Страны у него нет. Армии, гарнизонов тоже. И нет больше штаба. Печати с орлом и звёздами. Коня — и того небось Гас забрал.

Всё забрал, паскуда. Всё. Даже Рамона.

И теперь через Штаты на север пойдёт наркота. Как и раньше, через Энсенаду. В тех самых закрытых контейнерах, что возили по всей Америке «федералы». Один из столпов процветания Харбора. А Нейтан просто не задавал вопросов.

Дону Леандро не отказывают. Дон Леандро своего добился. Пустоброд отказался? Он нашёл других, посговорчивее. Гаса нашёл, через Карлоса. И оказалось, что у них гораздо больше общего, чем у Пустоброда с Рамоном. «Америка». «Департамент шерифа». Генерал, мать его, Эрик Морган. Прохлопавший заговорщиков у себя под носом.

Мелисса пришла вечером, вместе с Флинтом и Марией. Флинт встал в дверях, оттопыривая большими пальцами ремень. Словно сторожил, словно Пустоброд сбежать куда-то мог. Смешно.

Мария ничего не сказала, лишь хлопотала вокруг, опустив глаза. Дала выпить горького. Взбила подушку, поменяла одеяло.

— Как Лили? — тихо спросил Пустоброд. — Джеймс?

— Всё хорошо, не беспокойтесь. Я, пожалуй, пойду?

Последнее она сказала Мелиссе. Так кивнула, посторонилась. И Флинт посторонился, дав Марии выйти.

— Вас оставить? — спросил он.

— Пожалуйста, — кивнула рыжая.

— Не надо, — просипел Пустоброд.

Но Флинт, конечно, не послушал — ушёл.

— Ну давай. — Пустоброд поднялся на локтях, лёг кое-как повыше. — Пляши на костях. Ты же этого хотела?

Мелисса грустно усмехнулась. Присела на старый деревянный табурет.

— Чего я хотела? Чтобы тебя подстрелили? Ты правда решил, что мне от этого легче?

— Ещё бы не легче. Вас со дня на день присоединить собирались. Может, и сейчас собираются, не знаю. Но теперь у них других дел хватает. А я бы точно за вас взялся.

Мелисса пожала плечами.

— Хорошо. Взялся бы — и взялся. Лучше скажи, как себя чувствуешь. Эрик.

— Прекрасно чувствую, — огрызнулся Пустоброд. — Давно так хорошо не было. Съездил в Харбор, облучился, затем схлопотал пулю и лишился всего. Всё, что строил — всё к чертям. А твой день как прошёл?

— Сначала плохо, потом лучше, — очень тихо ответила рыжая. — Когда узнала, что ты на поправку идёшь.

Она изменилась. Повзрослела, что ли. Раньше была огнём: вспыхивала, чуть что, отношения выясняла. А сейчас — как вода журчала. Ручеёк. Спокойно, неторопливо. И спорить с ней не хотелось. Несмотря на всю злость и досаду.

— Как вы меня нашли? — перевёл тему Пустоброд. — Откуда узнали?

— Ты все равно не поверишь.

— Так, а вот это уже интересно. Выкладывай.

— Когда всё случилось, мы ни сном, ни духом. А потом к нам пришёл… человек.

— Что за человек? — Он почувствовал, как холодеет.

— Бомж. Грязный, тощий, в тряпье. Несёт так, что глаза режет. И шепелявый — рот откроет, а там половины зубов нет.

Пустоброд замер.

— Сэмми?

Предчувствие не подвело: Мелисса кивнула.

— Сказал, за валуном на шоссе человек лежит. «Живой, но ненадолго. Забирайте». Сэмми, говорит, видел. Сэмми знает. Так про себя и говорил чудно. Но самое странное знаешь, что? Он не просто так пришёл. Он ко мне пришёл. Так и сказал: «К Мелиссе проводите». Будто знал меня. Понимаешь?

— И вы ему поверили?

— Сначала нет. Флинт вообще гнать хотел — решил, что попрошайка. Я попросила накормить сперва. А он есть не стал. Сказал: «Сэмми потом. Сэмми ждать не может».

— И ушёл?

— Ушёл.

— В какую сторону?

— На запад, по тропе. Я проводила до ворот. И всё. Как и не было.

— Не нагоняли?

— Нагоняли. Потом. Флинт пошёл, Терри с собой прихватил. Два дня прочёсывали тропу, до Дульсуры и обратно. Ничего. Ни костра, ни следов. Как сквозь землю провалился.

— Мелисса.

— Да.

— Если придёт ещё раз — не гоните. И не отпускайте. Накормить, напоить, а сами бегом за мной.

— За тобой, Эрик? Ты сейчас до двери не дойдёшь.

Он усмехнулся. Криво.

— Дойду. Дайте срок.

Мелисса не ответила. Поднялась, оправила платье. У мешковины задержалась, обернулась.

— Спи. Завтра поговорим.

Пустоброд остался в полумраке, с керосинкой над головой. И долго не мог уснуть — всё думал и прислушивался к звукам на улице.

Получается, «Шэмми» его спас. Но как? Плёлся за караваном, пока не увидел перестрелку? Допустим. С трудом, но допустим. Но откуда он знал, к кому идти за помощью? Про Мелиссу — откуда знал?

В этой истории не сходилось ничего. Вот просто — ни-че-го. В конце концов Пустоброд устал думать. Физически устал. Тело ныло, веки стали слипаться.

Он провалился в сон — приятный, тягучий. И последнее, что подумал — про платье Мелиссы.

Красивое платье.

Чистое.

Выстиранное.

Не просто так надетое. Ой, не просто.

***

Он провалялся в койке ещё несколько дней. Мог бы встать раньше, но не хотел: лежал, прислушивался к лаю собак и визгу детей, игравших неподалёку.

На самом деле он не знал, что делать дальше. Страны больше нет. Будущего — тоже. Дамба в опасности, надо уходить. Но в том-то и штука, что уходить некуда. После той, новой жизни, не знал Пустоброд, куда дальше идти. Да и не мог. Словно пуповиной к этой земле прирос.

И всё же он решился. Потому что, если подумать, единственный это вариант. Оставаться на Дамбе — безумие. Идти войной на Гаса — ещё безумнее. Можно, конечно, не высовываться, но Гас — он ведь рано или поздно придёт. Поэтому уходить. Хоть на восток, хоть на север, хоть к чёрту на рога. Собрать одежду, оружие — и вперёд. И быстро, без слёз и прощаний. Как ушёл тогда. Только в этот раз никакой Бо его не остановит.

Он встал пошатываясь. Поискал взглядом одежду. Ничего. Только в углу стоял сундук.

Сундук. Пустоброд подошёл к нему, опустился, а точнее рухнул на пол. Откинул крышку. Чутьё не подвело, его одежда была там, постиранная и заштопанная. Плащ. Штаны. Ботинки.

И даже револьвер. Родной Кольт «Анаконда» сорок пятого калибра. Почему не забрали? Побрезговали? Вряд ли, конечно, что побрезговали. Скорее, не нужен он ни Гасу, ни Рамону. Патроны специфические, найти можно, но непросто. Пустоброд знал — где, они — вряд ли. Барабан на шесть патронов, перезаряжать надо уметь. Стрелять — тоже учиться придётся. Пустоброд с детства учился, отец и учил. И хоть револьвер, в отличие от лазерника, не завещал, Пустоброд всё равно забрал, когда уходил. Плевать он хотел на Джеремайю. Тот один чёрт бы продал или выкинул.

Руки тряслись, в голове помутнело. Но Пустоброд не сдавался, продолжая упорно собираться. Натянул кое-как штаны, накинул плащ, пристегнул кобуру. Часы отцовские надел: хорошо, Рамон не позарился. Фляги нет, плохо — рюкзак остался в фургоне. Лазерник тоже там. Ну и чёрт с ним.

Пустошь учит: надо уметь отпускать. Пришло, ушло — не цепляйся, иначе пропадёшь. Это и вещей касается, и людей, и даже собственной шкуры. Сегодня ты здоров и жизнерадостен, а завтра, нахватавшись «зивертов», блюешь кровью и ждёшь не дождёшься старухи с косой, что от мучений избавит. Поэтому — не держись. Не вспоминай. И не смотри назад. Спасибо, как говорится, этому дому…

— Уходишь?

От неожиданности он пошатнулся и чуть не рухнул на пол, едва успев упереться рукой в утрамбованную землю. Он оглянулся, встал, всё так же пошатываясь. Мелисса стояла в проходе, скрестив на груди руки и чуть склонив голову на бок. И смотрела — не грустно, не осуждая. Задумчиво.

— Ухожу.

Врать он не стал. Зачем, собственно? Ничего такого он не делает, никому и ничем не обязан. В одном могли упрекнуть — спасли, мол, а ты…

Но упрёков не последовало. Вместо этого Мелисса подошла и аккуратно поправила криво сидевший плащ.

— У тебя рубашка выпросталась.

Пустоброд заправил рубаху в штаны, стараясь не дышать. В Пустоши пахнут невкусно, что женщины, что мужчины. Болезнью пахнут. Бедой. Немытым телом. А Мелисса благоухала чем-то травяным, и от этого ещё больше кружилась голова, и лезло в неё всякое непотребное.

Мелисса критически его осмотрела, смахнула с плеча пылинку. Кивнула.

— Вот теперь нормально.

— Я ведь всё равно уйду, — тихо, но упрямо процедил Пустоброд.

Мелисса пожала плечами.

— Знаю. Тебя никто не держит. Как по мне, ты пока не в форме. Но дело твоё. Можем собрать еды. Бесплатно. Можем подбросить. Тебе куда?

— Никуда. Неважно. Бывайте.

Он шагнул к двери, проклиная всё на свете. Себя — за упрямство. Мелиссу — за то, что не вовремя свалилась на голову. Или вовремя? Это как посмотреть. Чутьё подсказывало, что не просто так она здесь оказалась. Хотя какое ему, к дьяволу, дело?

— Постой.

Пустоброд замер в проёме, уже откинув мешковину. Вечер. А он думал, что день.

— Я же сказал: уйду всё равно.

— А я сказала, что не держу, — спокойно ответила девушка. — Просто хотела проводить. Позволишь?

— Валяй.

Прозвучало грубо, но Мелисса не обиделась. Подошла, взяла под локоть, чтобы поддержать. Вроде невысокая, а держит крепко. Прямо даже опереться слегка можно.

Но гордость не позволила опираться. Пустоброд отдёрнул руку, процедил:

— Я сам.

Мелисса спорить не стала — просто тихо пошла рядом. Приятный запах всё так же дразнил. Но Пустоброд держался.

Он бросил на девчонку быстрый взгляд, вновь удивившись произошедшей метаморфозе. Спросил, нехотя, уже жалея:

— Ты какая-то другая.

— Угу.

Она даже не посмотрела, глядела себе под ноги. Пустоброд поморщился. Потёр бок. Остановился.

— Что случилось? — тихо спросил он. — Я имею в виду, с тобой.

— Ничего, — так же тихо ответила рыжая. — Хотя, наверное, ты имеешь в виду Агнес.

— Агнес?

— Агнес многому научила. Пока жива была.

— Это чему же?

— Терпению. Принятию. По капле надо, по чуть-чуть. Словами не объяснить.

Он хотел ответить. Да не успел. Сделав шаг, Мелисса крепко поцеловала его в небритую щёку.

Пустоброд отступил. Вытер щёку ладонью. Нахмурился.

— Ты чего?

— Не уходи. Останься на пару дней, — с тревогой сказала рыжая. — Не пойми неправильно, но… Тебе же плохо. Куда ты так пойдёшь?

— Что ты привязалась? — рявкнул Пустоброд. — Чего прицепилась? Не пара мы, не семья. Никогда ей не будем. Я тогда тебя спас потому, что иначе не мог. И забудь уже это. Проехали!

Он специально это делал. Холодно, с расчётом. Ради неё, между прочим, тоже. Надо поставить перед расставанием точку. И он говорил, продолжая бить в самое больное.

— Ты думаешь, я бы тебя пожалел? Дамбу вашу — пожалел бы? Чёрта с два. Если бы Гас меня не продал, быть вам сейчас под нами. А дружкам твоим у Монтойи на ранчо за три цента вкалывать. И бога благодарить, что не грохнули. За всякие милые шалости вроде комитета.

Мелисса молча выслушала тираду. Её глаза заблестели.

— А тебе не кажется, что всё это не случайно? — только и сказала она.

— Что — не случайно?

Рыжая помолчала. Приобняла себя за плечи.

— Жизнь твоя. Судьба. Я тебя тогда, у Бо, псом обозвала. А сейчас думаю — нет, не пёс ты. Койот. Не рейдер, а самый обычный, пустынный. Всю жизнь один. Никому не веришь. И не веришь, что по-другому может быть. Потому всё так и складывается. Потому построить ничего и не можешь. Всё у тебя рассыпается, рушится. Потому что не умеешь. Не хочешь. Людям поверить — не хочешь.

— Людям? — ощерился Пустоброд. — Это каким? Гасу Монтойе?

— Мне. Марии. Джеймсу. Дамбе. Не все кругом подонки, Эрик. А ты, если принять это не можешь — чем лучше?

Пустоброд открыл рот. Да так и захлопнул. Махнул рукой, отвернулся, и зашагал по тропе — верх по склону.

Он не поворачивался, нет, сэр. В груди и так всё кипело.

Койот: обычный, пустынный, четвероногий. Он — койот. Ну и что же?

Поверить? Дура ты набитая. Поверить… Рамону Пустоброд верил. Людям своим — тем, что в Потреро остались. И чем кончилось? Чем?

Он фыркнул, от злости даже быстрее зашагав. В Пустоши верить — себя не уважать. И не беречь. Поелику скушают за милую душу, только хруст стоять будет. Люди — не койоты. Люди страшнее койотов. Страшнее болячек, страшнее мутантов, которых никто никогда не видел, но все знают, что они есть. Люди спалили мир боеголовками, а потом кинулись убивать и резать. Клерки, строители, школьные учителя… Ещё не одичавшие, ещё вполне себе вменяемые. Творили такое, что не снилось никакому животному.

Был один случай. Давно, на руинах Альбукерке в Нью-Мексико. Сейчас там никого, тогда ещё жили. Банда старшеклассников под руководством тренера, одни из первых рейдеров. Тогда и слова-то такого не знали. Уже после узнали.

До отца дошли слухи: жуткие, отчаянные. Он потемнел лицом, приказал собирать экспедицию. Его с собой отец не взял. И когда вернулся, лишь отмалчивался. Уже много лет спустя рассказал — такое, что кровь в жилах… Рассказал, что творится с людьми, которые забывают, что они люди. И заранее выписывают себе индульгенцию, чтобы выжить, а потом… Потом остаётся только пристрелить их, как бешеных собак, да перевешать на столбах, в назидание остальным. Правда, Альбукерке это не спасло. И Койотов не спасло. Но до того, что творилось в Альбукерке даже Джеремайя не докатился.

Он сплюнул в пыль. Остановился, чтобы перевести дыхание. Койот пустынный? Ну и прекрасно. По крайней мере, не жертва, что сидит и ждёт покорно участи. Кольт с собой, в карманах завалялось немного мелочи. Не пропадёт. Не сгинет. Бывало и похуже.

Усталость. Навалилась — свинцовая, тяжёлая. Но нельзя сдаваться, нельзя оставаться здесь. Он уйдёт, прямо сейчас. Исчезнет, пересидит. Дамбу, Джеремайю, новые, теперь уже не его, нарко-Штаты. Залечь на дно, пока жар не спадёт. А там его забудут. Кому он, правда, сдался?

Поднявшись ещё немного, он с удивлением остановился. Вокруг, на плато стояли дома и домики. Часть построены заново, часть явно перенесены снизу. Людей, правда, не видно. Интересно, куда подевались?

