Часть I

Часть I

Глава 1

Глава 1 — Пакет

— За мной. Не отставай. Быстрее, Эрик!

Эрик бежал, отчаянно ловя ртом воздух. В боку кололо, сердце колотилось. Чужая рука сжимала маленькую ладошку так, что было больно. Большая, крепкая, надёжная рука.

— Быстрее!

Куда уж быстрее. Он едва успевал перебирать ногами. Казалось, сейчас упадёт.

Камни. Песок. Что-то кололо в ботинке. Эрик не знал. Не понимал. Он вообще ничего не понимал, с того самого момента, как его разбудили. Папа? Где он? Да вот же, впереди, тащит за руку. Или это не он?

Хотелось остановиться. Заплакать. Попроситься на ручки. Но его тянули вперёд, прочь от горы, в долину, где набухало лиловым предрассветное небо.

— Ещё быстрее! Ещё!

Взрыв. Землю тряхнуло так, что Эрик упал и проехался по камням голыми коленками. Его рванули вверх. Потащили, что-то крича. И люди. Откуда вокруг столько людей? Они бегут вместе с ними. А тот, кто тащит Эрика, что-то командует, отрывисто и хрипло.

На мгновение рука выскользнула из чужой ладони. Эрик перевёл дух. Обернулся. И застыл, открыв рот.

Гора была теперь далеко. Гораздо дальше, чем за мгновение до этого. Над ней, ломая и вздыбливая камень, расползалось пепельно-сизое облако в форме гриба. Налетел ветер — горячий, сухой. Швырнул в лицо песком и каменной крошкой. Эрик зажмурился. Закрылся от ветра локтем. А гриб всё разрастался. И тряслась, словно в невыразимой муке, земля.

Эрик хотел закричать. Открыл было рот, но из горла вырвался лишь сдавленный писк. Было жутко. Страшно. Где папа? Гриб уже поглотил собой весь мир. И Эрика поглотил, и ничего там не было, только громко что-то стучало. Сердце? Падающие с неба камни? Но почему так громко?

Почему?

Стук повторился: ещё громче и настойчивее. Распахнув глаза, Пустоброд схватил с тумбочки револьвер и в одних трусах слетел с кровати. Прислушался, взвёл машинально курок. Щелчок. Барабан провернулся.

Стучали в дверь. Не стучали даже — колотили. Так что дребезжали в рассохшихся рамах стёкла, а сама дверь была готова вот-вот сорваться с петель.

Грабители так не стучат. Так ломятся лишь те, кто имеет на это право. Особенно те, кому ты должен. Особенно когда пришла пора возвращать должок.

— Кто? — Спросонья прозвучало глухо и сипло.

— Марти. От Гуннара. Откроешь?

Пустоброд вздохнул. Накинул цепочку на щеколду, приоткрыл — совсем чуть-чуть. Проныра Марти стоял на пороге, привычно пожёвывая спичку. Выцветшие глаза смотрели хитро и нагловато. Ноги в щегольских штиблетах слегка пританцовывали от влажного океанского холода.

— Чего ломишься? — хмуро спросил Пустоброд. — Попозже нельзя? Ночь на дворе.

— Нельзя, — хмыкнул Проныра. — Гуннар сказал — есть разговор. Прямо сейчас. Смекаешь?

Если Гуннар вызывает на разговор, то пойдёшь и среди ночи. Побежишь. Даже если у тебя нет с ним никаких дел. А у Пустоброда дела были. Дела и делишки. Потому что кушать хочется всем. Будь ты хоть трижды стрей.

— Жди здесь, — буркнул Пустоброд.

Марти состроил обиженную физиономию:

— Как, ты даже не пригла…

Пустоброд захлопнул дверь у него перед носом. Проныру он не любил. И никому не верил. Даже Гуннару.

Особенно Гуннару!

Он постоял, прислушиваясь к звукам за дверью. Похоже, Марти пришёл один. Но это ещё ничего не значит.

Одеться. Быстро. Армейские, оливкового цвета штаны, такая же рубашка со стёршейся биркой. Затем портупея. Нож. Кобура с револьвером. Кольт, сорок пятый калибр. Надёжная машинка. Что тогда, на Диком Западе, что сейчас. Потому что разницы больше нет.

Её давно уже нет.

Он проверил барабан револьвера. Сунул оружие в кобуру. Повязал на шею шарф — длинный, песочного цвета. Хорошая защита от холодов. И от песка, если идти южнее. Ещё можно намотать на лицо, чтобы не узнали. Впрочем, здесь, в Бей-Сити, узнают всё равно. Он примелькался. Давно уже примелькался.

Вроде всё. Остаётся лишь плащ. Тяжёлый, длинный, до середины голени. Цвет — что-то между болотным и коричневым. Грубая ткань. Отпоровшаяся, но бережно подлатанная кусками старого одеяла подкладка. Внизу, на правой поле — подпалина от костра. Ещё тогда, когда уходил на север. Чем дальше на север, тем лучше.

Пустоброд надел плащ. Повёл плечами — плащ сел привычно, как вторая кожа. Сколько он в нём прошёл? Сколько ночей спал, завернувшись? Пятнадцать лет? Кажется, да. Хотя плащ был и до этого. Плащ был подарком.

Он вышел на улицу и закрыл за собой дверь. Комната была чужой. И дом чужим. Купленным по случаю у местного забулдыги, но чужим. И хотя Пустоброд прожил здесь пару лет, родным это место так и не стало. У него вообще не было родных мест. Лишь те, где удобно. Безопасно. Где можно отсидеться. Перед тем, как идти дальше.

А в том, что придётся идти, Пустоброд не сомневался. Он чуял это, шестым чувством, словно старый уличный пёс. И сейчас, когда шёл за Марти по сонному Бей-Сити. И до этого, когда Гуннар послал его в Портленд кое за чем.

Плевать. Он всё равно засиделся, а это плохо для стрея. Домой он не вернётся. Ключ выбросит. А всё самое важное несёт на себе. Хотя нет, не всё. Самое главное лежало в другом месте. Два квартала отсюда, за сгоревшей прачечной. Тайник под грудой битого кирпича. В нём — сумка. Которую лучше не хранить дома.

Узкие улочки. Бельевые верёвки. Разбросанные тут и там хибары, построенные из чего придётся. Хибары спят. Лишь кое-где горят окошки ранних пташек. Надеющихся, что бог подаст им даже в этом безумном мире.

Подаст ли? Сомнительно. Пустоброду не подавал, всё приходилось выцарапывать. Рассчитывать на других — глупо. Надеяться на доброту вселенной — тем более. Вселенная не добра. Ей просто нет никакого дела.

Они шли переулками. Марти вёл в обход — мимо задворок, через проходные дворы, вдоль глухих стен складов. С океана повеяло солёным — доки были где-то рядом, но Проныра старательно обходил их стороной.

Пустоброд напрягся, глянул на Марти. В засаду ведёт? Проныра? Смешно. Вон как башкой вертит — боится, что увидят. Видать, приказ был доставить анонимно. А приказы Гуннара принято выполнять.

Поворот. Ещё один. Залив и доки остались позади. Какие-то задворки, Пустоброд здесь ни разу не был. Что за дела?

— Сюда.

Воровато оглянувшись, Марти сунул ключ в висящий на ржавых воротах замок. Потянул на себя створку — немного, лишь чтобы хватило проскользнуть внутрь. Пустоброд зашёл, положив ладонь на револьвер. Зыркнул по сторонам. Ничего, кроме пары проеденных ржавчиной лодок.

— Не дрейфь, — усмехнулся Марти. — Грохнуть можно было и поближе.

Пустоброд не ответил. Он не любил Проныру.

— Заходи.

Марти распахнул дверь покосившегося сарая и сделал приглашающий жест. Внутри стоял стол. И горела аккумуляторная лампа. Лишь немногие в Бей-Сити могли позволить себе такую роскошь. Гуннар Торсен был одним из них.

Пригнувшись, Пустоброд зашёл. Хотел было сесть. Но дорогу преградил набычившийся Медведь: охранник Гуннара метров двух в высоту и столько же, если не больше, в ширину. Он скрестил на груди руки, смотрел молча и исподлобья. Бывший борец, участвовал в подпольных турнирах. Весь в шрамах. Но Пустоброд его не боялся. Он вообще мало кого боялся.

— А, а! — Марти подошёл, протянул руку. — Вы знаете правила, господин шатун.

Пустоброд поморщился. Достал из кобуры кольт, вложил рукоятку в узкую влажную ладонь. Марти повертел оружие. Прицокнул.

— Прелесть, а не пушка. Может, всё же продашь?

— Выйди, — коротко бросил Гуннар. — Медведь, проводи.

Медведь повернулся к Проныре. Глянул свирепо. Марти вскинул руки и выскользнул за дверь.

— Садись, — кивнул Гуннар на пустую скамейку. — Извини что так поздно.

— Ничего.

Гуннар смотрел спокойно. Как всегда. И непонятно, то ли нравишься ты ему, то ли сейчас тебя грохнет. Вот уж кто настоящий Медведь.

Гуннар был стар. Лет шестьдесят, может больше. Широкий, грузный, с короткой седой бородой и тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. Кожаная куртка, вязаный рыбацкий свитер. И руки — большие, узловатые, в шрамах и наколках. Руки человека, который всю жизнь работал. Строил свою маленькую империю. Любой ценой.

Пустоброд немного знал о Гуннаре. Что-то от других, что-то от самого Торсена, размягчённого бутылкой хорошего виски. Тот доверял Пустоброду, особенно после последнего заказа. А доверял Гуннар немногим.

Когда случилась Война, он был ребёнком. Приехал из Норвегии с родителями, посмотреть Америку. Посмотрели. На все деньги. Особенно когда снесло лежавший к востоку Портленд.

Бей-Сити спасло лишь то, что в тот день дул северный ветер. А дальше… отец не выдержал, спился. Связался с бандой, его так и не нашли. Мать тащила на себе сына. Занималась… чем угодно, лишь бы прокормиться. Гуннар про это не говорил, но показывал фотографии высокой стройной блондинки. Всё остальное Пустоброд додумал сам.

А потом мама умерла. Что-то с лёгкими, кто в этом тогда разбирался. Гуннар остался один. Подросток в чужом, полном беженцев, крови и предательства мире. Он понял, что надеяться не на кого. Что надеяться можно лишь на себя. И принялся выгрызать место под тусклым от выбитой в стратосферу пыли солнцем. В этом они с Пустобродом были схожи.

Убивал ли он людей? Убивал. И Пустоброд убивал. Правда, Гуннар убивал больше. Иначе не стать хозяином доков. И одним из хозяев города. Ведь даже сейчас некоторые шипят в спину: чужак, приезжий. А что было тогда, в холодное, голодное первое время?

Пустоброд работал на него третий год. Гуннар платил честно, не обманывал. А потом и вовсе перевёл на зарплату. По меркам Пустоши — почти святой.

Но доверять ему Пустоброд не собирался. Он вообще никому не доверял. Уже пятнадцать лет как.

— Зачем я здесь?

Гуннар многозначительно помолчал. Затем откупорил бутылку и придвинул Пустоброду стакан.

— Выпей.

— Сейчас не стоит.

— Выпей, — с нажимом повторил Гуннар.

Пришлось подчиниться. Виски обжёг рот, стёк жидким огнём по пищеводу. Пустоброд крякнул. В голове приятно зазвенело.

— Мы же здесь не для того, чтобы нажираться?

Гуннар усмехнулся. Помотал седой головой, откинулся на спинку стула. Посмотрел с интересом.