Пустоброд осмотрелся повнимательнее. Пару домов он узнал, их как раз тогда разбирали, когда он на коне гарцевал. На коне… Дур-рак. А Гас в это время плёл заговор, за его спиной сговариваясь с Рамоном. Впрочем, чёрт с ним, с Гасом. Зачем они переносят дома наверх?

И тут до него дошло, зачем. Прямо вот озарило. Пустоброд выматерился. Плюнул ещё раз.

Идиоты. Ну форменные же идиоты!

И главное, вокруг — ни души, только собака побрёхивает. Уже не Гэрин ли пёс? Да, видать, его. Ну точно его, вон и хибара, а заборчик теперь чисто символический. Впрочем, это ничего не меняет. Один хрен — слабоумные.

Давно он так не злился, как сейчас. Что ж ты будешь делать — сначала Бо, теперь эти… И тянуло одновременно — вперёд и назад. Ну не его это проблема, не его!

И всё же он повернул.

Спустился, задыхаясь, по тропинке, прислушиваясь к колотящемуся сердцу. Сейчас он найдёт рыжую. Скажет ей пару ласковых. Дура. Как есть — дура. Это ж надо было такое удумать!

Мелиссы как назло нигде не было. И вообще никого не было. Лишь стрекочут цикады да журчит в грязном русле мутноватый ручеёк. Вымерли они все, что ли? Куда подевались?

Чутьё подсказало идти к луже. Он и пошёл, старательно обходя грязюку. Шёл — и ругался. Матерился, сжимая кулаки. Он скажет своё — и уйдёт к чертям. Пусть дальше выгребают сами.

Вдали послышались голоса. Точнее голос — кто-то говорил. Пустоброд понял, что не ошибся. Прибавил ходу. И вылетел прямо на собрание.

Да, собрание, по-другому и не скажешь. Сидят на брёвнах, у большого костра. Толкуют о чём-то. Точнее, не они толкуют. Они слушают. А толкует какой-то мужик в замызганном рабочем комбинезоне.

Пустоброд остановился. Прислушался. Он не боялся, что его увидят. В спустившихся сумерках видно было плохо.

— …шток целый, — говорил мужик. — Резьба держит. Я вчера наверх лазил, проверял. Если крутить — пойдёт. Створка опустится, сядет на ложе. Если не повело, конечно. А по виду — не повело. Сухо там.

— А штырь? — спросил кто-то.

— Штырь — да. Вбили на совесть. Через маховик в шток, насквозь. Сидит намертво, заржавел. Но вынимать — снаружи, из маховика. Шток не повредить — это главное. День-два, если с толком.

В круге зашелестели голоса. Спокойно — не спорили, уточняли.

— Сколько воды-то наберётся?

— К осени — не знаю. К весне будет. Родники бьют, ручьи идут. Чаша большая, дно держит. Будет вода. Главное, дома успеть перенести. Но мы вроде успеваем.

Пустоброд заиграл желваками.

«Штырь». «К весне будет».

— Со вторника начинаем, — сказал мужик. — Сменами, по двое. И с домами продолжаем, на левый склон, по списку.

В ответ: гомон, согласный.

Пустоброд смотрел на это, и в груди у него горело.

Они что, серьёзно?

Серьёзно. По лицам же видно.

— Спасибо, Диего.

Мелисса поднялась с бревна, улыбнулась. Повернулась к остальным.

— Хотела добавить, что по инструментам всё закрыли. Деньги собрали, всё, что надо, купили. Трос из Кампо — обещают к понедельнику, Хуан съездит и заберёт. Отчёт тоже будет в понедельник, Иветт повесит на доске объявлений. Спасибо, Иветт, я знаю, что это нелегко.

Иветт? Это та, что устроила тогда у лужи скандал? Ну точно — сидит, кивает важно. Карга старая.

— Иветт, если что — Терри вызвался помочь, — продолжала Мелисса. — Считать и писать он пока не умеет, но может подсобить по хозяйству. Спасибо, Терри. Ты нас всех очень выручаешь.

А вон и этот, водовоз чумазый. Привстал аж, лыбу давит. Благостно-то как. Благостно, ёлы-палы!

— Вопросы? — Рыжая улыбнулась, обвела народ взглядом. Тут-то Пустоброд и вмешался. Тут-то и вышел.

— Есть один. — Он шагнул вперёд, в свет от костра. — Если позволите.

Рыжая замешкалась, народ принялся оборачиваться. Загомонил.

Пустоброда шатнуло, ноги ослабели, лоб взмок. Кончился адреналин. Но сдаваться он не собирался.

— Скажите, мисс, что вы планируете делать во-он с ними? — Он указал пальцем на восточный склон, где светилась электрическими огоньками ферма Бо. — И если уж на то пошло, что планируете делать с Континентальными Штатами, ныне захваченными наркокартелем и могущими наложить лапу на ваше хозяйство?

— Припёрся, — буркнул кто-то. — Президент недоделанный.

— Генерал, — поправил Пустоброд. — Если уж мы о титулах.

— Чего тебе надо? — поднялся с места Флинт. — Подлечили — так и вали. Никто не держит.

— Мне что надо? — Пустоброд усмехнулся. — Это что вам надо, я спрашиваю? Дамбу хотите наполнить? Зачем? Вас, идиотов, не трогали, только потому что вы на хрен никому не нужны. Были.

Народ нехорошо загудел. Терри вскочил. Флинт набычился.

— Вы бы, сэр, за языком следили. Сами же тогда сказали. Когда драку здесь устроили.

— А ты что, шерифом заделался? — Пустоброда несло, отчасти от слабости. — Давно ли в рейдерах ходил? А, сэр?

Флинт побледнел. Шагнул к Пустоброду, которого от вечности отделял сейчас один хороший удар.

— Я тебе говорю — вали.

Но тут в дело вмешалась Мелисса.

— Флинт, не надо. — Она шагнула между ними, предостерегающе подняв руку. — Человек нездоров. Ему нужно лечь.

— Мне? Лечь? — расхохотался Пустоброд, хотя ноги уже правда не держали. — Это вас всех скоро положат. Если не уймётесь.

В боку вдруг засаднило — резко, тянуще. Он провёл по рубахе ладонью, поднёс к глазам, поморгал.

Кровь. Липкая, густая. Похоже, шов разошёлся.

— Чёрт. — Он удивлённо посмотрел на Мелиссу. — Какого чёрта, ребята?

Он хотел что-то добавить, но вышло неразборчиво. А потом коленки подогнулись, и Пустоброд принялся заваливаться на песок.

***

Он пришёл в себя на знакомой лежанке. Снаружи дул тёплый ветерок, мешковина чуть колыхалась. Орали кошки — громко, противно, словно гвоздём по стеклу. Но сейчас это не бесило. Сил не было беситься.

Вспомнив вчерашнее, Пустоброд замычал и попытался встать. Не вышло: сердце заколотилось, он рухнул обратно как подкошенный и хрипло задышал, закатив глаза. Кажется, он ненадолго вырубился, придя в себя от влажных прикосновений.

Встревоженная Мария обтирала его лоб влажной тряпкой. Рядом стояла Лили. И Джеймс. И Мелисса.

— Как ты? — спросила рыжая.

— Лучше всех. Когда выписываюсь?

— Вы с ума сошли? — Мария промокнула тряпку в тазике, глянула — серьёзно, озабоченно. — Зачем вы пытались уйти? Вы же могли умереть.

— На кой чёрт я вам сдался? — хрипло закашлялся Пустоброд. — Я враг. Меня гнать надо, а не лечить.

— Вы, прежде всего, — человек, — строго заметила Мария. — И мой пациент. И я запрещаю без моего ведома куда бы то ни было уходить, понятно?

Пустоброд заперхал — до того комично это прозвучало. Но Марии было не до смеха, и он заткнулся.

— Ну хоть ты им скажи, — обратился он к Джеймсу. — Меня могут искать. Чтобы добить. Придут сюда, узнают про ваш план с задвижкой. И понесётся.

Лили подошла к нему, тихо погладила по голове. Пустоброд опешил, глянул растерянно. Девчонка сконфузилась, улыбнулась и выбежала на улицу.

— Ты не злись на неё, — сказал бывший капитан. — Очень, понимаешь, к тебе привязалась. Скучала.

Он вздохнул, сложил руки на толстом животе.

— Тут, видишь, какое дело — мы про задвижку вместе решили. Так что как я им скажу? Если и сам не против был?

— Да что ж вы за остолопы, — жалобно протянул Пустоброд. — На черта вам это сдалось? Водой торговать? Так не дадут же.

— Водой торговать не будем, — твёрдо сказала Мелисса. — Она всем принадлежит. Не нам.

В этот раз платья не было. Вместо него был джинсовый комбинезон, как у Диего. Рыжие волосы стянуты в пучок, лицо — строгое, сосредоточенное. Боевое.

— То есть раздадите всё? — Пустоброд не верил своим ушам. — Вот так возьмёте — и раздадите?

— Всё не раздадим, — покачала головой Мелисса. — А излишки — почему нет? Мы хотим разбить поля, отвести воду на полив. Руки рабочие есть, да и люди приходят. Иные бегут. Вот батраки ваши, к примеру.

Не выдержала-таки. Уязвила. Но Пустоброд реагировать не стал, не до того.

— То есть излишки всё же раздадите?

— Посчитаем, посмотрим. — Мелисса пожала плечами. — Кто сможет, будет немного платить, чтобы покрыть наши расходы. А у кого денег нет — тому бесплатно.

— Ну вы даёте, мисс. — Несмотря на слабость, Пустоброд злорадно ухмыльнулся. — Да любой скажет, что денег нет. А потом вёдрами брать будет, чтобы продавать на ближайшем перекрёстке. Больным продавать, нищим, калекам — втридорога. Вы что, не знаете, какие в Пустоши люди?

— Знаем, — сухо сказала Мелисса. — И будем с этим бороться в меру сил. А ты что предлагаешь? Самим стать такими? Драть втридорога со всех без разбору?

— Я хотел сказать…

Рыжая перебила:

— Ты сказал ровно то, что думал. То, о чём такие, как ты, мечтают. Всё продавать, всех подмять, заставить. Все вы одинаковые. И думаете одинаково.

От неожиданной отповеди Пустоброд опешил. Перевёл взгляд на Марию, словно помощи искал.

Не дождался.

— Мы, пожалуй, пойдём. — Дёрнув мужа за рукав, Мария потащила его за дверь. — Вы тут пока поговорите, да?

«Поговорите». Хорош разговор…

— Ты вчера пришёл, устроил скандал, — чеканила Мелисса. — Оскорбил, обозвал Флинта — за что? Никаких караванов он не грабил, наоборот — сам был караванщиком. А рейдеры у него брата убили. Так что тебе очень повезло, что он сдержался.

— Да плевать мне на твоего Флинта, — рявкнул Пустоброд. — И на посёлок ваш плевать, живите, как хотите. Когда вас придут убивать, — а они придут, — я буду далеко. И криков ваших не услышу. И никто не услышит, особенно те, кому ты водичку раздаривать планируешь!

— А это не ваше дело, мистер Кросс, — холодно ответила Мелисса. — Подлечитесь и можете уходить на все четыре стороны. Но я хочу вас предупредить: люди дальнейших выходок не потерпят. Так что держите себя в руках, если не хотите отправиться в карцер или просто получить по морде.

От злости и досады Пустоброда перекосило.

— Идиотка. Неужели не понимаешь, что нельзя в Пустоши по-другому? Что здесь добреньких не прощают, что их здесь жрут с потрохами? И потом, ты думаешь, Гас простит эту выходку? Будет стоять и смотреть, как вы переманиваете людей, как подрываете рынок? Они придут, понимаешь? Придут. И те же, кому ты хочешь помогать, вас первыми и заложат!

На «идиотку» Мелисса не отреагировала. Лишь вздохнула и немного сникла. Устала, понял Пустоброд. Да так, что еле на ногах держится.

— Слушай, извини…

Но девчонка упрямо мотнула головой.

— Пусть я идиотка. Пусть ничего не понимаю в жизни. Только я тебе одно скажу, Эрик. Даже если нет больше в Пустоши людей, даже если кругом одни уроды, мы так жить не хотим и не будем. Нельзя так жить, понимаешь? Вот ты попробовал, и чем закончилось?

Упрёк достиг цели. Пустоброд вскинулся.

— Меня предали, ясно? Если бы не Гас…

— То был бы другой Гас, вот и всё. Такой, как Монтойя, всегда найдётся. Если условия создать.

— Я отстраивал страну…

— А зачем?

Пустоброд опешил.

— В смысле — зачем? Чтобы жить по-человечески. Чтобы как всё раньше, до Войны этой проклятой.

— До Войны… — эхом отозвалась Мелисса. — До Войны много чего было. Одним — всё, другим ничего. Одни в Бункерах спаслись, а другие сгорели.

— Это ты на что намекаешь? На отца моего? — Пустоброд разозлился. — Может, на меня? Может, лучше, чтобы и я сгорел?

— Прости. Я не подумала. — Мелисса провела ладонью по лбу, опустилась на табурет. — Конечно, ты не виноват. И отец твой тоже. Но только вот… Агнес много чего перед смертью вспоминала. А потом батраки твои с ранчо сбежали. Порассказывали, и прямо один в один. Безработица, банки. Долги. Всё, как тогда. И Гас твой — такой же, как те. Ты страну создавал, а принадлежала она — кому?

— Народу. — Пустоброд снова закашлялся. — Континентальных Федеративных Штатов!

Мелисса грустно улыбнулась.

— Народу? А народ — это кто? Батраки или Монтойя с Карлосом? Пока ты Америку строил, они всё скупили. И предали тебя, скинули. Потому что ты по их правилам играть не хотел.

— Говоришь как красные. Один в один.

— Красный, зелёный — какая разница? Рэй бы обиделся. А я, с тех пор как здесь очутилась, знаешь, что, поняла? Не во флагах дело. Не в гимнах. Главное в том, кому страна принадлежит. Твоя Америка принадлежит Гасу. А Дамба принадлежит всем.

— А когда моя Америка придёт за Дамбой, тогда что?

— Будем сражаться, — спокойно ответила Мелисса. — Благо есть, чем. Вы были в Харборе, мы тоже. И нашли кое-что, спасибо Джеймсу.

Так вот кто вскрыл тайник! Что ж, одной тайной меньше.

— А подлодку вы видели? — Он вперился в Мелиссу тяжёлым взглядом. — Класс «Торнадо», триста боеголовок. Это красные твои сделали. Это из-за них мы сейчас в дерьме по уши. Ты говоришь — какая разница? А в том и разница, что они напали первыми. На нас напали, понимаешь? На страну, которую Рэй с моим отцом защищали. И у них всё так, как у тебя было. Как ни крути — было! Всё общее, всё поровну. И нас они ненавидели, люто. И боялись. Свободы боялись, нашего образа жизни. Того, что один может быть богаче другого. Что у нас Президент, а не генсек, свинцовым задом к стулу приросший. Много чего они боялись, и знали, что мы победим. Иначе не развязали бы Войну из-за поганого островка.

Он говорил — и узнавал слова отца. «Образ жизни». Что-то старое, забытое. С футболом, то бишь «соккером» и ледяной бутылкой «Колы», которую он пил-то раз в жизни и на всю жизнь запомнил.

— Я не знаю, что было тогда, — спокойно ответила Мелисса. — Я знаю, что есть сейчас. А ещё… Мне почему-то кажется, что Агнес была права. Что Война с красными и твои батраки — это всё одно целое, как цепочка. Сегодня ты, завтра гасы, а послезавтра Три дня. Так может, не только в острове дело?