— Ты мне сразу понравился, — сказал он. — Ещё когда тебя в первый раз увидел.

— Это намёк?

Гуннар расхохотался, обнажив крепкие, пожелтевшие от табака зубы. Грохнул кулаком по столу, да так, что звякнула бутылка. Пустоброд не сдержался — тоже улыбнулся. Виски било в голову и приятно согревало.

— Никаких намёков, сынок. — Отсмеявшись, Гуннар глянул прямо в глаза: тяжело и пристально. — Я же могу на тебя положиться, верно?

Пустоброд подобрался. Похоже, пришла пора расплачиваться за оказанное доверие. Что ж, он этого ждал. Такие, как Торсен не приближают к себе просто так. Они вообще ничего просто так не делают.

Он взял бутылку. Налил немного виски, отхлебнул. Напрягаться нет смысла. Теперь уже можно и расслабиться.

— Я слушаю.

— Есть для тебя дело. Большое. Последнее. — Гуннар говорил чётко, с лёгким акцентом. — Доставить пакет. Всё, как ты любишь.

— Почему последнее? — Пустоброд позволил себе натянуто улыбнуться.

Гуннар хмыкнул:

— Потому что за него я отвалю столько, что сможешь уйти на покой. Поселишься хоть на востоке, хоть в Канаде. Или в Мексику подашься, что там от неё осталось. А лучше здесь. Под моей защитой. Мне верные люди не помешают, даже на пенсии.

— Мне не нужна защита.

— Ага. — Гуннар хрюкнул и разлил остатки виски. — Как скажешь.

— Что за пакет?

— Это неважно, — помотал головой Гуннар. — Важно — куда и кому.

— И куда же?

— В Харбор.

— Куда?!

— Харбор, — с расстановкой повторил Гуннар. — Доставишь пакет и вернёшься. Взамен получишь…

Он назвал сумму. В серебряных долларах. Такую, что можно купить Великое озеро и основать там новый город.

— Это больше тысячи миль. На юг, — тихо сказал Пустоброд.

— Я знаю, — кивнул Гуннар. — За это и плачу. А что касается юга… Чего это ты его так боишься?

Пустоброд промолчал. Он понял, что про юг брякнул зря.

— Передашь пакет Чифу. Это у них главный, — принял молчание за согласие Гуннар. — Надо будет дождаться ответа — дождёшься. И доставишь сюда. Нос не совать. Не болтать. Вопросов не задавать. Сделаешь всё быстро — получишь бонус. А ты сделаешь. Больше некому.

— Мне нужны будут деньги. Документы. До Харбора можно только по шоссе. Через Пустошь не вариант.

— Даже тебе? — прищурился Гуннар. — Что же ты за пустоброд такой, если в Пустошь сойти боишься? Мне бы лучше, чтобы ты мимо шоссе топал. Подальше от любопытных.

— Мимо шоссе — это побережье. Фриско, Санта-Барбара, где режут за ботинки. А ещё Лос-Анджелес. Рассказать про Лос-Анджелес?

— А то я не знаю. — Гуннар вынул из куртки бумажный конверт. — Тут хватит, чтобы арендовать свой караван. Но не советую, привлечёт внимание. Впрочем, решай сам. Я в твои дела не лезу.

Пустоброд принял конверт. Машинально пересчитал: старые, довоенные доллары, несколько серебряных монет. Тут хватит. До Харбора и обратно раза три сходить.

— Я согласен.

— Вот и ладушки.

Гуннар протянул Пустоброду широкую лапищу. Задержал, сжал на мгновение руку.

— И не вздумай дурить, сынок. — тихо сказал он. — Найду везде, не спрячешься. А прятаться тебе негде, я знаю. Так что буду ждать.

Пустоброд выдержал тяжёлый взгляд. Кивнул молча. Гуннар выпустил его руку и улыбнулся.

— Пойдёшь прямо сейчас, домой не возвращайся. К утру тебя в городе быть не должно.

На стол лёг пакет, плотно замотанный коричневым скотчем. Пустоброд взял его. Подержал на весу. Тяжёленький.

В углу, под скотчем, тускло блестела сургучная печать. Якорь и волна. Герб Бей-Сити. Чуть ниже выбит номер: 0914.

Пустоброд поднял на Гуннара удивлённый взгляд.

— Откуда?

— Не твоё дело, — отрезал Гуннар. Самодовольно отрезал. И было, отчего.

С такой печатью не досмотрят: официальная корреспонденция. Можно проверить по реестру, запросить подтверждение по радио. Да никто и не будет. Дураков нет — такое подделывать.

Но главное даже не это. Торсен, сукин сын, всё рассчитал. А Пустоброд ещё удивлялся, чего его гоняют по мэрским поручениям. Депеши, запросы, ерунда всякая. Оказывается — не ерунда. Приучал. Чтобы привыкли: ходит человек по делам города, ничего особенного. И если стукнет кто конкурентам, — а им рано или поздно стукнут, — ну, опять Пустоброд с пакетом, обычное дело. А что в пакете — поди разбери. Разве что мэра допрашивать.

— Спасибо, что напоил на дорожку.

— Ничего. В пути развеется, — хохотнул Гуннар. — А теперь брысь. Одна нога здесь, другая там. И через пару месяцев жду с новостями.

Когда Пустоброд вышел, то первым делом забрал у Марти кольт. Пересчитал патроны, сунул оружие в кобуру. Проныра хотел что-то сказать, но Пустоброд сверкнул глазами, и Марти тут же куда-то растворился.

Форт-Хилл, стоянка караванщиков. До него часов двадцать пехом. По бывшему Федеральному-101 на юг, потом по Двадцать второму на восток. Но по шоссе лучше не идти. Легенда — для чужих, а здесь все свои. Увидят ночью на шоссе — языки зачешутся. Так что первые миль двадцать, до Бер-Крик, придётся продираться через леса. А дальше уже можно светить физиономией.

Всё это он додумывал машинально, уже сворачивая к тайнику. За ним не следили — своё дело Пустоброд знал крепко. Да и не будет сейчас никто следить. Гуннар голову оторвёт.

Гуннар… Аккуратно разбирая кирпичи, Пустоброд снова и снова проигрывал в голове разговор. Пакет. Посылка. Вернуться и доложить.

Заплатит Гуннар или нет? Другой бы точно кинул. Проще прикопать курьера где-нибудь в Пустоши, чем отваливать жирный кусок, да ещё серебром. Но Гуннар — не другой. И дело тут явно непростое.

Под кирпичами показалась крышка деревянного ящика. Внутри лежал армейский рюкзак. На вид неказистый, потёртый. Но таких сейчас не найти.

Пустоброд достал рюкзак. Открыл, проверил пожитки. Консервы, галеты, фляги — по пути надо наполнить и напиться, чистая вода в Пустоши роскошь. Пенициллин с востока, срок ещё вроде не вышел. Коробок спичек, бинты, иголка с ниткой. Немного довоенных стимуляторов, если придётся отрываться от погони.

Но было в рюкзаке ещё кое-что. Обтекаемое, чёрное, с удобной рукоятью и выбитой на корпусе гравировкой. И спрятанное хорошо: в тайнике, под двойным дном.

Тайник — работа мастера, кучу денег стоил. Швы не видно, толщину не прощупать. За пятнадцать лет ни один досмотрщик не нашёл. Да и не искали особо: по местным маршрутам стража не зверствует. Проверят документы, глянут на оружие — и машут рукой. Рыться в чужих вещах — это работать. А работать никому неохота.

Вроде, всё. Можно идти. За домом Гуннар обещал присмотреть. А по возвращении можно купить новый, у озера. Подальше от города и от людей.

Пустоброд усмехнулся таким мыслям. Старость — не радость, это точно. А с другой стороны, идти ведь и правда больше некуда. Разве что в Мексику бежать, или в Канаду. Но как бежать в Канаду, когда здесь могила отца? И где-то на юге — брат. Пусть дурной, заплутавший. Но брат. Семья. Единственная, что у Пустоброда осталась.

Пустоброд резко застегнул рюкзак. Взвалил на лопатки привычную тяжесть, проверил, подтянул лямки. Ничего не бренчит, не звенит. Всё готово к походу. Длинной в тысячу миль.

Давненько он так далеко не забирался. Последние пару лет всё больше шарил по окрестностям, выискивая для Гуннара довоенные диковинки. Последний заказ вообще удивил: надо было найти карты побережья. Течения, глубины, всё, что можно. Пришлось тащиться в Асторию, рыться в руинах лоцманской станции. И в Портленде полазить, точнее в том, что от него осталось. Мрачное там место, хуже Фриско. Зато в руинах порта сыскалось недостающее.

Двадцать часов. Леса. Днём — жара, ночью — сырая, пробирающая до костей промозглость. Дальше, правда, должно быть полегче — если сложится с попутными караванами.

Старость. Полегче захотелось. Пустоброд тряхнул головой, выпятил немного челюсть. Он всегда шёл трудностям навстречу. Даже уходя всё дальше и дальше на север.

Обманет Гуннар или нет — плевать. Даже если обманет — ну, значит, отмучился. Что ему, Пустоброду в этом мире искать? На что надеяться? А сейчас… сейчас важно сделать первый шаг. Пройти дорогу до конца. И неважно, что будет потом.

Пустоброд вздохнул. Снова проверил лямки. Посмотрел прощальным взглядом на всё так же спящий город. И зашагал узкими улочками к южным воротам.

Глава 2

Глава 2 — Дорога на юг

До Форт-Хилла он добрался без приключений, если не считать беженцев в Бер-Крик. Грязные, оборванные, Пустоброд думал — южане, а оказалось, что аж с Манхеттена. Что у них случилось, Пустоброд так и не понял. То ли война, то ли мор. На востоке, если крупные города не считать, хреново. Вот и снялись всей деревней, подались куда глаза глядят. Одна только проблема: заняты давно места. А пришлые не нужны никому, одни проблемы от пришлых. Шериф им так и сказал: мол, в Канаду идите. Там места полно, селись — не хочу. Только в Канаду никому неохота. Холодно там, и людей почти не осталось. Потому и прутся все на запад. Будто им мёдом намазано.

Пустоброд не стал с ними общаться — протиснулся к колодцу, наполнил флягу. Какой-то мужик преградил дорогу, заговорил: быстро, отрывисто. Изо рта у него воняло, как из помойки. Пустоброд отодвинул мужика в сторону и молча двинулся дальше. Не его проблема. Пускай шериф разбирается.

Нужный караван обнаружился на удивление быстро. Прямёхонько до Салема, без остановок. Кони крепкие, молодые. Повозки всего две. Охрана: пара парней с ружьями и мужик постарше с ржавым автоматом. Немного, но для севера нормально. Южнее такую охрану на смех поднимут.

Хозяин каравана, сухой жилистый мужик по имени Бен, оглядел Пустоброда с ног до головы. Задержался взглядом на кольте. На плаще.

— До Салема, говоришь?

— До Салема.

— Серебром?

Пустоброд молча выложил пару монет. Бен взял их, кивнул. Вопросов больше не было.

— Вон на той поедешь. — Он указал на заднюю повозку: крытый латаным брезентом фургон на скрипучих деревянных колёсах.

— Сколько ехать?

— Дня два-три. Сегодня до Уилламины, заночуем там. Завтра через Даллас до Салема. Если без приключений.

— А что, случаются приключения?

Бен вздохнул. Понизил голос.

— Всякое бывает. Пошаливают. Говорят, это пришлые. Так что как повезёт.

— Мне надо в Салем, — твёрдо сказал Пустоброд. — Безо всяких «как повезёт». Если надо — помогу отбиться, но тогда с тебя скидка. А не согласен — гони назад монеты.

— Ладно, ладно, — вскинул руки Бен. — Будет тебе Салем. Это я так…

Он ещё раз оглядел Пустоброда. Уже по-другому — с уважением. И ушёл куда-то по своим делам.

Пустоброд забрался в фургон сразу. Нечего светиться, даже здесь. Знакомых рож он, правда, не видел. Но это не значит, что в Форт-Хилл не занесло из Бей-Сити кого-то из любопытных.

В фургоне уже сидели двое: баба средних лет с корзиной и тощий парень, похожий на мелкого торговца. Остальное место занимали мешки и ящики. Пахло солёной рыбой и чем-то кислым.

Пустоброд кивнул попутчикам, устроился в углу. Разговаривать не хотелось.

Тронулись чуть позже. Зацокали копыта, заскрипели по камням колёса. Вздохнув, баба вытащила из корзины завёрнутый в промасленную бумагу сэндвич. Парень достал пару очищенных яиц.

— Угощайтесь, — нехотя предложил он.

Пустоброд покачал головой. Он был не голоден, да даже если бы и был… Брать еду у случайных попутчиков — надо быть идиотом. Особенно если ты курьер с посылкой. Особенно с такой.

Мысли крутились вокруг загадочного пакета. Открывать его, конечно, никто не собирается. Но ведь и думать про содержимое не запрещено. Тем более когда скучно и нечего делать.

Считается, что курьеры не задают вопросов. Пустоброд и не задавал, просто любил поупражнять мозги. Это полезно: и для мозгов, и для шкуры. Иные посылки ведут прямо в могилу, и примеров на своём веку он видел предостаточно.

Что он везёт в Харбор? Не наркоту же. За наркоту там вешают. И на севере вешают. Много курьеров на том погорело, особенно тех, кто не задавал вопросов. А Пустоброд задавал. И сейчас задаёт. Такая привычка. Неявно связанная с долголетием.

Он перевернулся на другой бок, лицом к стенке. Сощурился, сосредоточенно размышляя.

Пакет предназначен самому Чифу, главе городского совета. Потом должен последовать ответ, из чего вытекает, что в пакете какое-то послание. Какое? Чёрт его знает. Возможно, деньги. Или драгоценности. За это голову не снимут. Но и не погладят, если что-то пойдёт не так.

Бред. Зачем Чифу деньги? Харбор сам кому хочешь ссудить может, торговля с Мексикой идёт будь здоров. Нет, тут что-то другое. Что-то важное. Достаточно важное, чтобы вызвать к себе среди ночи. И, кстати, почему среди ночи? От кого прятался всемогущий Гуннар в ржавом сарае на окраине доков?

Пустоброд нахмурился, закусил губу. Что-то большое затеял господин Торсен. Потому и скрывался: не иначе, от глаз конкурентов. Потому и приблизил к себе опытного «стрея»: бродягу, излазившего Пустошь вдоль и поперёк. А затем отправил к тигру в пасть, а точнее — в Портленд за картами.

Карты. На черта ему карты? В Портленде почитай с самой Войны не живут. Даже в Канаде живут: вдоль южной границы. А в Портленде — нет. Потому что дурные слухи про него ходят. И люди пропадают. Пустоброд и сам, когда там шарился, чуял спиной чей-то взгляд. Следили за ним. Ненавязчиво, но внимательно. Кто — чёрт его знает, он так и не понял. Но спал на всякий случай только хорошо заперевшись: в заброшенных, пропавших пылью домах на сохранившихся окраинах. А ведь там ещё и радиация, нехилая. Пятьдесят лет прошло, а она толком не спала.

За тот поход он выкатил Гуннару внушительный счёт — и это плюсом к зарплате. Был уверен, что Торсен его пошлёт. Но он не послал — оплатил, как миленький. И даже на чай оставил.

А были и другие походы, за довоенными побрякушками и золотом. Где искать, иногда подсказывал Торсен. Часто — нет. И тогда приходилось искать самому, в чём Пустоброд был мастер. Он искал. И находил. То, чего другие найти не могли. Например, старые книги. Журналы. Оружие. Ещё — кое-как действующие лекарства.

Много по Пустоши припрятано на чёрный день. И вот день тот настал, и даже прошёл, а ценности так и остались в земле. Некому их выкопать, некому вспомнить: истлели давно хозяева. А дети их, если остались, дай бог, чтобы умели читать. Да что читать? Друг друга не едят — и ладно.

Так зачем, всё же, Торсену карты? И не лежат ли они, часом, в посылке? Как часть некоего заманчивого предложения. Несомого в Харбор одним не очень далёким курьером.

Пустоброд похолодел. Сглотнул. Вспомнил снова увесистый пакет. Прикинул.

Если там лежат карты, то там может лежать и золото. Как аванс. Демонстрация доброй воли. У Торсена есть чем торговать, но нет флота. А у Харбора он есть: надёжные ещё, довоенные корабли, которые вполне могут дойти вдоль берега до Бей-Сити. И тогда Торсен срывает куш, подминает под себя доки и весь город. Да что город — он и окрестности подомнёт, вплоть до Салема. Торговля с Харбором — это же мечта! А других нормальных доков на побережье не сыскать.

А ведь есть ещё Край. «Викинги». Север Канады, Аляска: свирепые, холодные места. Но есть там и плюсы. Много плюсов. Нефть, золото, рыба, лес. Про то, правда, только слухи ходят, на юг эти ребята почти не спускаются. Может, и правильно. Только вот с помощью Харбора Торсен может дотянуться и до них.

Пустоброд не удержался и тихонько присвистнул. Серьёзная заварилась каша, а он, выходит, в самой гуще. И если всё так, то его могут искать. И тогда нужно быстрее добраться до Харбора. И постараться вернуться оттуда живым.

Может, конечно, ерунда. Фантазия. Только отчего Торсен отправил именно его? А не передал пакет с надёжным караваном? И потом, есть ведь радио. Плохонькое, хрипящее, но есть. Короткое сообщение можно передать, не из Бей-Сити, так из Салема. Можно, но… нельзя. И значит Пустоброд всё понял верно.

Есть в происходящем, впрочем, и хорошее. Когда такие масштабы, Торсен точно не будет мелочиться. Заплатит, как и обещал. А если всё пойдёт хорошо, даже пристроит к новому делу. Почему бы и нет? Пустоброд его ни разу не подводил. А надёжных людей нынче мало. Не на Марти же Проныру, в самом деле, полагаться!

Копыта лошадей зацокали по растрескавшемуся асфальту. Двадцать вторая, старая Орегонская трасса. Теперь по ней до Уилламины. И в Даллас придётся заглянуть — там, вроде, в Войну не долбануло. Скукотища, конечно. Но что делать. Всё лучше, чем тащиться пешком.

Пустоброд вынул флягу. Отхлебнул. Затем подложил под голову рюкзак: хитро, чтобы если потянут, сразу вскочить. Закрыл глаза. Вспомнил ещё раз Гуннара. И заснул.

Он проснулся уже под вечер, когда караван не спеша втягивался на стоянку. Мимо проплыла деревянная вывеска на двух почерневших от времени столбах. Красные буквы на тёмном фоне выцвели и облупились: «Willamina High School». И ниже, помельче: «Elementary Complex».

Старшая и младшая школы. Тогда, до Войны, детей учили долго — лет десять, а то и больше. Читать, писать, считать. Историю, географию. Всякую ерунду, которая теперь никому не нужна. Впрочем, читать и считать по-прежнему полезно. Особенно считать. Особенно деньги.

Фургон выкатил на старую парковку — широкую асфальтовую площадку, всю в трещинах и выбоинах. Кое-где асфальт провалился, обнажив песок и щебень. Пророс травой и упрямыми кустиками.

Выцветшая жёлтая разметка ещё угадывалась — ровные линии, когда-то отмечавшие места для машин. Теперь вместо машин стояли телеги и фургоны, а между ними бродили расседланные лошади.

Пустоброд выбрался наружу, разминая затёкшую шею. Огляделся.

Школа была длинная, приземистая, из тёмно-красного кирпича. Широкие окна забиты где досками, где листами ржавой жести. Крыша местами просела. Но место обжитое: у входа дымила полевая кухня, сновали люди — не то охранники, не то местные.

— Располагайся, — подошёл к нему Бен. — Можешь ночевать в фургоне, или в школе, если места есть. Двадцать центов за ночь, приличная койка. Правда, говорят, клопы покусывают.

— Нет уж, я лучше здесь.

Клопов Пустоброд не боялся. Вот клещей, особенно крестовиков — боялся, потому как заразу разносят. Чужих глаз, опять же, опасался. А клопы… Да что клопы? Безобидные, в общем, создания.

Баба с корзиной куда-то запропастилась. Видать, сюда и ехала. Бен уже отошёл и толковал о чём-то с местными. Тощий паренёк помогал выгружать из фургонов ящики. Снова запахло рыбой.

Пустоброд отошёл чуть в сторонку. Достал галету, медленно разжевал. Осмотрелся.

В Уилламине он не был ещё ни разу. В местах этих — да, а с Уилламиной как-то не срослось. Впрочем, много он не потерял. Типичная дыра, на которую жалко тратить боеголовку. До Войны, говорят, была побольше Бей-Сити. Но то до Войны. Сейчас Бей-Сити разросся, отстроился. А здесь словно ничего и не изменилось.

Заморосил лёгкий дождик, забарабанил по крышам фургонов. Одна из лошадок повела ухом и фыркнула. А люди даже ухом не повели.

Лет двадцать назад они бы забегали. Фоллаут, мать его. Радиоактивные осадки. Красивое слово для дряни, которая сыпалась с неба и убивала медленно, но верно. Сейчас другое дело. Полвека прошло — вся гадость давно в земле. Теперь не боятся радиации. Теперь боятся друг друга.

Стемнело. Тут и там зажглись костры, потянуло дымком и чем-то жареным. Экономные караванщики не хотели платить за постой в бывшей школе. Да и пассажиры тоже всё больше остались на парковке. Парковка… странное слово, оставшееся в далёком прошлом. Но даже сейчас вокруг виднелись ржавые остовы машин, аккуратно растасканные по краям. Чьи они, интересно, были? Почему остались здесь? Теперь уже не узнать. Полвека назад в Уилламине прозвенел последний звонок. А спустя три коротких страшных дня мир замер навсегда.

Бен тоже развёл костёр. Сказал что-то тощему, сел на картонку, грея руки над огнём. Тощий опустился рядом и вопросительно посмотрел на Пустоброда. Тот вздохнул: надо идти.

Знаменитое караванное гостеприимство. Можешь молчать, можешь спать в углу, но хоть раз покажись у общего костра. Поздоровайся. Дай на себя посмотреть. Иначе — Loss of trust, как говорили когда-то. Потеря доверия. А без доверия в пути туго.

Пустоброд подошёл, кивнул. Сел на перевёрнутый ящик. Бен протянул ему жестяную кружку — пахнуло травяным отваром, горьковатым, горячим. Пустоброд отхлебнул. Кивнул ещё раз — в благодарность.

— Далеко едешь? — спросил тощий. Голос у него был неожиданно густой и басовитый.

— В Салем.

— А дальше?

— Дальше видно будет.

Тощий хмыкнул, но допытываться не стал: не принято. Бен подбросил в костёр щепок. Отпил из дымящейся кружки.

— Слыхал, на юге неспокойно, — сказал наконец он. — Ребята из Юджина рассказывали. Говорят, Койоты зашевелились.