— Убирайся, — еле сдерживаясь, процедил Пустоброд. — И не смей сюда больше соваться, ясно? Я подлечусь и уйду, займёт пару дней. Денег у меня нет, буду должен. Но верну — и за постой, и за лечение. Можешь не волноваться.

— Я не волнуюсь, — покачала головой Мелисса. — Уверена, что ты человек чести. Хочешь уходить — иди, мы не держим. Только если желаешь расплатиться, то лучше отработай. Это моё условие.

— Хорошая попытка, но нет. Придётся взять деньгами.

— А я не приму, — сказала вдруг Мелисса. — Дамба — не примет. Не все деньгами меряется, мистер Кросс. Потому что если деньгами и выгодой — надо было бросить вас на Девяносто четвёртой, на растерзание стервятникам. Разве не так?

— Тогда я просто уйду.

— Уходи, — пожала плечами Мелисса. — Только до конца дней будешь знать, что сбежал, не заплатив.

— Думаешь, меня это остановит?

— Да мне, если честно, всё равно. — Мелисса поднялась с табурета и заново перехватила волосы резинкой. — Своим присутствием ты здесь никого не осчастливишь. Просто Дамба маленькая, и грех сейчас разбрасываться любой помощью. Но повторяю — придётся держать себя в руках. Больше я тебя защищать не стану.

Она ушла, оставив последнее слово за собой. Пустоброд отвернулся к стене, а потом, не выдержав, врезал по ней кулаком.

Глава 14

Глава 14 — На задворках истории

Больше Мелисса не приходила. Не сказать, что Пустоброд расстроился — девчонка изрядно действовала на нервы. И всё же, наверное, где-то в душе ждал. Не столько продолжения разговора, сколько возможности высказать в лицо всё накопившееся.

Заступаться она не будет… Это ещё посмотрим, за кого и перед кем придётся заступаться. Он не пацан, не сопляк какой-нибудь. И за слова свои отвечает. Идиоты они, как ни крути. Идиоты. Во главе со своей рыжей предводительницей.

Он понял, что идёт на поправку именно потому, что мысли о Мелиссе не отпускали. Раньше он проваливался в сон без каких-либо усилий. Сейчас ворочался, думая и изредка бормоча сквозь сжатые зубы. Отработать… Денег она, видите ли, не возьмёт. Сначала он собирался их послать. Вот просто встать — и уйти. Но нехорошо, не по совести. И не в репутации тут дело, вовсе нет. Знал он, понимал прекрасно, что никто никому не расскажет. Тут в другом дело. В чести профессиональной. Он всегда платил по счетам, не раньше, так позже. Потому что нельзя иначе. Ну нельзя! Один раз себе простишь — и всё, и покатишься по наклонной. А в Пустоши скатываться нельзя. Очень быстро переходит… в свободное падение.

А лечение в Пустоши стоит дорого. Всегда стоило. И ничего удивительного тут нет. Во-первых, лекарей толковых не так много. Это повезло ещё, что Мария у Агнес нахваталась, а так бы сидеть Дамбе без помощи, даже зуб больной выдрать некому. Во-вторых, лежачего надо кормить. Обслуживать. Защищать. Лежачий больной — обуза, на которую уходят ценные ресурсы. А уж какой обузой был для Дамбы Пустоброд, даже думать не хотелось. Он бы себя лечить не стал. Подлатал бы немного — и выгнал. Даже не выгнал бы, а передал в руки Штатов. Чтобы не связываться. Чтобы не навлекать.

Штатов… Язык не поворачивался так их называть. При мысли о том, что сейчас творится в его стране, Пустоброд застонал и снова врезал по глиняной стенке. Страшно было — наверное, так. Но не перед Гасом. От бессилия. Сделал его Монтойя. Прожевал и выплюнул. Интересно, давно ли задумал? Наверное, давно. Где-то после Текате, когда денежки потекли в карман, а Пустоброд всё больше забирал власть. И потом, когда случился комитет, а Пустоброд не поддержал и пригрозил. Или чуть после, когда отказался от затеи с Карлосом. Вот тогда, наверное, Монтойя и решился. И примерно тогда же слёг с загадочной болезнью Рамон. Может, конечно, и правда болел. А может — думал, получив выгодное, от которого не смог отказаться, предложение.

Так он и валялся в койке, то ругаясь, то молча, то проваливаясь в сон. Мария приходила регулярно — спрашивала, проверяла, поила какими-то отварами. Лили тоже нет-нет, да заглядывала. Помогала маме с важным видом. Позвякивала склянками, улыбалась. Пустоброд вообще понял, что в Марии ошибался. Поначалу, ещё в Харборе, подумал, что у них с Джеймсом типичный брак по расчёту. Мало ли таких в Пустоши, что смазливую мордашку меняют на безбедную жизнь за стеной. Но сейчас видел — нет, ошибся. И Джеймса она не бросила, и дочурку любила. И молилась всё так же — тихонечко, в углу. Когда думала, что Пустоброд спит.

Вот и в тот вечер он не спал. Лежал, отвернувшись к стене, слушая тихое шептание. Что-то про бога, про Иисуса. «О, благодать, спасён тобой…»

— Мария?

Шёпот прервался. Скрипнула лавка, зазвенели торопливо склянки.

— Мария, послушай…

— Что?

Она ответила не раздражённо, скорее, испуганно. Словно за чем-то неприглядным её застукали. Как Пустоброда в отрочестве — с затёртым до дыр «Хастлером», который отец нашёл под матрасом.

— Надо поговорить. Можно?

Он чувствовал, что идёт сейчас по незнакомой территории. Не умел Пустоброд разговаривать — так вот, по душам. Никудышный он психолог. Не прокачан навык.

Мария не ответила. Он повернулся, глянул. Та отвела глаза.

— Я хотел спросить… — Он выругался про себя. Как пацан, ей-богу. — В общем, чем тут у вас заняться можно?

— А ты что, решил остаться?

Ему показалось, что она обрадовалась. Пришлось разочаровать:

— На время. Вы помогли мне, я — вам. Место у вас, прямо скажем, странное, всё не пойми как устроено. Не хочу в лужу сесть… В прямом и переносном смысле.

Мария задумалась. Машинально поправила склянку на полке.

— Не знаю, с чего начать. Тут и правда немного… непривычно.

— Ну попробуй.

— Ладно. Решает у нас совет. Совет — это все, кто хочет прийти. Не выбранные, никого специально не назначали. Кто пришёл — тот и совет. Голосуют по делам — сколько на что потратить, чем заняться. На ответственные места назначают людей. Ну как назначают — по жребию, на полгода. И зарплату платят. Из общих денег. Казначей тоже по жребию. Сейчас вот Иветт.

— По жребию?

Мария кивнула.

— Да. Я сама сначала не понимала, думала, Мелиссу выберем и всё. А та сказала, что так нельзя. Что когда выбирают, то люди начнут делиться на тех, кто делает и тех, кто управляет. Говорит, это Рэй их научил. А жребий — он как будто перемешивает, не даёт расслоиться. Понимаешь?

— А тебя тоже по жребию?

— Меня — нет. — Мария улыбнулась. — Я же никем не управляю. И потом, врач же не может всё время меняться. Я работаю, мне платят. Не хватает — на совете так и говорю. Пока хватало.

— Ловко. И что, все прямо вот так сразу согласились?

— Да нет, конечно, — пожала плечами Мария. — Никто поначалу Мелиссу не слушал. Она ходила, уговаривала. Что нельзя, мол, так жить. Потом придумала лужу углублять.

— Лужу? Углублять?

— Ага. Раньше ведь как было — кто первый придёт, тому чистая вода и достаётся, а остальным — муть со дна поднимать. Дрались, скандалили. А она знаешь, до чего додумалась? Пришла однажды вечером и стала в луже копаться. Глубже её делать, чтобы меньше воды уходило. Стояла и копала, по колено в грязи. Потом я к ней пришла. Джеймс. Потом Флинт с Терри — все копают. Земли накидали — целый холм, запачкались все по уши. Зато воды больше стало — за ночь набирается. Хватает всем. Только Мелисса на этом не остановилась. Она всех собрала и сказала: раз воды теперь больше, то давайте очередь нормальную сделаем. Каждому поровну, чтобы хватало. И каждый раз с других начинать, чтобы каждый чистой водички набрать мог. Ну ей сразу: а кто следить за этим будет? А она говорит — как кто? Вы и будете. Жребий кинем, раз в неделю меняем. Первому выпало Гэри. Он отнекиваться стал, ругался даже. Но договор есть договор. И ты знаешь, как-то… пошло. Понравилось ему, за порядком следить. И другим тоже понравилось, что свой за ними приглядывает. Ругались, конечно, куда без этого. Я и сама не верила, что так можно. Но когда Гэри через неделю поменяли, все уже привыкли. И никто особо не спорил. Ну а дальше стали везде так делать. Даже как-то само собой получилось. Мелисса говорит, потому и работает, что свои же решают. А если просто кого-то выбрать, он так к месту и прирастёт. Или не он, или следующий. Но прирастёт обязательно. Как гарь на сковородке. Сколько ни чисти, налипает.

— И что, никто не спорил? Что за сказка?

— Да какая сказка, — отмахнулась Мария. — Хватало проблем. Рауль вот, к примеру. Сыр продавать по старым ценам хотел. А что делать, козы-то его. Сидит на этом сыре, с караванщиками торгует, мимо нас. Несправедливо. Флинт злился, силой решить хотел. Мелисса не дала. Сказала: нельзя силой. По-другому надо.

— Интересно, — подобрался Пустоброд. — Как же она этот вопрос решила?

— А очень просто, — Мария улыбнулась. — Водой он пользуется? Пользуется. Животных кто ему лечит, осматривает? Мы с Агнес. Ну, совет ему и насчитал. Плати, мол, сыром, или сам воду ищи. Тот сначала скандалить стал, ругаться. Но ведь если подумать, то всё по справедливости. Он уйти грозился, в Кампо, ему сказали — скатертью дорога. Коз и без тебя найдём кому разводить. Так что он подумал и согласился. Сейчас работает как все — сыр отдаёт, жалованье получает. И всё нужное тоже получает, за это Дамба платит.

— Не может быть. — Пустоброд покачал головой. — Не верю. Вы всё у него отобрали, а он и рад?

— Во-первых, никто ничего не отбирал, — обиделась Мария. — Ему же предложили за деньги, как раньше. А во-вторых — чего ему расстраиваться? Раньше, когда каждый себе, он ночей не спал. Если что с козами, или засуха, или караван не придёт — всё, пиши пропало. Никто не поможет. А сейчас — другое дело. Голодать не будет. Так что это как посмотреть. С одной стороны — можно сказать, что раньше его, а теперь не его. А с другой стороны — что изменилось-то? Работает как раньше, зарабатывает примерно столько же. Никто не суётся, не диктует. Сделает больше — получит больше, излишек караванщикам продадут. Просто раньше он деньгами распоряжался, а теперь Дамба. Иветт. А потом, после Иветт, ещё кто-то. Может, я, может, Гэри, а может, и сам Рауль. И он это знает, потому и не жалуется. Ну, жалуется, конечно, но не сильно.

— А если деньги не ему достанутся? Излишек? Зачем ему работать?

— Может быть, и не достанутся, — согласилась Мария. — Может быть, потом добавят, если стараться будет. У нас не разбогатеешь. Никто не разбогатеет. У меня жалованье ненамного больше его. Это, я понимаю, кому-то не подойдёт. Кто хочет — уходит. У нас Перес ушёл, в Кампо. Сказал — мне тесно. Не поднимешься. Дурачок. Куда в Пустоши подниматься? Куда расти? А вот упасть можно больно. Я после Харбора поняла.

— И никто не схитрит? Не утаит, не продаст налево?

— А куда он денется? Все друг друга знают. Караванщики приезжают на склад, не к нему лично. Захочет обмануть — поймают. Один попробовал — Сомса, охотник. Он тут полгода был. Часть шкур не сдавал, продавал тайком. Флинт поймал. Совет постановил — выгнать.

— Жёстко.

— А что с ним делать? Если оставить — другие так же начнут. Дамба маленькая, нечестных не выдержит. И потом, так же лучше. Это поначалу кажется, что отбирают. А у нас теперь школа есть для детишек, бесплатная. Маленькая, правда, там только читать и писать учат. Но в Харборе бы сказали: город построил, или Нэйтан. А тут мы. И это тебе странно, я знаю. Мне самой было странно. Только люди здесь правда изменились. Наверное, потому, что от них что-то зависит.

Она задумалась. Откинула со лба прядку.

— Если честно, Рауль долго недоволен был. Считал, что ему больше положено. На совете скандалил, грозился ферму спалить и уйти. А Мелисса говорит — давайте я попробую. И отвела его — в школу. Утром. Показала, как детки сыр на завтрак едят. Мордашки лоснятся, хохочут. Его сыр, понимаешь? Проняло нашего Рауля, успокоился. А Мелисса стоит, улыбается. Хитрая.

Пустоброд не понимал. Точнее, понимал, но умом, абстрактно. Не может такого быть, чтобы фермер своё ранчо отдал. Зачем ему работать? Зачем стараться? Тут одно из двух: либо он идиот, либо Мария чего-то недоговаривает. Надо разобраться самому. Хватит валяться на перинах.

— Мне нужна работа. Должок отдать. Вашей Дамбе.

Он закряхтел, привстал на локтях, но Мария ему не дала — подскочила, уложила обратно.

— Даже не думай. Не сейчас. Минимум неделя постельного режима, а там посмотрим.

— Но мне…

— Успеется, — отрезала Мария. — Здесь я врач и я решаю. Это понятно?

Пустоброд с уважением на неё глянул. Лицо твёрдое, губы сжаты. Изменилась она. Сильно. Словно почву под ногами обрела.

— Понятно, мэм. — Он откинулся обратно. — Как скажете, мэм. Командуйте. Мэм.

***

Несмотря на протесты и уговоры, Мария выписала его через десять дней. Напоила последний раз горьким, пощупала зачем-то лоб.

— Здоров? Трудоспособен?

Мария сарказма не поняла, кивнула серьёзно.

— Я выйду, а ты пока переоденься.

Оделся Пустоброд быстро: знал уже, где и что искать. Вышел, щурясь от утреннего света. Вежливо козырнул.

— Спасибо за всё, доктор. Я на столе плату оставил. Немного, но от чистого сердца.

Мария вспыхнула, убежала внутрь. Вернулась, неся в руках серебряный доллар — последний, что у Пустоброда остался.

— Забери. Сию же минуту.

— Не могу, — отступил на шаг Пустоброд. — Это в счёт долга, лекарств и прочего. Не хочешь брать себе — положи в общую кассу. Или как она у вас называется.

Мария замешкалась. Так и стояла с монетой в руках, не зная, куда её девать. Пустоброд это заметил, воспользовался моментом, чтобы ускользнуть. Куда идти — он не знал. Куда-нибудь. Выведет дорога.

Он шёл по узким улочкам, мимо остатков заборов и полуразобранных хибар, мимо огородиков, верстаков, бельевых верёвок и покосившихся сарайчиков. Шёл — и понял вдруг, что изменилось. Не заборы, нет, хотя это тоже, конечно, заметно. Другое изменилось.

Люди.

Раньше их не было видно. У лужи, разве что, да у туда они нехотя ползли. В посёлке их не было, вот что. На улицах. Каждый, набрав воды, юркал обратно, за родной забор. И носа наружу без нужды не казал. А теперь и люди ходят, и даже дети бегают.

Вот бабы у общего кострища, толкут что-то в ступе. Мужик со скобелем строгает бревно. Двое пацанов гонят по тропе козу, перебрасываясь ругательствами на спанглише. Девчонка идёт куда-то — с книжкой и стареньким рюкзаком. С книжкой! В Пустоши! В маленьком, богом забытом поселении, где ещё вчера за воду дрались!