— Они всегда шевелятся, — пожал плечами тощий. — Это ж Койоты.

— Не, тут другое. — Бен понизил голос. — Ходят слухи, они куда-то собираются.

— Куда собираются? — спросил Пустоброд.

Бен пожал плечами:

— А хрен их знает. Может, к нам, может в Техас. У них с техасскими счёты. Те им не раз харю кровили.

— Брешут, поди, — отмахнулся тощий. — Какой «к нам»? Слишком далеко.

— Может, и брешут, — согласился Пустоброд. — Может быть…

— Озверели они совсем, — буркнул Бен. — Посёлки жгут, людей угоняют. Истинно койоты. Не люди. Рейдеры.

— А ты больше слушай, что другие мелят, — проворчал Пустоброд.

— Люди же говорят…

— Люди и про голос с востока говорят. И про Проводника болтают, что в прошлое уводит. Тоже верить будешь? Или головой сначала подумаешь?

— Ты ещё скажи, что Бункерных нет, — прищурился тощий.

— Конечно, нет, — отмахнулся Пустоброд. — А даже если были, то давно передохли. Пятьдесят лет прошло, парни. Где они, ваши Бункерные?

— Даже если сдохли, надо их раскопать, — с внезапной злостью сказал Бен. — И в Пустоши побросать, чтобы койоты жрали. Дерьма куски. Отсиделись. — Он сплюнул. — Пока мы тут горели и за кусок хлеба грызлись.

— Не любишь их, я смотрю. — Пустоброд усмехнулся. Отхлебнул из кружки.

— А кто их любит? — вмешался тощий. — Тут даже не в том дело, что попрятались. А только несправедливо это. Что те, кто мир спалил, за это не ответили. Другие за них ответили. Те, кто ни при чём.

— Справедливо, несправедливо, — покачал головой Пустоброд. — В Пустоши кто сильнее, тот и прав. Всегда так было. И будет.

— Всегда… — вздохнул Бен. — Может, и всегда. Только знаешь, чего не пойму? Ведь не хотели же люди той войны. Я точно знаю, мне отец рассказывал. Были, конечно, психи. Но психи всегда есть. А люди не хотели, ни у нас, ни у них. Протестовали, в самоволку сбегали, иные в тюрьму даже шли. А война всё равно случилась. Как так вышло?

Пустоброд помолчал. Отхлебнул остывший отвар.

— А так и вышло, — сказал он наконец. — Люди — они по отдельности, может, и ничего. А вместе — стадо. Куда погонят, туда и бегут. Кто громче крикнет, за тем и идут. А потом удивляются, что всё в тартарары полетело.

— Мрачно как-то, — поёжился тощий.

— А ты веселья хотел? — Пустоброд поставил кружку на асфальт. — Возьми хоть рейдеров. Думаешь, они с рождения звери? Да нет. Обычные были люди. Голодные, злые, напуганные. А потом пришёл кто-то и сказал: вот добыча, бей-хватай. И всё. Нет больше людей. И до войны так было. И сразу после. — Он пристально взглянул на караванщика. — Отец тебе не рассказывал, Бен?

— Он всякое рассказывал, — тихо ответил Бен. — А только не все люди зверьё. Были те, кто за банку консервов кишки выпускал. А были и те, кто последнее отдавал. У нас, когда еда кончилась — сосед поделился. Вот так пришёл — и пол-ящика тушёнки отдал. Дядя Сэм. Смешно, да? Дядя Сэм… — Бен сглотнул. — Он людей собрать хотел. Не как у других, все под одним. А чтобы сообща. Помогать, делиться…

— …а потом его убили, — тихо закончил Пустоброд. — Свои же. Так?

Караванщик кивнул.

— Почти. Он в соседний посёлок пошёл. Договариваться хотел, чтобы вместе держаться. — Бен помолчал, вздохнул. — Там его и убили. А через неделю к нам пришли. С оружием.

— И что община?

— Стояли. — Бен сглотнул. — До конца стояли. Людьми умерли, не на коленях.

— А ты?

— А я совсем мелким был. Отец нас с матерью вывел. Ночью, через овраг. — Бен смотрел в огонь, не мигая. — И ещё двоих детей забрал. Соседских. Они теперь мои брат и сестра. Названые.

В сердце кольнуло, но Пустоброд не подал виду.

— Отец мог остаться, — продолжал Бен. — Драться. Но тогда бы нас всех…

— Не осуждаешь его? — тихо спросил тощий.

— Нет. — Бен покачал головой. — Он детей спасал. Это тоже выбор.

Повисло неловкое молчание. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сырой воздух. В тёмном небе россыпью горели звёзды. Промелькнула яркая чёрточка: может, метеорит, или старый спутник. Они и сейчас там болтаются. Шлют сигналы. Не понимая, почему с поверхности больше не отвечают. А кто им ответит? Когда не все уже знают, что такое космос.

— Ладно, — Пустоброд встряхнулся. — Давайте жрать, что ли? Я угощаю.

— Ну уж нет, — покачал головой Бен. — Сегодня угощаю я. Надо помянуть дядю Сэма. У него сегодня День рождения.

***

У деревянных, обитых железом ворот Салема столпились несколько караванов. Досмотр, бумаги, «предъявите». Пустоброд терпеливо ждал. Подошла его очередь, досмотрщик полез было в сумку — и замер. Увидел печать. Толкнул рюкзак обратно.

— Проходите.

Даже на оружие не взглянул. Официальная корреспонденция, особое поручение — к таким и отношение другое. Молодец Гуннар. Спрятал на виду у всех, да ещё и пропуск выписал. Знал ведь, шельма, что через Пустошь до Харбора не дойдёшь.

Караван на юг тоже нашёлся быстро — Салем немаленький, торговля идёт бойко. Хозяин, пузатый мужик с рыжей бородой, оглядел Пустоброда и кивнул.

— До Сакраменто? Ладно. Выходим завтра на рассвете. Южные ворота.

— Почему не сегодня?

— А пропуск у тебя есть? — Рыжий хмыкнул. — Даже транзитным теперь бумажка нужна. Особое положение.

— Это ещё с чего?

— А хрен их знает. — Рыжий пожал плечами. — Говорят, на юге неспокойно. То ли рейдеры шалят, то ли ещё что. Комендант перестраховывается. — Он сплюнул. — Короче, топай в комендатуру, третий кабинет. Там оформят. Только очередь с утра займи, а то до вечера просидишь.

В комендатуре и правда была очередь — длинная, унылая. Пустоброд тоже приуныл. Но тут к нему подскочил шустрый парень в чистенькой рубашке.

— Срочно надо, да? Могу помочь. Услуги оформления, всё официально. Десять долларов — и через полчаса заберёте.

— Официально, значит?

— Абсолютно. — Парень и глазом не моргнул. — Мы с комендатурой работаем. Партнёры.

Партнёры… Вот за это он Салем и не любил. Воруешь — так воруй. Или порядок наводи. А когда ни так, ни эдак… Впрочем, чего ещё ждать от нацгвардии? Отец про них рассказывал. Вояки недоделанные.

Хотя, если честно, тогда они город удержали. Пока другие разбегались, эти собрались, окопались, порядок навели. Многие выжили только благодаря им. Но то было тогда. А сейчас у власти их дети и внуки. Которые сами ни черта не держали и не заслужили.

Развели полицейщину: патрули на каждом углу, пропуска, доносы. Зеков бывших из местной тюрьмы понабрали — людей-то не хватало. Вот и вышла помесь ужа и ежа. Тьфу!

Пустоброд отсчитал деньги. Через двадцать минут ему вынесли пропуск — настоящий, с печатью и подписью. Всё чинно. Всё благопристойно.

Салем.

А ведь со стороны посмотреть — город как город. Улицы метут, патрули ходят. Правила строгие: за насилие, кроме мелких драк — расстрел на площади. Комендант речи толкает: про закон, порядок, про светлое будущее. Соседние посёлки под себя подмял, и дальше тянется — амбиции у него, видишь ли. Новое государство строит.

Только вот фундамент гнилой. Сверху красиво, а копни — труха. Сынок торгует пропусками. Начальник стражи крышует бордель. Судья берёт взятки. И все молчат. Потому что так заведено. Потому что «партнёры».

А Пустошь такого не прощает. Она вообще вранья не любит. Рано или поздно — треснет. И посыплется. Пустоброд это видел не раз: крепкие вроде городки, с амбициями и планами. А потом приходят рейдеры, или мор, или просто голодный год — и оказывается, что стоять-то не на чем. Что те, кто должен защищать, драпают первыми. Или продают своих за пропуск на выход.

Впрочем, не его это дело. Он тут проездом. А Салем — да гори он огнём. Людей только жалко. Тех, что не судьи и не начальники.

До Сакраменто добрались за четыре дня. Шли по Континентальной-5 — бывшей Пятой межштатной, которую незадолго до Войны расширили и укрепили. Бетонное покрытие вместо асфальта, усиленные мосты, широкие обочины. К Войне готовились, ясен пень. Тогда все к ней готовились.

Зато дорога до сих пор держится. Кое-где просела, кое-где заросла. В паре мест зияют старые воронки — объезжают по обочине, по грунтовке. В мосты, слава богу, не попали, так что идти можно. И идут — ещё как. Чем дальше на юг, тем больше караванов. Одни тянутся по Пятой к Харбору — рыба, соль, мексиканские товары. Другие сворачивают на «восьмёрку», на восток: там зерно и патроны. И вода. На юге без привозной никак — немало источников до сих пор фонят. Воду берут из Колорадо, она чистая, с гор. Набирают в цистерны, везут через пустыню. Дорого, долго, но выбора нет. Акведуки разнесло первыми же ударами.

В Юме Восьмая Континентальная упирается в Переправу, а на Переправе сидят Койоты. Дань берут со всех — и ничего, платят. Потому что иначе никак. Иначе западу крышка. Впрочем, Койоты не злобствуют и берега видят. Живи и дай жить другим. Как-то так.

После Салема переночевали в Реддинге. Городок маленький, но крепкий. Живут охотой и тем, что с караванов капает. Люди неразговорчивые, себе на уме. Пустоброд таких понимал.

Проехали Ред-Блафф, объехали стороной Чико. Там когда-то был университет — большой, богатый. Сейчас в корпусах живут одичалые. Не такие, как под Фриско, но лучше не соваться. И держать оружие наготове. Что Пустоброд и сделал.

Он ехал в хвосте каравана и всё больше помалкивал. Смотрел, слушал. Чем больше попутчиков, тем больше новостей. И тем проще затеряться.

Снова говорили про Койотов. Неудивительно: чем южнее, тем больше про них говорят. Судачили, что они снова грызутся с Техасом. Что взяли пару поселений, до которых раньше не дотягивались. И даже лезут куда-то на восток.

Люди вздыхали: при Генерале такого не было. Генерал Кросс держал Койотов в узде, за беспредел расстреливал. А как умер, как сынок его, Джеремайя, на трон взошёл, так всё и покатилось. В… известном направлении.

— А что Техас? — спросил Пустоброд.

Ответили, что с Техасом всё то же. Сидят на остатках нефтяных полей, гоняют рабов. Богатеют. Если бы не Койоты, давно пошли бы на запад. И слава богу, что не пошли. У них ведь как? Город сдался — ладно, живи. Будешь подданным, будешь платить, но живи. А если с боем — то всё. Всех в рабство, без разговоров. И неважно, что лично ты думал. Мэр твой гордый что-то решил, а тебе потом кирку в зубы — и в шахту. Вот и вся лотерея. Играть в которую не хочется.

Колокола услышали ещё за милю. Тяжёлые, мерные удары плыли над дорогой, над полями, над выжженными холмами на западе. Чуть позже показались стены: высоченные, из кирпичей и бетона, с разбросанными тут и там пулемётным гнездами. Над массивными, не чета салемским воротами, колыхался флаг: тёмно-синий, с белым крестом во всё полотнище.

— О, — сказал возница. — Сакраменто, господа.

Рыжий караванщик, ехавший рядом, сплюнул.

— Началось. — Он поймал взгляд Пустоброда. — Бывал тут?

— Нет. Я всё больше на севере.

— Тогда держись. Скучнее места на всей Пятёрке нет. — Рыжий понизил голос. — Ни выпить нормально, ни… — Он махнул рукой. — Да вон, сам посмотри.

Здесь тоже стояла очередь. Досматривали всех — неторопливо, тщательно. Молодые ребята в одинаковой одежде: серые рубашки, тёмные штаны, ружья и автоматы. У девушек — тоже пистолеты и ружья. И платки на головах. Все чистые, опрятные. И одинаковые, как близнецы.

— Оружие?

— Кольт. — Пустоброд откинул полу плаща, показал кобуру.

Парень кивнул. Записал что-то в тетрадь. Не отобрал — и на том спасибо.

— Что в рюкзаке?

— Личные вещи. Еда, одежда.

— Открой.

Пустоброд открыл. Предъявил рюкзак к досмотру. Парень порылся и кивнул. Тайник он, само собой, не заметил.

— Цель визита?

— Транзит. На юг.

— Караван отходит послезавтра на рассвете. — Парень говорил ровно, без выражения. — Гостевой квартал — по главной улице, второй поворот направо. Правила знаете?

— Нет.

— Узнаете, — сказал парень. — Проезжайте на площадь. Стоянка там. Храни вас Бог.

На площади перед бывшим Капитолием — теперь над ним висел огромный деревянный крест — толпились караванщики. Стояли кучкой, переминались с ноги на ногу. Ждали чего-то.

— Это ещё что? — спросил Пустоброд у рыжего.

— Проповедь. — Рыжий скривился. — Обязательная. Пока не отслушаешь — в город не пустят.

— Шутишь.

— Какие уж тут шутки.

На ступенях Капитолия стоял человек в чёрном. Немолодой, седой, с густой бородой. Пастор. Он ждал, пока соберутся все. Потом поднял руку — и площадь затихла. Каждому хотелось убраться отсюда побыстрее.

— Братья и сёстры, — начал громко святоша. — Вы пришли в город, который Господь уберёг от огня. Пятьдесят лет назад на нас летела смерть. И Господь отвёл её руку.

ПРО сбила, подумал Пустоброд. Или с наведением что-то. Вот и шарахнуло не по центру, а по холмам неподалёку. «Уберёг», как же. Полгорода пылью надышалось, и поминай, как звали. Но попробуй им, объясни. Блаженные.

— Вы спросите: почему мы? Почему не Сан-Франциско, не Лос-Анджелес, не миллионы других? — Пастор обвёл взглядом толпу. — Я не знаю. Это не моё дело — знать замысел Божий. Моё дело — благодарить. И хранить то, что нам доверено.

Он помолчал. Толпа нетерпеливо ждала.

— Старики рассказывают, — продолжил пастор тише, — что после Трёх Дней, когда развеялся дым и люди вышли из укрытий, над городом встала радуга. Огромная, от края до края неба. Как тогда, когда Господь заключил завет с Ноем. — Он поднял руку с потрёпанной библией. — «Не будет более истреблена всякая плоть водами потопа». И мы поняли: это знак. Господь даёт человечеству второй шанс.

Пустоброд покосился на рыжего. Тот закатил глаза, но молчал.

— Но второй шанс — это не прощение, — голос пастора окреп. — Это испытание. Старый мир погиб во грехе. Содом и Гоморра от моря до моря. Разврат, алчность, гордыня. Люди плевали в протянутую руку Божью — и Господь руку отвёл. — Он обвёл взглядом толпу. — Мы не повторим их ошибок. Здесь, в этих стенах, мы живём по заветам. Труд, семья, вера. Никакого блуда. Пьянства. Скверны. Наказание будет суровым. Запомните это.

Проповедь длилась ещё минут десять. Про одичалых за западной стеной — тех, кто отверг Бога и перестал быть людьми. Про то, что Сакраменто — светоч в темноте, последний оплот. Что каждый день — дар, и разбрасываться им грешно.

— Вы здесь ненадолго, — закончил пастор. — Но пока вы здесь — вы под нашей защитой. Уважайте это. Чтите наши законы. И вспомните Бога. Он про вас не забыл.

Толпа зашевелилась. Потянулись в город. Но кое-кто остался: задрипанного вида мужик и пара тёток в платках поверх засаленных волос. Мужик что-то тихо втолковывал пастору. Одна из тёток поцеловала святоше руку.

— Глянь, — кивнул рыжий. — Уверовали. Думают, тут молочные реки.

— А что, нет?

— Ага, щас. Первые пару лет — на стене. И в походы ходить, одичалых гонять. Потом — пахота. Тут только и знают, что пахать.

— Зато выстояли, — возразил Пустоброд. — Стена стоит. Город. Пусть верят.

— Город-то стоит, — согласился рыжий. — Зато люди падают, особенно бабы. Бабы тут знаешь, как? Рожают, пока не помрут. Пятеро, семеро. Дюжина, если повезёт. Господь велел. А надорвалась — значит, слаба верой. Удобно.

Пустоброд не ответил.

— И попробуй, вякни, — добавил рыжий тише. — Что устал там, или засомневался. Сразу к святому отцу на беседу. А не одумаешься — за стену. Без ничего. Господь, мол, рассудит.

— Сам видел?

— Не. Рассказывали. — Рыжий дёрнул плечом. — Может, брешут. А может, и нет.

Пустоброд посмотрел на чисто выметенную улочку, ведущую от площади. На детей, чинно идущих за матерью — он насчитал пятерых. Дети хилые, чахлые, мать не лучше. Едят, похоже, что придётся. Зато много. Как-нибудь да вырастут.

Мимо прошёл пузатый священник. Раскланялся с мамашей, — та улыбнулась беззубым ртом, осенил детей крестным знамением. Этот явно питается лучше: физиономия аж лоснится. А разве не сказано в Писании, что делиться положено? Особенно с детьми?

— Не нам их судить, — выдавил Пустоброд, проводив священника взглядом. — Живут — и ладно.

— Да кому они нужны, — отмахнулся рыжий. — Пойдём, расслабимся чутка. Пиво тут дрянь, и больше двух кружек за вечер не наливают. Но хоть поспать дадут. Они, прикинь, клопов повывести умудрились!

***

Пустоброд ушёл из пивной раньше рыжего — хотел выспаться перед дорогой. Заодно немного пройтись, осмотреться. И проверить, не тянется ли хвост.

Он не успел пройти и ста шагов, как понял — хвост тянется. За спиной мелькнула тень, послышались и стихли чьи-то шаги. Пустоброд зашагал быстрее, свернул в узкий глухой переулок. Прислушался. Почуяв движение, обернулся.

Двое вышли спереди. Один, отрезая путь к отступлению, сзади. Вышли беззвучно, как по команде. Слаженно вышли.

Не местные. И не оборванцы с большой дороги. Эти знали, что делают. И загоняли его сюда специально.

— Стой, — негромко сказал передний. Коренастый, в тёмной куртке, с аккуратной бородкой. — Пакет. Отдай — и разойдёмся.

Пакет. Значит, нашли. Значит, легенда Гуннара дала течь. Ай-яй-яй, как нехорошо!

— Какой пакет? — Пустоброд развёл руки в стороны. — Вы меня с кем-то путаете.

— Не тяни. — Коренастый шагнул ближе, в его руке блеснул нож. — Рюкзак на землю. Медленно.

Ножи. Не пистолеты. Умные. На выстрел сбежится стража, а так…

Пустоброд потянулся к лямке. Снял рюкзак: медленно, покорно. Вытащил пакет. Показал.

Трое подошли ближе, не отрываясь, глядя на добычу. Что, ребятки? Видать, много вам пообещали.

— Лови!

Пустоброд швырнул пакет в лицо коренастому.

Тот отшатнулся, вскинул руки. Второй дёрнулся. Третий, что сзади, кинулся вперёд с ножом.

Но Пустоброд уже двигался. И нож уже был в руке — выхватил одним движением, привычным как дыхание.

Отец учил: в бою думать некогда. Тело должно помнить само. Куда бить — горло, подмышка, бедро. Как бить — коротко, без замаха. Только так можно выжить. Не защищаясь — опережая!

Он ушёл от удара, полоснул третьего по предплечью. Тот взвыл, выронил нож. Пустоброд добавил локтем в висок — готов.

Коренастый сделал выпад. Пустоброд увернулся, ткнул его под рёбра. Провернул.

Коренастый охнул, осел на колени, зажимая рану. Второй попятился. Задрожал.

— Беги, — тихо сказал Пустоброд.

Тот бросил нож и метнулся прочь, в темноту переулка. Топот затих.

Пустоброд перевёл дух. Вытер лезвие о куртку коренастого. Сел на корточки. Ткнул кулаком в рану.

— Кто послал?

Коренастый застонал, сцепив зубы. Пустоброд нажал сильнее. Из под кулака сочилась кровь.

— Я спрашиваю, кто? Салливан? Моретти?

— Я не знаю… честно…

Пустоброд вырубил его одним ударом. Быстро обыскал тела. Ничего — ни документов, ни знаков. Как он и думал.

Он подобрал пакет, закинул рюкзак на плечо и быстро пошёл прочь — другим переулком, задворками. В ночлежку возвращаться нельзя. Если нашли здесь — найдут и там. Могут уже ждать.

Пустоброд петлял, пока не убедился, что хвоста нет. Потом нашёл кладбище — старое, разросшееся, у восточной стены. Ночью туда не суются: кому охота тревожить мертвецов. А если и найдут — не накажут. Могилы целы, а что прикорнул за оградой — так мало ли, устал путник.

Он сел между надгробий, привалившись спиной к холодному камню. Нож убрал, кольт положил на колени. Для ночёвки сойдёт.

С рассветом надо уходить. Прямо в Харбор. Если это дело рук Моретти, то лучше, ей-богу, через Пустошь!

Следующим утром он отправился искать себе караван. Тот, про который сказали на воротах, забраковал сразу. Лошади хилые, охрана так себе. Отчаянный хозяин, видать, на грани банкротства. А идти пятьсот миль с гаком, да ещё через гиблые места… Нет уж.

К полудню он начал жалеть о своей разборчивости. Ничего путного не находилось. Были ещё караваны — но один шёл только до Мерседа, другой отправлялся через неделю, а третий… третий просто не понравился. Чутьё. Не раз спасавшее шкуру. Иногда стоит отказаться не раздумывая. Даже если очень торопишься.

Пустоброд уже почти отчаялся, когда на площадь, рыча, въехали грузовики.

Три штуки. На ходу, без лошадей. Старые «федералы» из довоенной службы доставки. Выцветшие буквы на бортах: «Continental Federal». Ржавчина на крыльях, стёртые покрышки. Но движки урчат ровно, не чихают.

Впереди и позади — «хаммеры». Четыре джипа, с автоматчиками и пулемётами на крыше. Стволы лениво поводили по сторонам. Местные уважительно расступались.