Это у них, в бывших Штатах, школа была. И то платная, и не каждый себе позволить мог. А эта коза-дереза идёт, задрав к солнцу покрытый веснушками нос. И жизни радуется. И не платит за неё никто. Потому что к кого на Дамбе есть деньги на школу? Тут не до жиру, не то, что у него, в несостоявшейся Америке.

При воспоминании о Штатах настроение резко испортилось. Но беда не приходит одна. Девчонка скрылась за поворотом, а из-за него, прямо на Пустоброда вырулил Флинт.

— А… — Губы шерифа искривились в ухмылке. — Доброе утро. Сэр.

С ним был ещё какой-то парень. Они остановились, пристально изучая гостя. Тот, не желая уступать, тоже вперился в них взглядом.

— Я смотрю, вам лучше, генерал? — ехидно поинтересовался Флинт.

Парень тоже ухмыльнулся. Что, мол, съел?

Пустоброда обдало жаром. Ах, вы, гады. Но он сдержался. Улыбнулся вежливо.

— Вашими молитвами, шериф. Ищу работёнку. Не подскажете, нет ли у вас чего?

— Работёнку? Тебе? — Флинт усмехнулся. — Не у меня, генерал. В караулы только своих беру. Тех, кому верю. А тебе у нас веры маловато. Уж не обижайся.

— Я не обижаюсь. — Пустоброд равнодушно развёл руками. — А к вам, сэр, проситься и не думал, где уж. «У вас» — я имел в виду здесь. В поселении. Мне нужны деньги, чтобы расплатиться за лечение.

Флинт усмехнулся, смерил его взглядом.

— Тогда вон. — Он мотнул головой на западный склон. — Там канаву копают. Когда задвижку закроем — тут всё зальёт, вода поднимется и пойдёт через верх к новым полям. Иди туда. Спросишь Хорхе. Это бригадир. Скажешь, я прислал.

— Канава, значит?

— Канава. Если для генерала это ниже достоинства — другой работы нет. То есть, она, конечно, имеется, да не про твою честь, поскольку веры тебе никакой. Поработай, осмотрись. Может, через месяц что поинтереснее сыщется.

Пустоброд молчал. Флинт подошёл, хлопнул по плечу.

— Ну-у, генерал, вы чего это? Лопата — она и для спины польза, и для головы. Удачи.

Он развернулся, пошёл дальше. И тут Пустоброд его окликнул.

— Эй, Флинт. А не пойти бы тебе с твоей канавой?

Флинт дёрнулся, развернулся. Заиграл желваками.

— Что ты сказал?

— Что слышал, — усмехнулся Пустоброд. — Ты здесь не главный, понял? Так что остынь. А работу я и без тебя найду. Хорошего дня. Сэр.

Флинт сузил глаза, потемнел. А Пустоброд коснулся пальцами лба, словно шляпу приподнимал, повернулся и зашагал прочь.

Теперь это стало делом принципа. Доверия ему нет? Показать себя должен? Так он покажет, поработает на совесть. А доказав — хлопнет дверью и уйдёт, не прощаясь. Надолго его запомнят в этом захолустье. Особенно Флинт.

Глупость, конечно. Мальчишество. Из детства ещё тянется, когда отцу доказывал, что не хуже Джеремайи. Ревновал, тяжко было сознавать, что не родной. Что младший брат генералу всё равно ближе. Вот и старался, из кожи вон лез. Бегал, стрелял, учился. Дрался. И со временем втянулся. Понял, что не в Джеремайе дело, а в нём. Что есть в жизни времена, когда хорошенько вложиться надо. Особенно как теперь, когда неясно, что впереди. И оно злит, это «неясно». И надо его продавить, заставить дорогу указать. «Преграда — это путь», так отец говорил. Вот и Дамба — такая же преграда.

Но было ещё кое-что. Холодное, злое. Расчётливое. Он должен отомстить. Монтойе, Рамону, Карлосу — всем. Особенно тем из его людей, кто предал. Кто в своих стрелял. Иначе не генерал он, а каша манная с сиропом. Как отомстить — он ещё не знал. Но точно знал, что отомстит.

Приободрившись, он зашагал веселее, даже засвистел. И сам не заметил, как вырулил на стройку.

Точнее, это была не стройка, скорее, наоборот: разбирали очередную хибару. Вокруг суетились, кто-то стаскивал с крыши проржавевший железный лист. Пустоброд решил, что это знак судьбы. Сунул в рот пальцы, свистнул заливисто.

— Эй, парни. Помощь не требуется?

— Иди, подсоби. Рассвистелся, — раздражённо рявкнули с крыши.

Пыхтя, они еле удерживали на весу тот самый лист. Пустоброд подскочил, принял на себя ношу. Тяжёлый, зараза. Он тут же взмок.

— Аккуратно, аккуратно. Заноси.

Уперев край листа в землю, они принялись аккуратно его тянуть. Те, что на крыше, не удержали — выпустили. Лист грохнул, процарапал краем фасад. Упал, подняв тучу пыли. Строитель плюнул.

— Sonofabitch, парни! Я же сказал!

— Прости, Джонни, — развёл руками парень на крыше. Его взгляд упал на Пустоброда.

— А ты что здесь делаешь?

— Помогаю.

Пустоброд его тоже узнал. Низкий, сутуловатый, только бинта на запястье больше нет. Один из тех, что сбежал от Монтойи. Встретились, значит. Видать и правда судьба.

— Шёл бы ты отсюда.

Пустоброд прищурился. Отряхнул руки.

— А если нет, то что? Выгонишь?

— В чём дело, Мартин? — поинтересовался Джонни. — У тебя с ним дела?

— У нас у всех с ним дела, — прошипел Мартин. — Это этот же… Генерал из Штатов, на коне тут красовался.

Джонни повернулся к Пустоброду. Смерил его взглядом.

— Это ты, что ли, у Марии лежал?

— Я, — не стал спорить Пустоброд. — Я лежал, я же на коне скакал. Только всё в прошлом — свергли меня, скинули. Теперь опять один, без рода, без племени. Ещё и должок за мной числится. Работу вот ищу.

— А ты часом не врёшь? — процедил Мартин.

— С чего бы?

— А с того, что знаем мы, как это у вас делается. Приходит такой, осматривается. Подходы ищет. Потом р-раз — и нет больше поселения. Штаты твои придут и нас сожрут. Ты же такое не раз проворачивал?

— Думаешь, я всё подстроил? — в тон ему ответил Пустоброд. — Изгнанника разыграл, бок себе продырявил, и всё ради вашей Дамбы? Сложновато, не находишь? Подмять вас под себя и попроще можно.

— Я ему не верю. — Переглянувшись с Джонни, Мартин тряхнул головой. — Вот как хотите — не верю. Гнать его надо. Пусть проваливает.

— А крышу ты разбирать будешь? — проворчал Джонни. — Нас тут на всё про всё трое. И четвёртый, я вам скажу, не помешает.

— Но…

— Я решил, — отрезал Джонни. — Он остаётся. Нам нужна помощь, иначе мы весь дом раскурочим. А ты давай, как там тебя?..

— Эрик.

— Очень приятно. — Джонни вытер руку о штаны, протянул. — Я Джонни, это Мартин, а второй, на крыше — Тимми. Нам надо домик этот разобрать, а потом, на склоне — собрать. Перетаскивать не надо, этим другие занимаются. Но сроки поджимают. Так что, возьмёшься?

— Возьмусь. — Пустоброд оглядел хибару. — Но хотелось бы знать, сколько платят. И угол мне ещё нужен.

Джонни покивал.

— Жалованье — пара долларов в месяц. На земляных работах меньше платят. Но харч бесплатно — в столовке бабы кашеварят, не оголодаешь. Койку дадим в бараке, тут недалеко. Старая конюшня, мы её под жильё переделали. Тюфяк, одеяло, стены. Без особых удобств, но крыша над головой будет. Пойдёт?

— Пойдёт.

— Что ещё?

— Переодеться надо. В этом строить не буду, жалко — Пустоброд кивнул на свой плащ.

— А-а. — Джонни почесал затылок. — К Иветт сходи, на склад. У неё рабочее старьё лежит, после ушедших осталось — рубахи, штаны, картуз какой-нибудь. Скажешь, Джонни прислал, для работы если — бесплатно. Если вещи какие, ценности, оружие — ей же сдашь, у неё сейф.

— Понял.

— Лопаты, кирки — за сараем у канавы, сам возьмёшь. Перчатки у Тимми есть, запасные. Через час чтоб был на месте. Вроде всё.

Пустоброд еле сдержался, чтобы не хрюкнуть от смеха. А потом, зайдя за угол, уткнулся лбом в стену и беззвучно, до слёз захохотал. Курьер, прошедший пешком всю Пустошь. Генерал несостоявшейся армии, без пяти минут Отец-основатель разбирает чью-то вонючую хибару на задворках истории. Послать бы их всех, да нельзя. Нельзя! Потому что один в поле не воин. И коли хочешь поквитаться с Гасом, терпи и жди своего шанса.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы он особо терпел или унижался. Все силы уходили на работу. Даже с парнями немного сдружился.

— Хватай… Держи… Заноси!

И он хватал, и держал, и заносил. Потея, матерясь, переругиваясь с Тимми и Мартином. Его поначалу не слушали. Отчитывали. Посылали в хвост и в гриву, грозились уволить и выгнать в Пустошь чуть ли не босиком. Потом отчитывать стал он, и чем дальше, тем чаще. Ругал Мартина за то, что тот гвозди ломал — драл доски ломом без разбору. А каждый гнутый гвоздь — потом не вобьёшь, выбрасывай. А гвозди в Пустоши на деревьях не растут.

Тимми получил за то, что доски в кучу швырял абы как — и хорошие, и гнильё в одну. Потом сортируй заново, время теряй. И за то, что молоток бросал где попало: молоток у Тимми мог пропасть на полчаса, и потом все ждали, пока он найдёт. С Джонни тоже как-то сцепился. Когда Джонни решил, что одну стенку можно не разбирать, а просто опрокинуть. Быстрее же. Пустоброд уперся: упадёт криво, доски попортятся, и ещё, чего доброго, кого-нибудь придавит. Джонни спорил, потом махнул рукой. И всё же запомнил — Пустоброд это видел по взгляду. Не злость, скорее удивление: смотри-ка, не дурак.

К концу второй недели он знал всех в бригаде по родне до третьего колена. Знал, кто как держит инструмент, где халтурит, а где умеет. И они его знали тоже. Не любили — не в этом дело, — но привыкли. А привычка в Пустоши дороже любви.

С Мартином, правда, шло туго.

Тимми и Джонни после первой недели уже звали Пустоброда по имени. Мартин — нет. Бросал «эй» через плечо, или вообще обращался мимо: «скажи там, пусть лом подаст». Ел отдельно. Не плевал — но и не смотрел. Пустоброд видел и не лез.

А потом, как-то в обед, они оказались вдвоём. Тимми ушёл к колодцу, Джонни — за инструментом. Мартин жевал хлеб с луковицей, медленно, мелкими укусами. Передних зубов у него не хватало. Это Пустоброд ещё с коня заметил.

— Что с зубами-то?

Мартин не сразу ответил. Дожевал, сплюнул лушпайки. Ощерился.

— А ты не знаешь?

— Без понятия.

— У Гаса. На ранчо. Вышло так, что выработку я не дал — ну, мне и пояснили. Сеньор Монтойя лично. Сказал — чтоб другим неповадно было. А вы тогда наверху сидели, на веранде. Чай пили. Может, я и кричал, не помню — дальше отрубился.

Пустоброд сцепил зубы.

— Не знал о таком.

— Конечно, не знал. Откуда. Тебя-то Монтойя другим угощал.

Они помолчали. Мартин доел луковицу, отёр губы рукавом. Зыркнул колюче.

— Что смотришь, генерал? Устал? Это тебе не в штабе задницу просиживать. Тут работать надо.

— Ты меня работать не учи, — холодно ответил Пустоброд. — Я такого в Пустоши повидал, что тебе и не снилось.

— Повидал он… — процедил Мартин. — Бедный…

Он хотел встать, но передумал и сел обратно. Глянул снова. И вдруг спросил:

— Знаешь, что я тогда понял?

— Что?

— Что нас в твоих Штатах нет. Совсем. Те, кто на плаву — Гас, ты, шерифы твои — это да, это ваша Америка. А мы — как воздух. Должников не считают. Должник он же не человек. Он — никто. Машинка такая. Деньгозарабатывающая.

— Что ты несёшь? — Пустоброд скривился.

— Нет, ты послушай, мистер Кросс, — завёлся Мартин. — У тебя там всё красиво было: флаг, законы, Конституция. Только не стоит это ни черта, если Гас всем заправляет.

Пустоброд почувствовал, что закипает.

— Монтойя — сволочь, гнида распоследняя. Меня предал, чуть не убил. А парней моих убил. Так что не тебе одному от него досталось.

— Вот в этом-то и проблема, — крякнул Мартин. — Монтойя — не сволочь, он обычный. И далеко не самый плохой, хочу тебе заметить. Он жил себе в Потреро, не тужил. И даже с людьми обращался нормально. А когда пришли деньги, вот тут он и покатился. Тут-то и озверел.

— Да с чего ему звереть? Деньги — это ж хорошо.

— Хорошо-то хорошо, — покачал головой Мартин. — Только это как посмотреть. С деньгами страх приходит, всегда. Страх всё потерять. Вот и Монтойя нас с земли согнал — почему?

— Потому что урод, — процедил Пустоброд. — Вот поэтому.

— А вот и нет. — Мартин поднял палец. — Не гад он, говорю же. Обычный. А с земли нас согнал, потому что конкурентов боялся. Whack-a-mole, слыхал? Игра такая раньше была. Кроты лезут, а ты им по башке молотком. Вот и он нас по башке, чтобы не вылезли. Потому что наверх вскарабкался, а обратно, вниз, уже не хотелось. Так-то.

— Не пойму я тебя. Ты его защищаешь, что ли?

— Ни боже мой, — работяга аж перекрестился. — Просто я когда у него сидел — себя в нём узнал. Страхи свои, грешки. И подумалось мне: а я бы на его месте что делал? И так, мне, знаешь, погано от мыслишки той стало. Ну прямо вот чуть не стошнило. Не лучше я Монтойи, понимаешь? Хотя, конечно, зубы этой паскуде никогда не прощу.

— «Ненавидь игру, не игрока»? — усмехнулся Пустоброд. — Знакомо. Только чего ж ты тогда на меня-то взъелся?

— А того, — очень строго сказал Мартин, — что ты в игру эту играешь. Да не как другие, от нужды, или потому что иначе не умеют, а с азартом, как волчара голодный. Страну, мол, возрожу, флаг повешу. Ты неужели не понимал, что этим всё кончится? Нельзя в Пустоши по-старому, пойми. То, что было — прошло, его уже не вернёшь. Время другое, люди тоже. Озверелые люди-то, друг друга всё скушать норовят. А ты им, такой — ну и ладно, кушайте, только меру знайте. А кто ж сейчас в Пустоши меру знает? Особенно когда большой куш глаза слепит?

— А как надо? Как?! — взорвался Пустоброд. — Плётками пороть, как в Техасе? Или как у вас предлагаешь? Да я даже не пойму, что это такое!