Толпа смотрела жадно, как на диковинку. Грузовики — ценность несусветная, особенно такие. У многих руки чешутся, но харборские своё не сдают. Попробуй, угони — рванёт так, что мокрого места не останется. Иные не верили. А Пустоброд однажды видел.

В том, что это харборские, он не сомневался. Грузовиков в этих краях ни у кого больше нет. Или почти нет. А у Харбора есть.

Ходят они с юга на север и обратно. К Койотам не суются. Что возят — лучше не спрашивать. Рыба, соль, мексиканские диковинки — это для виду. А запечатанные ящики — не твоё дело. Харбору многое прощают. Без их торговли половина Косты загнётся. Да и не пустили бы в Сакраменто вооружённый до зубов конвой, если он не оттуда.

Скрипнули тормоза, толпу обдало жаром разгорячённых моторов. Из грузовиков вышла охрана. Не местные, наёмники. Экипированы чуть вразнобой, но оружие у всех что надо. Двигаются собранно, смотрят цепко. Серьёзные ребята.

С такими можно ехать.

Пустоброд выждал, пока они припаркуются. Похоже, ненадолго — моторы не глушили, охрана не расслаблялась. Короткая стоянка, на «оправиться». Значит, действовать надо быстро.

Он подошёл к старшему — жилистому мужику с сединой в коротко стриженых волосах. Тот курил, привалившись к капоту. Окинул Пустоброда делано-ленивым взглядом. Отвернулся.

— На юг идёте?

— Попутчиков не берём. — Мужик всё так же смотрел в сторону.

— Я заплачу.

— Себе оставь. Лишние люди — лишние проблемы.

— Я не лишний. — Пустоброд откинул полу плаща, показал кольт. — И проблем не доставлю. Скорее наоборот.

Мужик хмыкнул. Заинтересовался.

— Стрей? Бродяга?

— Он самый.

— Что тут забыл?

— Пакет. К Чифу. Официалка. — Пустоброд снял рюкзак, продемонстрировал, не доставая, лежащий сверху пакет.

Мужик медлил. А Пустоброду показалось, что из толпы за ним следят. Ну же, давай! Решайся, болезный!

— Официа-алка… — Мужик затянулся, выпустил дым. — До Харбора — шестьдесят баксов. Или двадцать серебром. Жратва своя, место в кузове. В груз не лезть. Отстанешь — ждать не будем.

— Идёт.

— Выходим через десять минут. — Мужик протянул руку. — Коннор.

— Эрик.

Рукопожатие было коротким и крепким. Спустя ровно десять минут Пустоброд выехал из Сакраменто под завистливые взгляды зевак.

Глава 3

Глава 3 — Хоуп

Возле Сан-Франциско их и подловили. Пустоброд дремал в кузове, привалившись к ящикам, когда грузовик резко затормозил. Пустоброда швырнуло вперёд, он едва успел выставить руки. Врезался в металлическую стенку фургона. Выматерился крепко.

Снаружи послышались крики. Потом выстрелы — короткими, злыми очередями. Дробно стучал пулемёт. В кузов что-то гулко ударило. Пустоброд выхватил кольт. Рванулся к двери, попытался открыть. Не хватало ещё сдохнуть взаперти!

Раздался чей-то вой. В кузов снова что-то прилетело. Грохнуло ещё несколько выстрелов, затем дверь заскрежетала и распахнулась. В проёме стоял Коннор с автоматом наперевес.

— Вылезай! Помоги!

Пустоброд выпрыгнул из кузова. Пригнулся, метнулся в сторону, под прикрытие колеса. Глянул вперёд. Скрипнул зубами.

На дороге лежало дерево. Не упавшее — аккуратно положенное. Ветки обрублены, ствол здоровый, сразу не оттащишь. Засада. Классика.

Поумнели.

Из зарослей по обочинам тем временем лезли фигуры. Много. Прямо до черта.

Одичалые. Грязные, оборванные, размалёванные белыми и красным полосами. Полулюди. Звери. Дети нового, прекрасного мира.

Пустоброд видел их и раньше. Обычно — издалека. Живут стаями, жрут что попало. И друг друга жрут, когда голодно. Трусливые твари. На конвои не суются. Эти — сунулись. Рискнули. Видать, совсем во Фриско жрать нечего.

Кто-то свистнул — громко, заливисто. Одичалые заулюлюкали и рванулись вперёд. С палками, с камнями, с заточенными кусками арматуры. Психи. Крысы. Дьявол их всех задери!

Охрана открыла огонь. Застучали автоматы, захлопали пистолеты. Одичалые падали, но лезли. Через трупы, по трупам. Лица пустые, глаза мёртвые. Не боятся. А чего им, с такой-то житухой, бояться?

Рядом с Пустобродом охранник вскинул автомат, дал очередь — и вдруг захрипел, хватаясь за шею. Из его горла торчала стрела. Наконечник из зелёного бутылочного стекла прошёл насквозь.

Парень осел. Выпустил автомат. Недолго думая, Пустоброд схватил оружие и передёрнул затвор. Он не сдохнет здесь, на этой грёбаной трассе, от рук каких-то вонючих дикарей. Он доставит пакет. Вернётся к Гуннару. И купит, мать его, тот самый домик у озера!

Он стрелял одиночными, как учили. Как вбивал в него отец — там, в пустыне. Экономь патроны, но и не жалей. Один выстрел — один труп. И начнёт он, пожалуй, с того урода с луком.

Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Бой длился минуты три. Потом одичалые отхлынули — так же внезапно, как появились. Растворились в зарослях, оставив на асфальте тела. Свои и чужие.

Тишина. Только звенит в ушах, да плывёт над асфальтом кисловатая пороховая гарь.

Пустоброд опустил автомат. Выдохнул. Поставил на предохранитель — машинально. Утёр со лба пот.

— Эй!

Он обернулся. У кабины стоял Коннор.

— Ты где так научился?

— В дороге.

Коннор хмыкнул. Помолчал, разглядывая Пустоброда. Потом кивнул на кабину.

— Лезь вперёд. Поболтаем.

***

Грузовик трясло на выбоинах. Мимо проплывали руины — бетонные скелеты небоскрёбов, заросшие плющом и мхом. Фриско. Мёртвый город. Когда-то — миллионы людей. Теперь — гнездо одичалых.

— Откуда ты, Эрик? — спросил Коннор, не отрывая глаз от дороги.

— С севера. Бей-Сити.

— Далеко забрался.

— Я же пустоброд. Работа такая.

— Ага. — Коннор покосился на него. — Пустоброд. А стреляешь как… — Он недоговорил.

Пустоброд промолчал. Коннор тоже замолчал. Грузовик подпрыгнул на яме, водитель выругался.

За окном всё так же тянулись развалины. Ржавые остовы машин на обочинах. Выцветшие рекламные щиты с грудастыми девками. Одна из них держала в руках бутылку «колы».

— В следующий раз огнемёты возьмём, — зло сказал Коннор. — Подпалим им шкуры. За парней наших.

— Расплодились они, вот и прут, — заметил Пустоброд. — Рейд надо. Вглубь. Вычистить всё хорошенько.

— Надо, — вздохнул Коннор. — Я Чифу давно говорил. Но тут деньги нужны, людей, опять же, набрать. Во Фриско соваться никто не хочет. Разве что с Койотами сторгуемся.

— Думаешь, полезут?

— Койоты везде полезут.

Пустоброд вздохнул. Снова помолчал.

— Умнеют одичалые. Медленно, но умнеют, — сказал он, наконец.

— Не сами, — буркнул Коннор. — Перебежчики учат.

— Перебежчики?

— Ну. Бывает, уходят к ним люди. Не выдерживают. — Коннор сплюнул в приоткрытое окно. — Там же легче. Думать не надо. О том дерьме, что вокруг творится.

— И что, принимают?

— А хрен их знает. Иных потом видели. Уже… — Лицо Коннора перекосило. — Всякое болтают. Что чуть ли не вербовщики у них имеются, ещё на людей похожие. Болтаются по городам, вынюхивают — кто ослабел, в стаю хочет. Детей похищают. Брешут, наверное.

— Бред какой-то. Кто к ним пойдёт? Да ещё добровольно?

— А вот это ты зря, — серьёзно сказал Коннор. — У нас тут целое движение нарисовалось. Хиппари, придурки. «Назад к природе». С востока пришли, сунулись было к нам. Ну им, конечно, объяснили, попёрли. Сказали, ещё раз придут — отправим в Сакраменто, на перевоспитание. Но каковы, а?

— Рыба ищет, где глубже, а человек — где проще, — процедил Пустоброд. — Вот и находят. Всякую дрянь.

— Точно.

— Давно с Харбором? — спросил Пустоброд.

— Лет пять. — Коннор усмехнулся. — Нормальные ребята. Платят честно, не кидают. О чём ещё мечтать?

— Кто там сейчас Чиф? Нейтан?

— Нейтан, кто ж ещё. Как отец умер, так и правит.

Пустоброд кивнул, глядя на дорогу. Про Дуэйна Коула, отца Нейтана и основателя Харбора, в Пустоши рассказывали у костров, с подробностями и небылицами.

Коул был из тех, кто чует беду раньше других. Двадцать лет в «морских котиках», повоевал вдоволь, научился доверять нутру. Когда понял, что будет плохо, начал готовиться: свозить продукты на старое семейное ранчо в горах на востоке.

В канун Войны он начал действовать. Позвонил старому другу, морпеху Рэю Дэвису из Пендлтона. Сказал забирать своих и уходить. Рэй знал Коула пятнадцать лет. Потому вопросов не задавал.

Коул объявил своему взводу учебный выход. Самоволка, по сути. Кто-то удивился: почему с семьями? Коул ответил: потому что я так решил. И люди послушались, ведь это был Коул. Не раз спасавший им задницы, рискуя своей.

За Коулом пошли почти все. А через шесть часов Сан-Диего перестал существовать. Вместе с семьями тех, кто сомневался. И самими сомневающимися.

Полгода они просидели в тех горах. Сотня человек с семьями, набившихся в старый дом и сараи. Тесно, голодно, страшно — зато живы. Запасы, правда, таяли, охотой столько ртов не прокормить. К весне стало ясно: надо уходить.

Коул повёл их к морю. Не наобум, он до этого лично ходил на разведку. Сан-Диего был мёртв, сплошь стекло и пепел. Но севернее он кое-что нашёл. Бывший парк развлечений, где когда-то кормили дельфинов, умудрился уцелеть. При нём сохранился искусственный залив. И даже несколько островков, где можно жить и ловить рыбу. По новым меркам, идеальное место для жизни.

Только вот они оказались не одни. На юге, в Мексике, была Энсенада. Почти не пострадавший портовый город, попавший после Трёх дней Войны под власть картелей.

Картели смотрели на север голодными глазами. Рабы, рабыни, территории… Они пришли на кораблях, с оружием, уверенные в победе. И нарвались на «котиков» и морпехов, которым нечего было терять.

Бой шёл на парковках, среди замерших аттракционов и выцветших плакатов с улыбающимися косатками. Американцы дрались как бешеные, поливая каждый метр кровью. За спиной у них были семьи. И новый дом. Отдавать который они не собирались.

Понеся тяжёлые потери, картель откатился. Но Коул знал: они вернутся. Нужно было действовать.

Ночью, на лодках, горстка отчаянных ушла на юг. «Котики» делали то, чему учились годами: проникновение, захват, отход. Они ворвались в порт Энсенады, угнали корабли — сколько смогли увести. Подожгли склады, рванули причал. Ушли на север с добычей и оружием.

«Los Muertos», «мертвецы» — так их прозвали в Мексике. Прошедшие сквозь Войну и Пустошь. Выстоявшие в жестокой схватке с превосходящими силами. И победившие! О них говорили со страхом, потом — с уважением. С мертвецами не воюют. С ними договариваются.

Из этого вырос Харбор. Корабли, торговля, власть над побережьем. Двадцать лет Коул его строил. Потом сдал, умер. К власти пришёл его сын.

— Нейтан, значит, — повторил Пустоброд. — И как он?

Коннор пожал плечами:

— Да нормально. Торгует, рулит. Не отец, конечно, но ничего.

— А Рэй? Всё так же в своей деревне?

— Умер Рэй недавно, — покачал головой Коннор. — А деревня стоит, да. Как были чудиками, так и остались.

— Ясно…

Мимо промелькнул выгоревший дорожный знак. «Лос-Анджелес — 5 миль». Пустоброд напрягся.

— Через город пойдём? Может, в объезд?

— Времени нет, и горючка кончается. — Коннор порылся под сиденьем, протянул видавший виды армейский противогаз:

— Надень. На всякий случай.

Пустоброд спорить не стал, натянул бесполезную маску. Все знают, что от Хвори она, если что, не защитит. И если пешком идёшь или на лошадях, то лучше не полениться и обогнуть. Здоровее будешь.

Колонна прибавила ходу. Утробно загудел мотор. Коннор похлопал по плечу, показал большой палец. Пустоброд кивнул и отвернулся, стараясь не думать о плохом.

Никто не знает, что такое Хворь. Лекарств от неё нет. Противогазы никакие не спасают. От неё вообще ничто не спасает.

После Войны Лос-Анджелес почти не пострадал. Что-то туда попало, но город стоял целёхонький. Туда бросились — толпами, десятками тысяч. Поселились, успели даже подраться за территорию. Пока не обнаружились первые заболевшие.

Оттуда бежали. Кашляя и харкая кровью. Их не подпускали к поселениям. Расстреливали. Готовились к вспышкам заразы.

Только вот ничего не случилось.

Спустя несколько лет Харбор попробовал заселить город снова. Умерли все, без исключения. И снова зараза не пошла дальше. Словно на поводке каком-то сидела.

Ходили слухи, что это неспроста. Что на Лос-Анджелес сбросили что-то особенное, делающее землю непригодной для жизни. Навсегда. Чтобы враг не мог занять территорию, даже если победит.

«Оружие воспрещения доступа», — сказал бы отец. Может, и так. Какая теперь разница? Ещё одно место, куда нельзя соваться. Ещё одна точка на карте.

Город миновали через два часа. Сняли маски, вздохнули с облегчением. Коннор достал бутылку. Плеснул на маску, протёр грязной тряпкой. Запахло спиртом. Пустоброд иронично хрюкнул.

— Нечего ржать, — серьёзно сказал Коннор. — Никогда не знаешь.

— Извини, — взял себя в руки Пустоброд. — Я понимаю.

Проехали ещё пару часов по побережью. По правую руку замелькал океан.

— А ты про подлодку слыхал? — спросил вдруг Коннор.

— Чего?

— Лет десять назад к Харбору подлодку прибило. Не нашу — евразийскую. Из народного союза, или как их там. Красные, короче.

— Да ладно! — хохотнул Пустоброд.

Коннор набычился:

— Я серьёзно. Чуть выход из залива не перекрыла, такой шухер поднялся… Ну, её на абордаж, вскрыли. А там мертвецы одни. И капитан застрелившийся. Люки ракетные открыты — по нам, сволочи, били. Реактор заглушен, где сорок лет болтались — чёрт их знает. В общем, такая история.

Ближе к вечеру замелькали указатели. Ржавые, простреленные, но ещё читаемые. «Сан-Диего — 30 миль». Потом — «Мишн-Бэй». Потом — «Си-Уорлд-драйв, следующий съезд».

— Почти дома, — сказал Коннор и свернул на развязку.

Восьмёрка. Континентальная-8, уходящая на восток, к пустыне. Здесь асфальт был получше — латали, следили. Харбор берёг свои дороги.

Колонна сбросила скорость. Впереди показались ворота: массивные, сваренные из корабельной стали и кусков бетонных плит. По бокам — вышки с пулемётами. На одной лениво курил часовой, на другой торчал прожектор размером с бочку.

Над воротами висела старая вывеска. Выцветшая, облупившаяся, но всё ещё узнаваемая: синие буквы на белом фоне, силуэт косатки, выпрыгивающей из воды. «Морской мир» — так назывался этот парк до Войны. Сюда привозили детей смотреть на дельфинов и китов.

Рядом, на высоком флагштоке, полоскался флаг. Пустоброд смотрел на него и чувствовал странное — не то ностальгию, не то тоску. Красные и белые полосы, синий угол. Три крупные звезды треугольником — и над ними, полукругом, россыпь мелких. Флаг Континентальных Федеративных Штатов. Страны, которой давно уже нет.

— Боже, храни Америку, — пробормотал Коннор. Пустоброд на него покосился, но так и не понял — шутит тот или всерьёз.

Грузовик остановился у ворот. Подошёл охранник — молодой, коренастый. Коннор протянул бумаги. Охранник глянул, кивнул, махнул рукой. За стеной загудели моторы. Ворота со скрежетом поползли в стороны.

— Добро пожаловать в Харбор, — сказал Коннор. — Не облажайся.

— Постараюсь.

Неподалёку прогудел входящий в залив корабль. Пахло морем, мазутом и чем-то тошнотворно-жареным.

Пустоброд вылез из кабины. Размялся, потянулся. Привычно показал страже рюкзак, отчитался, зачем пришёл.

— К Чифу? — Стражник окинул Пустоброда равнодушным взглядом. — Мостик вон там, по набережной. Не ошибёшься.

Пустоброд кивнул и пошёл, куда указали. Мимо ржавых аттракционов, мимо бассейнов. В одном, кажется, разводили рыбу. В другом сушились сети.

Мостик оказался приземистым двухэтажным зданием с широкими, частично заколоченными окнами. Над входом висел всё тот же флаг. У двери скучал охранник — молодой, сытый, в чистенькой форме.

— К Чифу, — сказал Пустоброд. — Пакет из Бей-Сити. Срочно.

Охранник зевнул.

— Чифа нет. Будет завтра.

— Когда завтра?

— Когда будет. — Парень посмотрел сквозь Пустоброда. — Приходи утром.

— Послушай, — Пустоброд шагнул ближе. — Я тащился сюда тысячу миль. Официальная корреспонденция. Печать видишь?

— Вижу. — Охранник даже не глянул. — Завтра утром. Часов в девять. Может, в десять.

— Мне сказали — срочно.

— Всем срочно. — Парень снова зевнул. — Ещё вопросы?

Пустоброду ужасно захотелось двинуть ему в зубы. Но это Харбор, не Пустошь. Здесь порядки. И тюрьмы.

— Где тут можно переночевать?

— В городе? — Охранник хмыкнул. — Нигде. Всё караванщиками занято. Ты с Луны, что ли, свалился?

— И что, на улице спать?

— Можешь в Хоуп сходить. Тут рядом, полчаса пешком. — В голосе охранника мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Они помогут, койку дадут. Добренькие.

Пустоброд нахмурился. Только этих ему ещё не хватало.

— Слушай. — Он смягчился. — Мне бы хоть где. До завтра. Я заплачу, не проблема.

Охранник вздохнул.

— Да говорю же тебе, ничего нет.

— А если на улице? Одну ночь. Могу здесь устроиться, заодно тебе помощь.

— Ты дурак? Хочешь, чтобы тебя за бродяжничество приняли?

Пустоброд скрипнул зубами. В деревню идти отчаянно не хотелось.

— Я тебе говорю: приходи завтра. — Охранник повысил голос и положил руку на дубинку. — Или полицию вызову. Там не посмотрят, что ты курьер.

— Да понял я, понял.

— Вот раз понял, так и вали.

Ну и чёрт с ним, подумал Пустоброд. Деревня — так деревня. Может, и лучше, чем в городе кантоваться. А уж если на хвосте висит Моретти — то вообще, единственный вариант.

Он пошёл по набережной: мимо домов, складов, мимо шумного кабака. В нос ударил запах жареного мяса, но Пустоброд сдержался, не стал заходить. Перебьётся консервами, или поест у чудиков. Ему сейчас и правда лучше не светиться.

Он дошёл до моста, ведущего через залив на соседний островок. Мост был высоким, бетонным, со следами стёршегося асфальта и разметки. Кое-где он прохудился. Сквозь дыры виднелась арматура и тёмная вода залива, по которой плыл сейчас очередной корабль.

На мосту почти никого не было, если не считать какого-то мужика, отчаянно махавшего кораблю. То ли знак подавал, то ли просто знакомый — чёрт его знает. Корабль дуднул, мужик в ответ что-то весело крикнул. Комедия. Пустоброд прошёл мимо, не оглядываясь.

Больше он на мосту никого не встретил. Так и дошёл — до неприметной жестяной таблички, аккуратно прибитой к старинному фонарному столбу.

«Хоуп. Основан: 2054. Население: 212».

«212» выведено мелом, аккуратными, красивыми цифрами. Было видно, что их не раз стирали и перекрашивали. Будто это имело какое-то значение.

Чудики.

У таблички Пустоброд помедлил, словно с духом собирался. Шагнул, словно пересёк невидимую черту. Огляделся.

Хоуп изменился с тех пор, как он тут был. Давным-давно, ещё с отцом. В той, старой жизни.

Узнают, не узнают? Конечно, не узнают! Двадцать лет прошло, Рэй ещё живой был, а он, Пустоброд, совсем пацаном. Да и не с ним тогда спор случился. Это отец с Рэем разбирались.

«Плохо кончите», — сказал он отцу. И как в воду глядел. Хоть Пустоброд тогда ничего и не понял.

Кругом стояли домики: простенькие, но аккуратные. Не хибары. На белёных дощатых стенах сушились сети. Рядом, на берегу, лежали вверх днищем несколько стареньких лодок.

Вокруг, как назло, никого не было. Только на берегу копошилась у лодки рыжая девушка. Пустоброд ещё раз огляделся. Ни гостиницы, ни вывесок. Ничего. Зря он сюда припёрся. Проще на мосту переночевать.

Он повернулся. Шагнул обратно. И тут же услышал за спиной:

— Вам помочь?

Девушка подошла, улыбнулась приветливо. Вытерла руку о штаны и протянула Пустоброду влажную ладошку.

— Мелисса.

— Пустоброд.

Девушка хихикнула. Окинула с ног до головы весёлым взглядом.

— Чем могу помочь, господин Пустоброд?

— Мне нужно переночевать. Одна ночь. Гостиница у вас есть? Комната, койка?

Он увидел, что девушка молчит и добавил:

— Я заплачу, не проблема. И поесть бы неплохо.

Девушка ещё помолчала, словно сомневалась. Потом сказала, уже по-деловому:

— Идёмте за мной.

Она привела его в какую-то избу. Пустоброд думал: гостиница, но это, похоже, была местная администрация.

Внутри никого не было, но Мелиссу это не смутило. Она нырнула за стойку, извлекла снизу толстую книгу. Пролистала страницы, ткнула куда-то пальцем. Подняла на Пустоброда глаза.

— Вы вооружены?

Пустоброд молча продемонстрировал кольт и нож.

— У нас с этим строго, — сказала девушка. — Придётся сдать.

Пустоброд достал посылку, показал печать.