— Да я и сам не пойму, — вздохнул Мартин. — Община, не община, кто кому платит — тоже чёрт разберёшь. Главного нет, всё совет этот решает. Я тоже поначалу метался, босса себе искал. А мне говорят — нет тут боссов, не к кому наниматься. Что, говорят, умеешь? Фермы пока на тебя нет, можешь с домами помочь. Ну я и согласился. Работёнка, конечно, так себе, но платят ничего. И самое странное, что больше попросить всегда можно. Меня Джонни всё на совет таскал, ну я однажды обнаглел, решился. Встаю, такой, и говорю — мол, можно бы нам и побольше платить, работу-то важную делаем. Даже, веришь, принял для храбрости. Ну и вот. Думал, зашикают меня, погонят пинками. Джонни вообще молчит. А бабка эта, Иветт, выслушала. Покивала. Денег, говорит, особо лишних нет, но можем вам премию небольшую выписать. И бумажки достаёт какие-то, рассказывает. Ну, я подумал немного для важности, а потом согласился. Хорошо, говорю, спасибо. Джонни аж обалдел.

— Ты мне скажи, тебе здесь нравится или нет? — в лоб спросил Пустоброд.

Мартин задумался. Пожал плечами.

— Наверное, да. Точно даже. Мы когда с Бенисио сюда сбежали, нам неважно было, лишь бы от Гаса смыться. Бенисио, — это он тебя тогда negrero назвал, — тут не понравилось, он потом на север с караваном ушёл. Тут вообще не всякому нравится, на себя работать не дают особо. Мне тоже нелегко было, тоже думал — уйти, не уйти? Но потом с этой пересёкся, с Мелиссой. Она как почуяла, подошла, разговорила. Ну, я ей всё и выложил. Так, мол, и так, непонятно тут у вас, сложно. А она вздохнула и такая — ну да, сложно. Но это с непривычки. И объяснила, почему тут всё так.

— Дай угадаю. Утопию строит?

Мартин прищурился. Сплюнул. Сказал с расстановкой:

— Ты не обижайся, но мне кажется, ты слегка завидуешь.

Пустоброд хрюкнул.

— Я? С чего бы это?

— А с того, что у себя так не смог. И облажался. Уж прости.

Пустоброд покивал. Развел руками.

— Да, облажался. Хорошо так, по-крупному. Думал, новую жизнь строю, а построил картелю маршрут. Но у меня-то, хоть и старое, зато надёжное. Работало веками и неплохо. А у вас тут… помесь бульдога с носорогом. То ли лает, то ли кудахчет. Того и гляди развалится.

Мартин спорить не стал. Вздохнул.

— Есть такое. Сложно всё, непонятно. Оно, знаешь, в посёлке-то просто, а что будет, если расти начнём? Когда людей море, и каждый на совет не выйдет — что тогда? Не знаю. Может, Мелисса знает, она у нас голова. Но она мне тогда, знаешь, так и сказала. Не должно одной головы быть, которая за всех. Каждый должен решать, пусть даже плохо получается. Всё равно так лучше. Поэтому лично я — за Дамбу. Нигде такого нет, чтобы без главных. Здесь — есть.

— «В Дирхорне нет хозяев»?

Мартин отмахнулся.

— В Дирхорне они были, а у нас и правда нет. Потому что неоткуда взяться, потому что никто чужого в карман не кладёт. Решает совет, а если он кого поставил — так те тоже меняются, и ничего с этим не сделаешь. Вот и выходит, что если я дров наломаю, мне же потом перед соседями отвечать. Какие уж тут хозяева. Рэй это здорово придумал.

Пустоброд сорвал травинку. Пожевал сосредоточенно.

— Так ты говоришь, работает?

— Не веришь — сам посмотри. — Мартин закряхтел, поднялся. — Сегодня совет, Мелисса созывает. Дело у неё какое-то. Придёшь?

Совет. Совет… А может, вот он — шанс? Попытка — она ведь не пытка?

— Приду. — Пустоброд решительно отряхнулся. — Чего ж не прийти. А то сгинете, пропадёте без Отца-основателя. Не прощу себе потом. Ночей спать не буду.

Мартин сначала шутки не понял. Потом хохотнул, улыбнулся щербатым ртом. Протянул руку:

— Мир?

— Мир. — Пустоброд пожал пятерню. — И это… прости, если что. А с Гасом я поквитаюсь.

— Да чёрт с ним, — поморщился Мартин. — Дело прошлое. Только я тебе ещё кое-что скажу, между нами. Ты про себя-то забудь, коли здесь оставаться надумал.

— В смысле?

— В прямом, — тряхнул головой Мартин. — Тут не каждый себе, тут общее. А хочешь иначе — Пустошь большая. Никто не держит. Смекаешь?

— Смекаю. — Пустоброд не отвёл взгляда. — И спасибо. За совет.

Глава 15

Глава 15 — Калеб

На совет Пустоброд пришёл при полном параде. Рабочую одёжу скинул, оделся в привычное. Оружие в кобуре, плащ, ботинки — всё как положено. Даже цирюльника нашёл, чтобы щёки старой бритвой выскоблить. Ну, и постричься. А то оброс уже как дикобраз. «Встречают по одёжке» — так отец говорил. Какой из них — Пустоброд не помнил. Но совет дельный. Правильный. Хочешь, чтобы тебя слушали — надо выглядеть. И в старом мире так было, и в новом не поменялось.

Он специально пришёл пораньше, чтобы не глазели. Сел на переднее бревно, поближе к костру — тот уже весело потрескивал. За костром в этот раз следил Гэри, Пустоброда он, само собой, узнал. Но не сказал ничего, лишь кивнул, да отошёл за дровами.

Вечерело. Потихоньку подтягивался народ. Пустоброд наблюдал лениво, слушая обрывки разговоров. Кто-то замечал его, кто-то нет. Рядом, оживлённо кудахтая, уселись две тётушки. На Пустоброда даже не посмотрели. Тот слегка выдохнул, расслабился. Не кидаются — и ладно.

Он обернулся, провёл по людям взглядом. Заметил Джонни, кивнул Мартину, что уселся подальше от костра. Мелиссы не было, но Пустоброд знал, что она придёт. Ожидания не обманули — рыжая вскоре показалась. Стрельнула глазами, отвернулась, поздоровалась с кем-то. Прошла мимо, встала у костра. Откашлялась, привлекая внимание.

— Всем доброго вечера.

Народ одобрительно загудел. Кто-то даже похлопал. Мелисса слегка зарделась. Подняла ладонь, призывая к порядку.

— Сначала давайте о воде расскажу…

Она заговорила: спокойно, обстоятельно. Про плотину, задвижку, про перенос домов. Что и куда будет идти, по каким каналам, да сколько кубометров. Говорила со знанием дела. Явно вникала, готовилась.

По всему выходило, что воды будет много. Если перекрыть задвижку к осени, то к следующей весне Дамба наполнится на четверть. Этого с лихвой хватит на всё: собственные нужды, полив, даже небольшую торговлю. Торговать планировалось с Дульсурой и Кампо. Остатки — раздавать, кому за деньги, кому и бесплатно.

— По этой теме всё. — Мелисса заложила руки за спину. — Вопросы?

Вопросов особо не было. Джонни поднял руку, отрапортовал о ходе работ. Сроки чуть сдвигались, но не смертельно. Неплохо бы ещё пару людей в бригаду, он просил. Но тут встала Иветт и сказала, что с деньгами сейчас туго, поэтому придётся своими силами. Джонни, сукин сын, сильно не расстроился. Всего у него хватает, Пустоброд-то знал. Но почему бы не попробовать? А вдруг дадут?

Потом встала ещё одна тётушка и сказала, что хибару ей собрали криво. Эту хибару Пустоброд помнил, и помнил, как уговаривал Джонни с ней не спешить. Его тогда, конечно, не послушали. И сейчас он не без злорадства наблюдал, как Джонни вертится ужом перед всем честным людом.

Он ждал. Точнее, выжидал. Когда все уймутся, когда рыжая решит, что тема закрыта. И когда заметил, не спеша поднялся.

— Ещё один вопрос, если позволите. Мэм.

Мелисса удивлённо вскинула брови. Повисла тишина, но Пустоброд не сплоховал. Говорил уважительно, спокойно. Разумно. Он в уме уже не раз репетировал. Чтобы никто прицепиться не мог.

— Я в прошлый раз тут исполнил, вы простите. — Он повернулся к людям, склонил слегка голову. — Но на вопрос свой, всё же, ответа не получил. А хотелось бы понять, каким образом вы… мы планируем обороняться. Вопрос не праздный, вопрос серьёзный. С восточного склона всё видят и в Потреро докладывают. Уверен, у них и здесь свои люди есть.

— Давай, Мелисса. Растолкуй ему! — крикнул кто-то.

Но Мелисса лишь покачала головой.

— Спасибо за вопрос, Эрик, но я за это не отвечаю. Флинт, мне кажется, это по твоей части.

— Да уж по моей, — поднялся с места шериф. — Но хотелось бы заметить, что мы тут каждому встречному отчёт давать не обязаны.

Пустоброд не обиделся и не разозлился. Это он тоже в уме разыгрывал. Поэтому улыбнулся скромно и пропел:

— Ну какой же я встречный? Я тут живу, работаю. Поэтому имею право знать. Разве нет, сэр?

Флинт опешил. Дёрнул челюстью. Но быстро взял себя в руки.

— Планы имеются. Голыми руками нас взять не получится. Есть оружие, люди…

Пустоброд перебил:

— Сколько оружия? Какого? Сколько людей и где они поставлены? Я не просто так интересуюсь. Если сюда придут мои парни, вам придётся туго. Они обучены. Хорошо вооружены — а сейчас картель им ещё подбросит. Поэтому и спрашиваю — как мы планируем, если что, отбиваться?

— Да какое твоё дело? — взорвался Флинт. — Ты кто такой вообще?

Ага. Попался.

— Дело моё простое, — скромно улыбнулся Пустоброд. — Военное. Я знаю, как сражаться, особенно с теми, кого учил. Вы простите, шериф, но вот ваше дело — порядок поддерживать. С армией вы не справитесь. С ней справится только другая армия.

Чутьё не подвело. Он прямо чувствовал, как открывается перед ним, что называется, окно возможностей.

— Я хочу предложить себя на пост генерала. Я был генералом там и справлялся неплохо. Понимаю, что доверия ко мне у вас нет. Но и выбора особого нет тоже. Вы хотите воду? Справедливо. Но за воду надо драться. Гас Монтойя не позволит вам раздавать её бесплатно. Даже продавать не позволит. Гас Монтойя наложит на неё лапу. Потому что вода — это сила. И власть.

— А ты что, нас защитишь? — крикнул кто-то. — Прямо вот обещаешь?

— Обещать не могу, — серьёзно ответил Пустоброд. — Но скажу одно. Я — ваш единственный шанс против Штатов. И я костьми лягу, чтобы не дать Монтойе вас захапать.

— Побожись.

— Слово даю. А под моё слово можно в банке занимать.

Флинт ловил ртом воздух. Народ оживлённо переговаривался. Ещё немного, и Пустоброд бы их дожал. Но всё, конечно же, испортила Мелисса.

— Мне кажется, ты не готов. — Она перевела взгляд на собрание. — Мне кажется, мы пока не можем ему доверять.

Пустоброд смотрел на неё с каменным лицом. Мелисса вздохнула и продолжила мысль:

— Ты привык быть сам за себя. В Пустоши это, может, и правильно, а среди людей подводит. Тебя уже один раз подвело — там, у вас. А здесь по-другому. И ты ещё по-нашему жить не научился.

Как птицу на лету! Пустоброд заскрипел зубами, но сдержался.

— А ты не находишь, что это замкнутый круг? — поинтересовался он. — Вы мне не доверяете, но и шанса себя доказать не даёте. И что же мне делать? Угроза-то серьёзная, согласись.

— Верно! — поддержали из толпы. — Пусть докажет. Тогда можно и генералом.

— Я докажу, только как? Ещё год хибары разбирать? Так вы мне и тогда не поверите. Разве нет?

Мелисса явно колебалась. Пустоброд, как антенна, чуял это колебание нутром.

— Ты всех собрала — зачем? — напирал он. — Дело, говорила, есть. Так, может, я с этим делом помогу? И если помогу — тогда мы к вопросу об армии и вернёмся. Верно, ребята?

Народ ободрительно загудел. Мелисса растерянно озиралась.

— Надо проголосовать…

— Да пусть попробует! — перебили из толпы. — Чего разводить-то?

— Так что за дело? — повторил Пустоброд. — Где оно, дело-то? Ау!

Тут в дальнем ряду поднялись двое. Чернокожий мужчина и белая женщина, оба в запылённых дорожных балахонах. Он в возрасте, она средних лет, но волосы у обоих седые. Пустоброд вскинул руку. Толпа стихла.

— Это по вашу душу мы здесь? — Прозвучало резко, Пустоброд это понял и смягчился. — Пожалуйста, проходите к костру. Не стесняйтесь.

Незнакомцы подошли. Встали нерешительно. Оглянулись.

— Расскажите, — тихо попросила Мелисса. И пояснила: — Они пришли ко мне. Думали, я главная. Я сказала, что решает совет. Тогда они попросили пообщаться с советом.

— Меня зовут Беа. — От волнения голос женщины осип. — Это Лоренсо. Мы пришли из Дульсуры просить у вас о помощи. Мы не знаем, кого ещё просить. Мы вообще не знаем, что делать.

Её глаза заблестели. Она сглотнула, смахнула слезинку. Потом не выдержала — закрыла лицо руками, отвернулась и заплакала.

Лоренсо растерянно её приобнял. Пустоброд сделал жест, и Мелисса, сообразив, метнулась к Беа и повела её к бревну.

— Ничего страшного, — Пустоброд ободряюще улыбнулся. — Говорите. Мы все вас слушаем.

Лоренсо втянул ноздрями воздух. Выдохнул. Провёл рукой по серебристым кучерявым волосам.

— Мы из Дульсуры. Вы знаете, это недалеко. К нам пришла беда. Всё началось с того, что в холмах на севере поселилась Стая.

Стая. Когда так говорят, имеют в виду одичалых. Ай, нехорошо. От этих, если придут, просто так уже не избавиться.

— Года полтора назад, — продолжал Лоренсо, — сначала коровы пропадали, потом люди. Мы не сразу поняли, искали. Одичалые умеют прятаться, когда их мало.

Он кивнул усевшейся напротив Беа. Та уже не рыдала, тянула из жестяной банки успокоительный отвар.

— Мы пытались их прогнать, но ничего не выходило. А потом пришёл он. — Взгляд Лоренсо потяжелел. — Калеб. Поселился у нас, сказал, что поможет. И правда помог. Люди пропадать перестали, одичалые отошли. Мы тогда вопросов не задавали, на радостях чуть мэром его не сделали. Он, наверное, очень хотел, чтобы мэром. Но и без этого справляется.

— Я что-то не пойму, — перебил Пустоброд. — Одичалые ушли, беда-то в чём? Да вы этого Калеба на руках носить должны. Стаю отогнать — ой как непросто.

— В том-то и дело, сэр, — кивнул Лоренсо. — Что носили. А потом он этим воспользовался. Культ основал, или что-то вроде этого. Так и сказал — к природе надо поближе. Потому, мол, с одичалыми и договорился, что язык их понимает. Хвастается, что звери дикие его слушаются. Что боятся его. А сам смотрит… Верите, сэр, он не мигает никогда. И кажется, мы с Беа одни это видим.

— Он школы закрыл, — вмешалась Беа. — Ну как — закрыл, дети туда больше не ходят. Калеб говорит, не нужно это им. Что все беды от того, что человек много думать стал. Вот и бегают весь день — родители-то позволяют. Здоровые, правда, не болеют. Калеб хвастается. Так-то оно так, только что-то он с ними делает. Глаза тупые, говорят всё меньше. — Она всхлипнула. — Дочь моя, Луиза, тоже к ним ушла. Я не отпускала, да она взрослая уже. Не послушала. Я говорю — что ты там нашла? А она молчит, улыбается. Ты, говорит, не поймёшь. А я и правда не понимаю.

— А от нас-то вы чего хотите? — поднялся Мартин. — Всё ж таки Калеб — это ваше дело. Внутреннее. Нет, Стая — это плохо, тут вопросов нет. Но лезть в чужой посёлок — это ж как в чужую семью.

Лоренсо сник. Покивал. Вздохнул.

— Я боялся, что вы так скажете. Ну наше — так наше. Пойдём, Беа.

— Погодите. — Пустоброд отчаянно соображал. — Калеб — дело общее. Сегодня он там, а завтра у нас. Или хотите, чтобы ваши дети тоже… с тупыми глазами? И вообще, — он воодушевился, — нам вместе держаться надо. А я верно понимаю, что если мы Дульсуре поможем, то она нам этого не забудет?

— Да мы, сэр, тогда уже вас на руках носить будем, — в слезах воскликнула Беа. — Вы не смотрите, что мы вдвоём пришли. Много нас, просто Калеб всех запугал. Вот и молчат все, рот открыть боятся. А мы подумали — раз самим ничего не сделать, надо других просить. Унизительно это — просить, уж поверьте. Мы сами свои проблемы всегда решали. Да что поделаешь.

Пустоброда кольнула жалость — редкий, между прочим, случай. Он подошёл к Беа, положил ей руку на плечо.

— Я помогу. Мы поможем.

— Постойте, но решение ещё не принято…

Он прервал Мелиссу укоризненным взглядом. Потом посмотрел на собрание.

— Правильно тут сказали: чего разводить? Я схожу, посмотрю. Пойдёт кто со мной?

— Я тоже пойду, — поднялся с бревна капитан Джеймс. — Только домой схожу, за ружьём. На всякий случай.

Мелисса сделала неопределённый жест. То ли грусть, то ли разочарование. Пустоброд в душе ликовал. Вот это и называется — перехватить инициативу.

— Прямо сейчас никто не пойдёт, — заметил он для порядка. — Ночь на дворе, да и гости устали. Завтра с утра выдвигаемся. Думаю, все согласны.

— Ну, завтра — так завтра, — почесал затылок Джеймс. — Заодно с Марией поговорю.

— Поговори, — кивнул Пустоброд. И, повернувшись к Мелиссе, бросил:

— У нас всё. Можете продолжать.

— У нас тоже всё, — вздохнула девушка. — Разве что кто-то выступить хочет…

Но выступать никто не хотел. Пустоброд, что называется, «украл шоу».

Первым делом он заглянул к Иветт, чтобы забрать из сейфа кольт. У неё же одолжил потрёпанный, но крепкий ещё рюкзак. Рюкзак принёс в оплату наложенного штрафа какой-то залётный караванщик, он потом так и не вернулся. А вещица хорошая, Пустоброду понравилась. Пришлось, правда, тоже оставить залог. Но небольшой, пятьдесят центов. На что была выписана квитанция.

Придя домой, Пустоброд принялся собираться. Он, если честно, немного нервничал, ожидая, что придёт Мелисса и начнёт качать права. Но рыжая, слава богу, не пришла. И, подложив под голову рюкзак, чтобы соседи по «общежитию», чего доброго, не спёрли, Пустоброд провалился в глубокий сон.

Утром он проснулся рано, ещё затемно. Вышел к луже, нетерпеливо попинывая ботинком камешек. Джеймс уже был на месте. Лоренсо и Беа подошли чуть позже.

Двинулись на запад, прямо по Девяносто четвёртой. В эти края Штаты ещё не расползлись, до Дульсуры тоже не дотянулись. Мимо, поскрипывая, то и дело проходили караваны, в том числе и штатовские. Пустоброд не прятался, шёл гордо. Наверняка в Потреро знают, что он жив. Захотят прикончить — один чёрт не убежишь.

Было что-то в этой дорожной лёгкости. Словно собой опять стал, сбросив груз забот и волокиты. Снова есть только он, да дорога. А что впереди — то вскрытие покажет.

К Дульсуре подошли ещё до полудня. Миновали мёртвый посёлок — старую Дульсуру у шоссе. Заросшие хибары, ржавые остовы машин в кустах, столб со знаком, на котором ещё угадывалось «Сан-Диего: 30 миль». Здесь давно никто не жил, только ящерицы да пауки. Оно и понятно: Мексика рядом, а место открытое. А зачем жить на открытом, коли неподалёку, считай, готовая крепость, она же застава Браун-Филд?

Дальше дорога пошла под уклон. Миновали церквушку, потом заброшенное ранчо. На склонах показались козы, между холмами — заборы из жердей и колючки. На одном виднелся бычий череп. На другом — какие-то тряпки. Кто как может — так и украшает. Пустоброд не осуждал.

Ещё милю спустя, на пригорке, показалась и сама застава. Бетонный периметр, ржавые столбы прожекторов, сетка с заплетёнными проволокой дырками. Заржавевшие ворота открыты нараспашку, над ними — лист жести с корявой надписью «ДУЛЬСУРА» от руки.

— Это что, пчёлы?

Сразу за оградой начинались ульи. Десятки выкрашенных в синий, белый и охряной ящичков. Над ульями роились облачка пчёл. Облачка трудолюбиво гудели.

— Дульсура. «Сладость». — Беа впервые за всё время заговорила. — Здесь всегда мёд был. И до Войны, и теперь.

Пустоброд сделал себе пометку. Мёд — это валюта. Лекарство. Деликатес. А ещё мёд — это связи. Не вода, конечно, куда ему. Но тоже весомо. Весьма.

Следом за ульями тянулись низкие казарменные коробки, давно уже обжитые. На крышах сушилось бельё, из труб тянуло дымом. Поодаль возвышалась пожарная станция: ворота открыты, внутри, вместо машин — телеги. Чуть в стороне — длинная серая полоса аэродрома, потрескавшаяся, поросшая травой. На полосе паслись козы. И пчёлы паслись, окучивая пробившиеся сквозь бетон ароматные сорняки.

Место выбрали с умом: забор, обзор, скважины. Погранцы своё дело знали. Обороняться — можно. Брать — тоже можно. Но не штурмом. Штурмом будет тяжеловато.

— Вот там была школа. — Лоренсо кивнул в сторону невысокого сарайчика. — Я там преподавал.

— Вообще, не сказать, что у вас тут как-то плохо, — пробормотал, озираясь, Джеймс. — Посёлок — как посёлок. Даже, вон, пчёлы имеются.

— Здесь-то имеются, — грустно улыбнулась Беа. — А вот там — уже нет. Пойдёмте, я покажу.

Она провела их чуть дальше вдоль стены. Там тоже стояли ульи. Рассохшиеся и заброшенные.

— Джереми у Калеба полгода как, — прокомментировал Лоренсо. — Мы недавно столкнулись. Я спросил — не скучает ли по пчёлам. Он сказал, что нет. Что вообще ни о чём не скучает. Это Джереми-то, который от пчёл всю жизнь не отходил! И взгляд такой же, как у остальных. Пустой и довольный.

— Эй!

Со стороны казарм к ним направлялся человек. Высокий, худой, в потёртой джинсовой рубашке. На груди — потускневшая жестяная звезда, прихваченная проволокой. На бедре — кобура с револьвером. Он шёл размеренно и не спеша. Уверенно шёл.

— Шериф наш, — тихо сказал Лоренсо. — Маркос. Питомец гнезда Калебова. Старого Эктора уломал уйти.

Маркос подошёл, остановился в шаге. Окинул всех взглядом. Он смотрел спокойно, без удивления или любопытства. Словно подсчитывал и записывал.

— Здравствуй, Лоренсо. Здравствуй, Беа.

— Здравствуй, Маркос, — как можно спокойнее ответил Лоренсо.

Беа промолчала.

Шериф повернулся к Пустоброду. Глаза серые, ровные. Не моргнул, пока шёл. Не моргнул и сейчас.

— Меня зовут Маркос. Я тут шериф. Кто вы и зачем пришли?

— Эрик Кросс. С Дамбы. Со мной — капитан Джеймс. Лоренсо и Беа вы знаете. Больше никого.

— С Дамбы. С Дамбой у нас отношений нет. Но люди оттуда заходят. Нам всё равно. Можете остановиться у Беа, у неё дом. Если понадоблюсь — спросите. Меня все знают.

— Спасибо.

— Оружие у вас есть?

— Есть.

— Сдайте.

— Не сдам. — Пустоброд буравил шерифа глазами. — Можете считать, что я официальная делегация. Так что оружие останется при мне. Сэр.

Маркос нахмурился, положил руку на кобуру. Пустоброд не шевельнулся, глядя прямо в глаза. Он догадывался, что в своём праве. Что нет в Дульсуре таких законов. Везде можно хранить оружие. Почти везде, кроме местечек типа Сакраменто. Потому что нет в Пустоши такой власти, чтобы безоружного человека уберечь. Шериф — это хорошо, но и он часто приходит после.

Руку с кобуры Маркос убрал. Помедлил, словно с мыслями собирался. Затем кивнул:

— Окей. Обычно такое не допускается, но раз официальная…

Пустоброд воспользовался заминкой.

— Я хочу увидеть Калеба. Мы хотим. Немедленно.

— Калеб занят, — снова нахмурился Маркос. — Какое у вас к нему дело?

— Важное. Официальное, — напирал Пустоброд. — Если ты нас к нему не отведёшь, он будет недоволен.

— Зачем вам Калеб? — Шериф говорил медленно, словно мысли давались с трудом. — Есть мэр. Есть…

Пустоброд перебил:

— Нам. Нужен. Калеб, — с расстановкой сказал он. — Где он? Я хочу его видеть.

— Он здесь, — раздался чей-то голос. — Вы позвали — и он пришёл.

Лоренсо вздрогнул, Беа посерела. Пустоброд повернулся, стараясь, чтобы не вышло слишком суетливо.

Калеб стоял на пороге хибары. Не нормального, оставшегося от заставы здания, а именно хибары. Высокий, выше Пустоброда на полголовы. Лет сорок, может, больше — лицо неподвижное, без морщин. Длинные сухие волосы, выгоревшие до пепельного, перехвачены сыромятным ремешком. Голый торс, на плечах — линялая холщовая накидка. На поясе — нож. На ногах — ничего.

Он медленно двинулся к ним. Размеренно, плавно, по-кошачьи.

По-звериному.

Пустоброд почувствовал, как на загривке встают волосы. Он знал, видел таких в Пустоши. Тех, кто не считает других за ровню. Тех, для кого люди — только корм.

Калеб подошёл, остановился. Глянул белёсыми, словно выцветшими глазами. Зрачки — узкие, как у кошки на солнце. Джеймс не выдержал — громко икнул.

— Я Калеб. — Голос негромкий, ровный. Как порыкивание наевшегося тигра. — Слышал, вы хотели меня видеть.

— Эрик Кросс. С Дамбы. — Пустоброд взял себя в руки.

Он смотрел, не отрываясь — глаза в глаза. Как зверю, как псу. Было нелегко. Но Калеб, похоже, оценил.

— Знаю. — Он расползся в тёплой улыбке. — Дамбу — знаю.

Он протянул руку.

Пустоброд пожал сухую ладонь. Задержался взглядом на ногтях: длинных, желтоватых, с тёмной кромкой. Нестриженых.

— Эрик Кросс. — Калеб повторил имя так, будто пробовал на вкус. — С Дамбы. Что привело вас ко мне?

— Нас привели Лоренсо и Беа, — медленно ответил Пустоброд. — У них к вам вопросы. У меня, если честно, тоже.

Калеб перевёл взгляд на бывшего учителя. Его зрачки ещё больше сузились.

— Лоренсо. Беа. Я вас люблю. Вы это знаете.

Лоренсо сглотнул. Беа отвернулась.

— Пойдёмте ко мне. — Калеб развёл руками, обращая жест ко всем. — Пообедаем. Поговорим.

— Ну давай, поговорим, — кивнул Пустоброд.

Калеб развернулся, двинулся первым. Шёл всё так же — без спешки, без напряжения. Босые ступни шлёпали по утоптанной земле. Пустоброд машинально тронул кобуру.

— Сэр, вам помочь? — крикнул вслед Маркос.

Калеб, не поворачиваясь, покачал головой.

Хибара изнутри оказалась чище, чем снаружи. Земляной пол утрамбован и подметён. У стен — лежанки из шкур. В центре — низкий стол, доска на чурбаках. На столе — глиняные миски, ложки из рога, кувшин.

В углу, у очага, возилась женщина — молодая, светловолосая, в холщовом платье. К гостям она не обернулась. Так и стояла спиной.

— Садитесь, — Калеб сел первым, по-турецки. — У нас просто.

Расселись вокруг стола. Лоренсо и Беа — рядом, плечом к плечу. Джеймс по правую руку от Пустоброда. Сам Пустоброд сел прямо напротив Калеба.

Женщина принесла котелок. Поставила на стол. Отвела глаза. Калеб взял её за запястье — мягко, почти ласково:

— Спасибо, милая.

«Милая» помедлила, улыбнулась. Потом высвободила руку и скользнула за занавеску.

— Угощайтесь.

В котелке было мясо. Тушёное, тёмное, с травами. Пахло обыкновенно. Хорошо пахло, по правде.

Калеб первым зачерпнул. Пожевал медленно, прикрыв глаза. Улыбнулся.

Пустоброд глянул на Лоренсо. Тот сидел, сложив руки на коленях, не двигаясь. Беа смотрела в стол. Ни он, ни она ложку не взяли.

Он зачерпнул. Понюхал. Положил в рот. Козлятина. Самая обыкновенная, с диким луком и какой-то горьковатой травой — может, шалфей.

— Вкусно?

— Нормально.

— Вы боялись, что мы вас отравим? — Калеб улыбнулся. — Не бойтесь, Эрик. У нас просто. Что в природе есть — то и едим. Что природа разрешает — то и можно.

— Так-то в природе и людей едят.

Калеб не сдержался, хрюкнул.

— Людей? Вы поэтому пришли? Да кто ж людей-то есть станет? Это то немногое, что природа нам запрещает. Много что разрешает, а это — нет. Не должны люди друг друга пожирать. Мало нас осталось. И болезни от этого всякие. А болезни просто так не появляются.

— А что ещё природа запрещает?

— Да больше почти и ничего. — Калеб развёл руками. — В том-то и дело. Это люди себе нагородили: можно, нельзя. От ума. А ум всё врёт, Эрик. Поглядите, куда вас ум довёл.

— Куда?

— Сюда. — Калеб обвёл хибару взглядом. — В пустыню. С козами и пчёлами. Был мир, были города, самолёты — всё уничтожили. Чем? Умом. Человек хотел быть особенным, думал, что выше природы. А сам творил глупость за глупостью, приближая собственную кончину.

Он отложил ложку. Выпрямился, убрал руки со стола.

— Знаете, в чём между нами разница? Вы думаете, что Война — случайность. Что могло быть по-другому. А я говорю, что не могло. Что природа долго терпит, но карает всегда. Вот и нас она покарала. И поделом.

Лоренсо поднял глаза. Сказал — тихо, упрямо и зло:

— За что же она нас покарала? Детей, женщин, стариков? Сколько людей сразу погибло, сколько потом ещё мучилось? Они в чём виноваты? В том, что жили и заботились друг о друге?

— Вот! — поднял палец Калеб. — Заботились. Защищали. Оберегали. Придумали страны, границы, оружие. Власть. А такого в природе быть не должно. Каждый сам за себя. Вот ты, Беа…

Беа вскинулась. Посмотрела затравленно.

Калеб мягко улыбнулся.

— Ты злишься на меня за свою дочь. А знаешь, почему? Потому что решила, что у тебя на неё есть права. Что раз родила — то владеешь. А это не так. Ложь это. Луиза сама себе хозяйка, и так было всегда, с самого рождения. Но у человека есть ум, и ум говорит «ребёнок — это моё». Словно человек — это вещь, которая может принадлежать. А когда ребёнок уходит, человек принимается страдать. Ум его мучает. Нашёптывает: «своё упустил».

Он взял ложку, зачерпнул немного похлёбки.

— Не знаю про вас, а я счастлив, что родился в это время. Что судьба меня наградила Пустошью. Прошлое было безумным. Ревущим, жгущим, грохочущим. Опаляющим. Оно сожрало себя и наконец стало тихо. Ум устыдился, ослабил хватку, увидев, что натворил. Как нашкодивший пацан: молчит, забившись в угол. И пускай молчит вечно, пускай совсем угаснет. Его эпоха прошла. Сейчас пришло наше время.

Беа молчала, её била мелкая, нервная дрожь. Но Лоренсо не сдавался. Не мог он молчать, это было видно.

— Так не может больше продолжаться. Люди не волки и не звери. Человек должен учиться, расти, преодолевать. Должен, понимаешь?

— «Должен», — проворчал Калеб. — «Должен, должен, должен». Вот он, ум в действии. Сначала — забота, потом тирания. Никто. Никому. Ничего. Не должен. И тебя, Лоренсо, тоже никто ни о чём не просил. Это ты решил — мир спасать. А мир уже не спасти, он умирает. И по-старому жить больше нельзя.

— Посёлок наш умирает, — тихо сказал учитель. — Ты хоть это видишь?

— Неправда, — повысил голос Калеб. — Он будет жить. Здесь, в этих холмах, в наших детях и внуках. Сильных, здоровых, свободных. Настоящих!

— Довольно! — взвизгнула, вскакивая, Беа. — Где моя дочь? Что ты с ней сделал, подонок?

Она тяжело, хрипло дышала. Лоренсо схватил её за руку, словно предостерегал.

— Вы бы ей ответили, сэр, — с угрозой сказал Пустоброд. — Нехорошо получается — у матери ребёнка забирать.

Калеб моргнул, сцепил перед лицом пальцы. Ухмыльнулся — недобро. Так что холодок по коже.

— Не читайте мне мораль, мистер Кросс. Не таким, как вы, про «хорошо» и «плохо» речь вести. Люди убивают друг друга уже пятьдесят лет. Режут, грабят, насилуют. И до Войны это было, и после. И зря вы притворяетесь, что интересуетесь судьбой девушки исключительно ради несчастной матери.

Пустоброд молча вытащил кольт. Положил перед собой на столешницу, дулом к хозяину. Медленно взвёл курок.

— Покажи. Ей. Луизу.

Калеб вздохнул, поморщился. Махнул рукой — убери, мол.

— Кричать и пугать ни к чему, вы могли просто прийти и попросить. Луиза свободна, с ней всё хорошо. Пойдёмте, я отведу.

***

Пустоброд думал, что их поведут в Пустошь, к холмам. Но ошибся. Несколько раз свернув, они оказались на краю бывшего аэродрома. Справа в марево уходила серая полоса с остатками разметки. Слева, чуть наискось, примостился старый ангар: облупленные ворота нараспашку, бетонная стоянка отгорожена самодельным забором. Проволока, тряпьё, листы шифера. У низкой калитки Калеб остановился:

— Сюда.

За калиткой был двор. Бетонная площадка, метров двадцать на тридцать. У дальней стены — открытый зев ангара, в нём полумрак и блики света через щели в крыше. По сторонам — низкие стенки служебных пристроек. И в этом загоне, на бетоне, под кое-как разбитым тентом, — сидели они.

Несколько человек возились у длинного стола: разбирали травы, перекладывали в холщовые мешочки, методично, не разговаривая. Дружно подняв глаза, оглядели гостей. Так же, не сговариваясь, продолжили.

— Это… ваши? — спросил Джеймс тихо.

— Мои, — с любовью ответил Калеб. — Только эти ещё несут.

— Что несут?

— Себя. — Калеб приостановился, обернулся через плечо. — Не все могут отпустить. Кому-то трудно. И всё ещё больно. Они с нами, помогают, делают что могут. Но их «я» ещё цепляется. Не получается у них отпустить… свой ум.

— А они хотят?

— Хотят. Все хотят. — Калеб с интересом посмотрел на Джеймса. — Но не у всех получается. Это как петь, все по-разному могут. Кто-то сразу, кто-то долго учится. У кого-то и вовсе не выходит. Тоже ничего страшного.

Он подошёл к одному из сидящих, положил на голову ладонь, что-то тихо произнёс. Тот улыбнулся — глуповато и весело. Показал гордо туго набитый мешочек.

Они двинулись дальше. Беа со всхлипом вздохнула.

— Ну а Маркос? — спросил Пустоброд на ходу. — Шериф ваш. Он, вроде, в себе. Разве нет?

Калеб коротко кивнул:

— Маркос — пока несёт. И будет нести. Кто-то должен идти в старый мир, говорить по-вашему, ходить с вашей звездой. Маркос страдает вдвойне, потому что из тех, кто может отпустить. Каждый день он приносит себя в жертву. И за это я ему благодарен.

Он остановился, развернулся. Его глаза смотрели прямо и серьёзно.

— Самые тяжёлые здесь — это мы с Маркосом. Те, кто стоит у края. Внутри — там тише, там почти не больно. А мы стоим у границы. И это наша работа.

— Где моя дочь? — вскрикнула Беа. — Ты обещал!

— Она здесь. — Калеб указал на ангар. — Заходите.

Пустоброд их заметил сразу, ещё из двора. Беа и Лоренсо — только сейчас.

Человек тридцать. Может, сорок. Они сидели, лежали, бродили. Один сидел у стены на корточках, другой валялся на спине в пыли, третий прислонился к соседу, да так и обмер. На длинной деревянной лежанке — четверо, вповалку, спутавшись руками и ногами, спали или не спали, не разобрать. У дальней стены женщина медленно перебирала пальцами волосы другой.

Зоопарк. Он видел старые фотографии в журналах. «Обезьянник» — так, кажется, это называлось. Только это не обезьяны. А люди.

Воздух был тёплый, плотный, пахнущий несвежим телом. В углу, за лежанкой, двое совокуплялись: «х-ха… х-ха… х-ха». На них никто не смотрел. Они сами ни на кого не смотрели. Сделав дело, парень отвалился, а девушка, полежав, поднялась, села на корточки и закрыла глаза. По её лицу блуждала радостная, туповатая улыбка. Ей было хорошо.

Пустоброд почувствовал, как заломило в висках.

— Они так — всегда? — тихо спросил Джеймс.

— Они так — когда им хочется, — мягко ответил Калеб. — Никто никого не понуждает. Тут каждый делает, что тело просит. И не делает, чего не просит. Это и есть свобода. Ещё не та, что нужно. Не звериная. Но шаг к ней. Скоро я перестану их подкармливать. Скоро отпущу на волю. И тогда слабые умрут, а сильные останутся. Научатся охотиться, дадут потомство. Пустошь примет их как родных детей. Уведёт за собой. Умножит. А старое будет гнить и осыпаться. Дома ещё долго будут ждать людей. Но люди в них больше не вернутся.

Беа стояла, прижав ладонь к губам. Калеб заметил это, усмехнулся.

— Посмотрите, как им хорошо. Никто никого не бьёт. Никто не плачет. Не врёт. Не интригует. Не строит планов и ожиданий. И поэтому нет страдания. У страдания всегда есть основание: «я хотел — и не получил». А здесь не хотят.

— А дети? — тихо спросил Лоренсо. — Мои ученики? Они тоже тут?

Калеб улыбнулся:

— Они в холмах, учатся жить в природе. Охотятся, общаются, метят территорию. Вчера убили первого койота. Они уже счастливы. Они познали Путь.

— Ты монстр, — выдохнула Беа.

— Мама?

От дальней стены отделилась фигура. Молодая женщина, светловолосая, в мешковатом платье. Она с трудом поднялась, придерживая ладонью большой уже живот. Зелёные глаза были прикованы к Беа.

— Луиза? Доченька!

Что-то проступило в лице девушки. Узнавание. Боль. По лицу прошла судорога. Губы дрогнули.

— Мама?..

Но Калеб уже был рядом. Он положил ладонь ей на затылок. Прижал голову к плечу, мягко, без нажима. Что-то зашептал. Это были не слова — низкое горловое гудение, на одной ноте, как голубь в трубе.

Луиза закрыла глаза, её плечи опустились. Спустя секунду лицо разгладилось. Спустя ещё пару мгновений она отняла голову от плеча. Посмотрела на Беа спокойно, словно не узнавала.

— Здравствуйте.

Она вернулась к стене. Уставилась в потолок, разглядывая лоскут неба через прореху в крыше. Улыбнулась — глупо и счастливо. Разве что пузыри не пустила.

Беа закрыла лицо руками. Пошатнулась. Лоренсо поддержал её за локоть.

— Видите? — мягко сказал Калеб. — Ей хорошо. Чуть-чуть всколыхнулась — это бывает. Старое цепляется. Я просто помог отпустить. Без насилия. Без слов. Тело знает, как.

Пустоброд посмотрел на Джеймса. Тот стоял бледный, часто моргая.

Калеб шагнул к нему.

— Тяжело, да? — сказал ласково. — Я вижу. Позволь.

Его ладонь легла на затылок капитана. Калеб прижал его. Зашептал, погладил, словно отец — сына.

Из горла Джеймса вырвался короткий звук — то ли всхлип, то ли вздох. Не страдание уходило — что-то глубже страдания. Сам Джеймс, всё, чем он был — улетучивалось, развеиваясь по Пустоши, словно взметённый ветром песок.

— Так, — шептал Калеб. — Хорошо. Ничего не нести. Ничего не надо.

Джеймс покачнулся. Глянул беспомощно.

— Убери руку.

Пустоброд это не сказал — прорычал. Но Калеб не послушался.

— Зачем? Ему же хорошо.

Пустоброд схватил его за запястье. Сжал до хруста. Попытался выкрутить.

Калеб даже не пошевелился, словно с ребёнком боролся. Отвёл руку, пихнул слегка в грудь, но этого хватило, чтобы Пустоброд отлетел на пару шагов.

— Что ты делаешь, Эрик? Посмотри, что творится вокруг.

А вокруг творилось нехорошее. Люди приходили в себя, вскакивали с лежаков. Кто-то зарычал, кто-то растопырил пальцы и пригнулся, словно готовясь к прыжку.

— Они разорвут вас на части, — спокойно сказал Калеб. — Они не позволят обидеть вожака. Это наш город, уже не ваш. Запомните это хорошенько.

Он убрал руку. Подтолкнул вялого Джеймса к Пустоброду. Оскалился.

— Ты тоже несёшь груз, я же чую. Я был таким же — цеплялся за прошлое. Потерял отца, мать. Жену с дочкой. Бродил по Пустоши. Но там, где другой бы сдох, я прибился к одичалым. Сам, никто меня не заставлял. Я понял, что за ними правда, потому что они нашли силы отпустить и жить по-новому. Встал на их путь. Прошёл его до конца. Я дрался за добычу, за землю, за самок. Поначалу меня чуть не убили, но потом я начал побеждать. В этом сила, Эрик. В этом — суть всей жизни!

Он развёл руками.

— И да, я привёл Стаю сюда. Использовал их, чтобы войти в Дульсуру. Дульсура — первая. Скоро вся обратится в Стаю. Через год — Потреро. Через два — Кампо и Текате. Через десять — ни одного города больше не останется.

Его голос стал тише.

— Не потому, что мы их завоюем, Эрик. А потому что покажем, как можно. И люди примут. Потому что людям тяжело.

Он опустил руки. Сказал проникновенно:

— Ты выберешь тоже. Не сегодня. Потом. Но выберешь. Я чую. Ты тащишь больше, чем тебе под силу. А я ждать умею. Природа не торопится.

— Заткнись, — тихо и страшно сказал Пустоброд. — Заткнись, мать твою.

Калеб усмехнулся. Приобнял подошедшую, страшно ощерившуюся на мать Луизу.

— Мне кажется, вам пора идти. И кстати, не советую распространяться об увиденном. Этим вы только приблизите крах города.

— Я тебя порву. Разберу на запчасти, — процедил Пустоброд. — Я слышал про таких, как ты. Но ты ещё не встречал таких, как я.

Они ушли. Молча. Калитка двора захлопнулась за ними.

За воротами заставы солнце валилось к холмам. Тени от казарменных коробок ложились длинными полосами через пыль. Где-то лаяла собака — протяжно, тоскливо. Словно чуяла. Собаки одичалых не любят.

Беа шла впереди, сгорбленная, маленькая. Лоренсо вёл её под локоть. Джеймс плёлся рядом — глаза мутные, ноги тяжёлые. Не падал, и слава богу. И на четвереньки вроде не встал.

— Туда, — пробормотал Лоренсо, кивая в проулок.

Свернули. Дом у Беа был маленький, глинобитный, пристроенный к старому казарменному корпусу со стороны посёлка. Один из тех домиков, в которые превратились бывшие служебные помещения, когда Дульсура начала прирастать к заставе. Рассохшаяся дверь болталась «на соплях». Над ней — выцветший пучок полыни и нацарапанный углём крест.

Беа толкнула дверь, вошла. И там, внутри, не выдержала. Села на земляной пол, прямо у порога, всхлипнула. А потом не заплакала даже — завыла. Низко, утробно, без слов.

Лоренсо опустился рядом. Положил руку ей на спину. Заговорил тихонько. Пустоброд отвёл взгляд и осмотрелся.

Комната одна, маленькая. Очаг в углу, две лежанки у стен, стол, лавка, ящик с тряпьём. На стене — детский рисунок на выцветшем куске картона: домик, солнце, три фигурки. Луиза, наверное, рисовала.

Луиза…

— Капитан, — сказал Пустоброд тихо. — Сядь.

Джеймс подчинился, опустился на лавку. Уставился в пол. Взъерошил отчаянно волосы, словно вырвать хотел.

— Что это было? — спросил он, не поднимая головы. — Я не помню. То есть — помню, что хорошо. Будто провалился. Ни Марии, ни Лили — ничего. И не хотелось. Понимаешь?

Пустоброд кивнул.

— Ничего страшного. Ты повёлся. Я остановил.

— Я повёлся?

— Легко повестись. Не вини себя.

Джеймс тяжко вздохнул. Снова уронил голову. И долго так сидел.

Беа так и подвывала у порога. Лоренсо молча гладил её по спине.

Ненависть: страшная, тёмная. Наверное, это он сейчас чувствовал. Чтобы успокоиться, Пустоброд вышел наружу, в маленький, прилепившийся к халупе дворик. Забор из жердей, у забора — две тощие козы. Они посмотрели на него, отвернулись. Заблеяли.

Он постоял. Посмотрел на небо. Оно было выгоревшее, бледно-розовое к западу и серое к востоку. Звёзд ещё не было. Только луна виднелась. Крупная, красная. Кровавая.

«Ты выберешь тоже, Эрик».

Он поморщился. Сплюнул в пыль.

«Не выберу. Слышишь, ты?»

Он постоял ещё немного, потом вернулся в дом. Беа уже не рыдала — сидела молча, обхватив себя руками. Лоренсо так от неё и не отходил. Немного оклемавшийся Джеймс разводил в очаге огонь.

Поужинали тем, что было: сухая лепёшка, чёрная фасоль, вода. Беа есть не стала. Лоренсо тоже почти не ел. Джеймс жевал автоматически. Пустоброд ел быстро, по-солдатски.

Тишина стояла, как перед грозой. Душно было. Тревожно. Лишь огонь потрескивал и согревал.

Огонь.

Огонь…

Поев, они легли спать. Беа на одной лежанке, Лоренсо с Джеймсом — на другой. Пустоброд разместился у очага, положив, по старой памяти, подле себя кольт. Ружьё Джеймса пристроил на колени. Приложился к стене затылком, закрыл глаза.

«Ты выберешь тоже, Эрик».

Голос Калеба. Спокойный, ласковый.

«Ты тащишь больше, чем тебе под силу».

— Сволочь, — еле слышно прошептал Пустоброд.

Он повторил это несколько раз — будто заклинание, отгоняющее голос. И постепенно, медленно, Калеб притих. Не ушёл — отступил, чтобы завтра вернуться. И послезавтра. И потом ещё. Калеб ждать умеет.

«Я тоже умею».

На этой ноте, с шорохом ткани и блеянием козы, он провалился в сон.

Сон был чёрный, без сновидений. Пустой и страшный, как глаза Луизы.

***

— Что будем делать? — мрачно спросил капитан Джеймс.

Пустоброд открыл глаза. Потянулся. Проворчал:

— Не спится?

— Какой там… — Джеймс отмахнулся. — Всё этот ирод снится. А хорошо он меня… приласкал.

— Мразь, — выдохнул Пустоброд. — Животное. Зверь.

Он понял, что вокруг ещё темно, а другие спят. Глянул на часы. Доходит три.

Пустоброд приложил палец к губам. Указал глазами на дверь: пошли.

Они вышли в предрассветный сумрак. Закурить бы сейчас, да где взять сигару в этом захолустье. Пустоброд порылся в кармане, достал, вставил в рот спичку. Стиснул челюсти так, что едва не перекусил.

— Я его остановлю.

— Как?

— Не знаю, как. Но остановлю. Мне рассказывали про таких — полулюди, полуодичалые. Но этот страшнее всех. Бешеный пёс. Мутант чёртов.

— Как он это делает, а? — жалобно спросил Джеймс. — Может, правда мутант?

— Я не знаю, кто он, и мне плевать. — Пустоброд ощутил в душе стальную решимость. — Это война, вот что я тебе скажу. Он всё человечество в ошибку природы записал. Меня, тебя, отца — всех. А сам-то куда зовёт? По лианам как мартышки прыгать?

Джеймс огладил бороду. Задумался.

— Я могу помочь? Если хочешь, сгоняю на Дамбу, приведу людей. Я быстро, если что. Одна нога здесь, другая там.

— Нет, брат, — покачал головой Пустоброд. — Это между мной и им. Я разберу этого ублюдка, по кирпичику. Зверь должен сидеть в клетке. Пошли.

— Куда?

— Идём, идём. — Пустоброд отшвырнул спичку. — Работа у нас впереди, много. До кровавых мозолей. Надо его остановить.

До утра они работали. Молча, яростно, не глядя друг на друга. Они знали, что делать. Люди всегда объединяются, когда в деревню приходит хищник.

Двор подожгли следующей ночью. Облили забор, бросили спичку. Полыхнуло знатно, смрадно, вонюче. Спасибо Беа — подсказала, у кого разжиться соляркой, чтобы Калеб не узнал.

Питомцы проснулись мигом. Завыли, зарычали, забегали. Пустоброд выбил калитку, проорал:

— Сюда! Быстрее!

Два раза повторять не пришлось.

Обезумевшая толпа (людей ли?) хлынула через ворота, едва не сбив Пустоброда с ног. Промелькнула Луиза, потом, чуть не на четвереньках, с воем выскочили несколько пацанов. Вчерашние школьники Лоренсо. Двоечниками, поди, были.

Животные боятся огня. Всегда боялись. Человек — единственный, кто его приручил. И потому встал выше животного.

— Лови её! — крикнул Пустоброд Джеймсу.

Догнав Луизу, он схватил её за плечи. Та вывернулась, попыталась укусить. Пустоброд выматерился, намотал на кулак длинные волосы.

— Стоять!

Он рванул — крепко, жестоко. Как поводок рванул или ошейник. Луиза заверещала, дёрнулась. В её взгляде что-то проглянуло.

Пустоброд подтянул её к себе. Сграбастал за загривок, встряхнул, так что у девушки лязгнули зубы.

— С нами пойдёшь, поняла?

Загривок у зверя — место чувствительное, любой собачник подтвердит. С псами работает. Сработало и с дочерью Беа.

— Человеком, стало быть, не нравится? — процедил Пустоброд. — А скотиной — самое оно? Ну вот и пошла в стойло. Давай-давай, шевелись, корова!

Он говорил грубо. И действовал так же. Не из ненависти. Из сострадания.

И снова расчёт сработал. Пройдя футов двадцать, Луиза вдруг остановилась. Всхлипнула. Повернула к ним мокрое лицо.

— Не надо. Пожалуйста.

— Что не надо? — рявкнул Пустоброд, прижимаясь к ней лбом. — Что не надо, я спрашиваю? Ты зверь или человек? Кто ты такая, отвечай! Руку!

Скованная ужасом девушка протянула руку. Пустоброд кивнул Джеймсу, и тот вложил ей в ладонь заранее зажжённый факел.

Луиза забилась, задёргалась. Огонь заплясал, разбрасывая повсюду снопы искр. Но Пустоброд крепко держал ладонь своими пальцами, не давая выпустить факел из руки. Искры обжигали. Больно. Но он не подавал виду. Потому что человек умеет терпеть.

— Держи, я сказал. Держи!

Постепенно дрожь унялась. Пустоброд отнял свою ладонь. Пламя выровнялось.

— Ты зверь или человек? Зверь, или…

— Человек, — тихо сказала девушка. — Я — человек.

— То-то же, — Пустоброд оскалился. — А теперь марш домой. Джеймс проводит. Хотя постой.

Он выхватил нож, схватил Луизу снова. Та побледнела.

— Не надо!

— Не бойся.

Он осторожно разогнул её палец. Кольнул остриём, чтобы выступила кровь. Провёл пальцем по щекам, оставляя две красные полоски.

— Теперь всё. Идите. Ну!

Джеймс не хотел уходить. Но Пустоброд настоял. Он остался один у догорающего двора. Пару подошедших пацанов отогнал дымящейся, обугленной палкой:

— Пошли!

Те завыли, отскочили, снова попытались подойти. Пустоброд достал кольт, выстрелил в воздух. Стая с воем рассеялась. Нет, ребята, далеко вам до одичалых.

А потом он ждал. Ждал, когда придёт их вождь. И по тому, как они осмелели и принялись собираться вокруг, понял, что тот на подходе.

— Эрик!

Калеб вылетел из-за угла: разъярённый, взъерошенный, оскаленный. Кольт снова предостерегающе рявкнул. Калеб встал как вкопанный.

— Я разогнал твою Стаю, — бросил ему в лицо Пустоброд. — И убил твою самку. Луиза же твоя, верно? Это ведь твой ребёнок?

— Ты врёшь, — прорычал Калеб.

Он подошёл поближе, втянул носом воздух. И вдруг завыл: жутко и протяжно. Кровь. Он учуял кровь.

— Что стоишь? — усмехнулся Пустоброд. — Боишься? Да на. Подавись. Мне не жалко.

Он убрал револьвер в кобуру. Снял её. Положил на бетон.

— Теперь не страшно?

Он снял плащ. Рубаху, оставшись голым по пояс. Похрустел шеей. Попрыгал.

— Ну давай, красавчик. Иди сюда.

Калеб взревел, кинулся. Вожак не мог простить нападения на стаю. Вожак понимал, что ему бросили вызов.

Джеб. Снова джеб. Уклон. И тут же апперкот.

Свистнули пальцы, ногти Калеба разодрали левую руку от плеча до предплечья. В ответ в воздухе мелькнула сталь. Калеб рыкнул, схватился за правую ногу, выдирая из мышцы армейский нож.

— Трус.

Пустоброд не ответил.

Вместо этого он развернулся — и побежал.

За спиной раздался рёв. Душераздирающий, удивлённый рёв хищника, у которого из лап уходит жертва. И тут же — топот, сначала ровный, на двух ногах, потом сбивающийся, перемежающийся. Учащающийся.

Калеб не выдержал. Калеб опустился на четвереньки.

Пустоброд это слышал по звуку — шлёпание ладоней, хриплое дыхание и фырканье. И позади, чуть дальше — вой. Стая шла. Но не быстро. Она боялась обогнать вожака. А ещё она боялась Пустоброда.

Он бежал по выбранному курсу — прямо, по взлётной полосе. Ботинки стучали по бетону: пять шагов на вдох, пять шагов на выдох. Отец учил: дыши животом, не грудью. Плечи опусти, кисти не сжимай. И он опустил. Разжал кулаки. Сердце стучало громко, но ровно. Так долго можно бежать.

Он знал дорогу. Он её выбрал. Прошёл по ней, считая шаги и засекая время. Он всё рассчитал. Человек умеет рассчитывать.

Калеб приближался, пыхтел почти в затылок. Он хрипел, рычал, подвывал. Один раз чуть не ухватил за щиколотку — Пустоброд почувствовал, отскочил вбок. Но не упал: выправился, побежал дальше.

«Хорошо идёт. Быстрее, чем я думал».

Но надо бежать. Надо. Кровь Луизы, рана, адреналин от погони. Он уже плохо соображает, а будет ещё хуже. И надо показать. Им всем. Надо сломать. Ножом было бы слишком быстро.

Бетон внезапно кончился. Слева пронеслась арматура, торчащая из лопнувшей плиты. Справа — старая дренажная канава.

А прямо впереди — она.

Пустоброд видел метку — белый камешек, который положил Джеймс. Шесть шагов до неё. Пять. Четыре.

Калеб взревел — он уже догнал, уже почти схватил.

Три. Два.

Пустоброд прыгнул.

Прыгнул сильно, длинно, как через лужу. Приземлился на той стороне, перекатился, вскочил.

Калеб не прыгнул. Точнее, прыгнул — но он шёл на четырёх, в азарте, в скорости, и у зверя на четырёх нет плана прыжка, у зверя есть бросок. Он бросился вперёд всем телом — и попал в аккурат на настил.

Тонкие доски, прикрытые пылью, — треснули. Сухой, короткий хруст. Потом — звук, который ни с чем не спутаешь: глухой, мокрый, окончательный. Словно рубят топором мясо.

Калеб не закричал. Из ямы донеслось одно: длинный, затухающий выдох. Хрип в нём. Потом — тишина.

Пустоброд подошёл к краю.

Калеб лежал на спине. Из его груди торчал ржавый арматурный прут — выломанный из аэродромной плиты, заранее воткнутый в дно и заточенный. Прут вошёл под левую лопатку, прошёл сквозь грудь и вышел чуть ниже ключицы спереди. Накидка пропиталась чёрным. По пруту стекало.

Калеб ещё дышал. Прерывисто, поверхностно. Его пальцы скребли по бетону. Угасающие глаза блуждали.

Пустоброд присел на корточки у края. Втянул носом воздух.

— Ты выбрал, Эрик, — прошептал Калеб. — Выбрал.

Он закашлялся. Плюнул кровавой пеной.

— Ничего я не выбрал, — спокойно ответил Пустоброд. — Я тебя в яму загнал. Это разные вещи.

Калеб пошевелил губами. Может, хотел улыбнуться. Не вышло.

— Лёгких путей искал? — Пустоброд буравил его взглядом. — От всего избавиться? Не ты первый. — Он потрогал разодранную руку, поморщился. — А как звали твою жену? Дочь? Не помнишь?

Калеб попытался что-то сказать. Но выдавил из себя только хрип.

— За какую команду болел отец? — продолжал безжалостный допрос Пустоброд. — Где родилась твоя мать? Когда? Что, не помнишь? Вижу, что не помнишь. Зачем помнить, правда? Если можно вот так — на четвереньках.

Дыхание вожака оборвалось, глаза принялись меркнуть. Калеб уходил, но уходил тяжело. Лицо исказила мука. Похоже, он вспоминал.

— Иди к ним, иди, — прошептал Пустоброд. — А они спросят, почему ты их забыл.

Калеб снова прохрипел. Вздохнул последний раз. И умер.

Всё. Финита. Отбегался. Что на двух, что на четверых. Конец у всех один…

Пустоброд встал. Обернулся. Оглядел кучкующуюся вокруг стаю. Они видели яму, видели вожака, но близко не подходили. Ведь Пустоброд, пусть и один, пах огнём, дымом и кровью. Пах тем, чем может пахнуть только человек. И Стая боялась человека.

Один из них — в шкуре, на четвереньках — взвыл. Длинно, тоскливо. Другие откликнулись: каждый со своего места, по очереди.

Плач. Погребальный. Если вообще это можно так назвать. Ничего. Пусть поплачут. Это полезно. Люди должны уметь плакать.

Пустоброд отряхнулся. Снова пощупал разодранное Калебом плечо.

— Вожака больше нет, — сказал он. — Отныне — я ваш вожак. И вы возвращаетесь, в Дульсуру и в школу. Возвращаетесь к людям. Всем понятно?

Они не ответили, они всё ещё завывали. Но один — самый молодой, мальчишка лет двенадцати, голый, тощий, в саже — поднялся неуверенно с четверенек. Постоял, шатаясь. Потом сделал шаг в сторону поселения.

Со стороны холмов тоже донёсся вой. Далёкий, протяжный, тоскливый. Стая. Настоящая. Почуяли смерть. Ветер донёс.

— Я убил его! — гаркнул холмам Пустоброд. — Убил! Убирайтесь отсюда. Или я убью вас тоже!

В ответ с холмов кто-то пролаял. Снова завыл. Но Пустоброд знал: его услышали.

Покачиваясь, он двинулся обратно, к догорающему двору. Маркоса он увидел издалека, но плевать ему было на Маркоса. Главное, что вещи лежали там же, где он их оставил. Шериф к ним не прикоснулся.

Пустоброд надел рубаху, застегнул пояс с кобурой. Накинул плащ.

— Дай пройти.

Маркос молча посторонился. Опустил взгляд.

— Если ты человек — служи людям, — глухо сказал Пустоброд. — А если зверь — то сдай звезду и вали в холмы. Выбирай. Прямо сейчас.

Маркос сглотнул. Закивал. Глянул подобострастно.

Ничего он не выбрал, просто хозяина нового нашёл. Но это не потому, что зверь. Это и люди такие бывают.

— Я слежу за тобой. Понял? А теперь вали. Чтобы духу твоего здесь не было.

***

Беа благодарила его долго и бессвязно. Перебинтовала, кинулась было целовать, но Пустоброд вежливо отстранился.

Луиза сидела подле матери. Улыбалась, поглаживала живот. Беа тоже его поглаживала. И тоже улыбалась.

— Оставишь? — кивнул на живот Джеймс. — В смысле, будешь воспитывать?

— Оставлю, — тихо ответила девушка. — Мам, ты должна знать, чей это ребёнок.

Она сказала. Беа замерла.

— Мы не можем…

— Мы должны, — отрезала Луиза. — Должны, понимаешь?

— Почему? — вскочила Беа. — Почему мы должны?

— Потому что мы люди. — Луиза словно пробовала слово на вкус. — Люди…

— Она права, — поддержал Лоренсо. — Вовсе не факт, что родится второй Калеб.

— А если родится? — Голос Беа дрожал от негодования. — Что тогда?

— Воспитаем человеком. — Учитель мягко улыбнулся. — Калеб ведь тоже был человеком.

— Тебе легко говорить.

— Я помогу, Беа. Останусь с тобой. Я всегда хотел быть с тобой. Только не знал, как сказать.

Он подошёл к замершей Беа и прижал её к себе. Та расслабилась, всхлипнула. Обмякла.

Любовь пенсионеров. Надо же, какие страсти.

Пустоброд улыбнулся. Джеймс улыбнулся тоже.