— Я курьер. С официальным поручением. Оружие — для самообороны. Сдавать не положено.

Девушка снова задумалась. Хмыкнула, посмотрела внимательно. Глянула ещё раз на пакет.

— Ну хорошо, господин курьер. Тогда мне потребуется ваше имя.

— Эрик. Меня зовут Эрик.

— Полное имя, пожалуйста. — Девушка уже записывала в книгу.

— Эрик… Морган.

— Отлично.

Она схватила какую-то бумажку. Быстро заполнила, шлёпнула печать. Протянула Пустоброду квитанцию.

— С вас три доллара. За постой.

Пустоброд положил на стойку серебряную монету. Девушка удивилась:

— Три доллара, сэр. Бумажных.

Пустоброд ткнул в монету пальцем и молча придвинул к девице.

— Считайте это платой за… анонимность. Не хочу, чтобы про меня здесь болтали. Понимаете?

Девушка пожала плечами. Опустила монету в прорезь сейфа, выписала новую квитанцию. Протянула Пустоброду:

— Возьмите.

Пустоброд опешил. Уточнил:

— А… вы здесь работаете?

— Мы все здесь работаем. Идёмте.

— Куда?

— За мной.

Они вышли. Двинулись куда-то узкой улочкой, мимо курящихся труб и горящих окошек, застеклённых чем попало. Мимо промчалась стайка ребятишек. Прошла какая-то женщина с корзиной белья. Она бросила на Пустоброда взгляд, но спрашивать не стала. Кивнула Мелиссе и не спеша пошла дальше, покачивая полными бёдрами.

— Сюда.

Мелисса открыла дверь какого-то домика, пропустила Пустоброда внутрь. Провела через прихожую, кухню с печкой. Открыла покосившуюся дверь в маленькую комнатку с топчаном в углу.

— Здесь будете спать. Я принесу бельё и приготовлю ужин. Рукомойник во дворе, удобства там же. Завтра утром я ухожу на работу к девяти. Вы успеете собраться?

— Я… Что? — Пустоброд тупо уставился на Мелиссу. — Это ваш дом, что ли?

— Ну да, — пожала плечами Мелисса. — Где-то же надо вас расположить. Почему не здесь?

Чудики. Правильно их отец окрестил, когда с острова уходили.

— А… Вы меня не боитесь? Совсем?

— В Хоупе умеют за себя постоять, — спокойно ответила девушка. — А что, собираетесь что-то устроить?

— Да нет, просто… Почему к вам? Почему не к кому-то другому, покрепче?

— Потому что у меня есть свободная комната. — Мелисса пожала плечами, словно объясняла очевидное. — Потому что на бандита вы не похожи. А ещё потому, что если что-то выкинете, от наших вам не уйти. Вы, кстати, в курсе, что законы Харбора здесь не действуют? У нас автономия. Вы знаете, что такое автономия?

— Удивительно, что вы знаете, — буркнул Пустоброд.

— В школе хорошо училась, — улыбнулась Мелисса. — А вы голодный, потому и ворчите. Пирог с рыбой будете?

— Не откажусь.

Пустоброду стало неловко. Человек в дом пустил, а он себя ведёт как… рейдер неотёсанный.

Мелисса принесла холодный пирог, накрытый полотенцем. Пустоброд попробовал. И только сейчас понял, насколько проголодался.

— Вы не беспокойтесь, — сказал он, прожевав здоровенный кусок. — Я ничего такого не собираюсь. Просто спросил. Брякнул, не подумав.

— Я не беспокоюсь. — Мелисса положила на тарелку остаток пирога, придвинула его Пустоброду. — Вы ешьте, ешьте.

— А вы?

— Я не голодна. Поздно обедала.

— Ну уж нет.

Он решительно взял нож и разрезал кусок на две неровные половины. Себе взял маленькую, большую протянул Мелиссе:

— Я настаиваю.

Мелисса взяла кусочек. Пожевала, с интересом глядя на Пустоброда. Спросила:

— А вы откуда? Если, конечно, не секрет.

— Не секрет. С севера. Я живу в Бей-Сити, это на западе от Портленда. Вы знаете, где находился Портленд?

— Знаю, конечно. В школе мы учили географию.

— В Харборе?

— Здесь.

— Здесь? — Пустоброд поперхнулся. — У вас же…

— Маленькая деревня? — Мелисса улыбнулась. — Вы договаривайте.

— Простите…

— Ничего страшного, я понимаю. Кстати, в харборскую школу нас не берут. Да и местных учат вовсе не бесплатно.

— А у вас… бесплатно?

— У нас… иначе немного. Вам сложно будет.

Она встала и развела в печке огонь. Поставила чайник. От сытости Пустоброд разомлел.

— Всё-таки объясните. Что у вас за место такое волшебное.

— Да какое же оно волшебное? — Мелисса села, кутаясь в старый плед. — Обычное место. Просто живём по-другому.

— В Харборе вас не любят?

Мелисса покачала головой.

— Это из-за Рэя Дэвиса, нашего основателя. Всё случилось, когда Дуйэн умер. Первый Чиф.

— Я знаю про Чифа.

— Тогда вы должны знать, что Рэй был недоволен тем, что творилось в Харборе.

— Про это я тоже знаю, — кивнул Пустоброд. — Город основали вместе, а потом дорожки разошлись. Я был в Харборе… давно, проездом. Слышал эту историю, но не вникал. В Харборе говорят, Рэй Дэвис хотел стать Чифом. А потом, когда не вышло, решил править хоть бы и маленьким островком.

— Чушь, — поморщилась Мелисса. — И ложь. Рэй ушёл не потому, что хотел править. А потому что видел, что творится в городе. За Харбор воевали все. А вышло так, что достался он немногим. Понимаете?

— Не очень.

Мелисса вздохнула. Разлила по чашкам кипяток, добавила ложку ароматной травы. Пустоброд отхлебнул. Вкус напомнил Уилламину и Бена.

— Когда напал картель, Дуэйн и Рэй отбили атаку, а затем пригнали в город корабли. Про это вы знаете?

— Угу.

— Корабли должны были служить всем. Всему городу. — Мелисса отпила из чашки. — Этого хотел не Рэй, а сам Дуэйн Коул. Только вышло иначе: делёжка, грязь и убийства. Корабли достались немногим, они и стали хозяевами. Рэй протестовал. Говорил об этом на мостике, городском совете. Но его никто не слушал. На кону стояли очень большие деньги.

Пустоброд хмыкнул:

— Так всегда бывает. Ничего удивительного.

Мелисса грустно улыбнулась:

— Вот и Дуэйн так сказал, уже при смерти. Они тогда крепко поругались, и Рэй ушёл на остров вместе с теми, кто разочаровался в Харборе. Они запомнили тот урок с кораблями. Теперь у нас не так.

— А как?

— Общая касса. — Мелисса грела руки о чашку. — Управляем сообща, по жребию. Каждый, что может — то и делает. Я вот вас приютила. А плата деревне пойдёт.

— А себе что, не хочется? — удивился Пустоброд.

— А зачем? — пожала плечами девушка. — На жизнь мне хватает: деревня платит каждому. Сколько и кому — мы сами решаем. Можно, наверное, приворовывать… Только глупо. И перед людьми стыдно.

— Да вы прямо… красные, — удивился Пустоброд.

Мелисса нахмурилась. Отставила чашку.

— Не произносите здесь этого слова. Никогда. Рэй запретил. И людям оно не нравится.

— Почему?

— Потому что когда Нейтан Коул назвал Рэя «красным», тот разбил ему лицо. Рэй не красный. И мы не красные. Красные начали войну. Всё уничтожили. Из-за какого-то несчастного острова…

— Колд-Бей.

— Что?

— Остров так назывался, — объяснил Пустоброд. — На севере, у их границ. «Алеутский кризис», кажется. Я… в старой газете видел.

— Да какая теперь разница, — отмахнулась Мелисса. — Главное, что…

— Вы меня простите, — перебил Пустоброд. — Я, пожалуй, спать пойду.

Он поднялся. Шагнул было в комнату, но на полпути остановился. В груди закипало раздражение: на себя, на чудиков. И отдельно — на Мелиссу.

— Как у вас просто. — Он повернулся. — Мир, дружба, балалайка. Ну хорошо, в одной деревушке ещё можно. Только вот Пустошь, дамочка, — она побольше и пострашней. Это тут вы под крылышком Харбора устроились.

Мелисса вспыхнула. Хотела что-то ответить, но Пустоброд прервал её жестом.

— Не будем спорить. Завтра с утра я уйду. Благодарю за гостеприимство. И доброй ночи.

Мелисса молча встала и принялась убирать посуду. Пустоброд прикрыл дверь, лёг на топчан. Поворочался.

Странная деревня не шла из головы. «Хоуп». «Надежда». Название-то какое! Корабли. Рэй Дэвис. «Мы не красные». Да хоть зелёные!

Звякнула в раковине посуда. Зажурчала тонкой струйкой из ковшика вода.

Чёртова девчонка. Чёртова деревня. Чёртов пакет. Чёртов мир!

Завтра же он уберётся отсюда.

На этой мысли Пустоброд и уснул.

Глава 4

Глава 4 — Дым над заливом

Он проснулся ещё затемно. Одеваться не стал — так и спал одетым. Машинально проверил оружие, рюкзак. Всё на месте. Нетронуто. Можно уходить.

На кухне было пусто: Мелисса спала в соседней комнате. Тем лучше. Прощаться не хотелось от слова «совсем». Да и не вернётся он больше сюда, это точно. Он вообще на юг больше не вернётся.

Деревня уже проснулась: что с них взять, рыбаки. Кругом сновали люди, даже дети уже бегали. Пустоброд шёл молча, глядя прямо перед собой. Его провожали взглядами, но не подходили.

На мосту опять кто-то сидел. Не рыбак, не караванщик — бомжеватого вида старик. В выцветшем балахоне, босой, с длинными седыми космами. Сидя в проломе парапета, он смотрел на воду, свесив с края моста худые грязные ноги. Рядом лежала котомка и палка — то ли посох, то ли клюка.

Пустоброд не любил бомжей, даром что сам бродяга. Бомж — это дно. Тот, кто сдался. А Пустоброд не сдавался. Никогда.

Он опустил глаза. Хотел пройти мимо, но старик вдруг поднял голову.

— Тяжело, да?

Пустоброд остановился. Глянул на деда. Глаза у того были странные — светлые, почти белёсые. Как у слепого. Только он явно не слепой. Смотрел прямо, даже с вызовом немного. И слишком спокойно для бомжа.

— Чего тебе?

— Ничего. — Старик пожал костлявыми плечами. — Просто вижу. Устал ты. Надоело. Каждый день выживать. По ночам не спать. Понимаю.

— Ты кто такой?

— Никто. — Старик улыбнулся беззубо. — Могу помочь, если хочешь. Увести. Туда, где всего этого не было. Ещё не было.

— Куда — туда?

— В прошлое. До Войны. — Старик сказал это буднично, словно о погоде. — Проживёшь жизнь. Нормальную, человеческую. Состаришься, умрёшь в своей постели. В настоящей, с простынями. Помнишь, какие бывают простыни?

Пустоброд хмыкнул.

— Псих.

— Может, и псих, — не обиделся старик. — А может, и нет. Тебе решать. Но подумай вот о чём: ты ведь не живёшь — существуешь. Каждый день — до следующего. Каждую ночь — до рассвета. И так пока не сдохнешь. Какой в этом смысл?

— А в твоём прошлом — есть смысл?

— Смысл в том, чтобы утром не хвататься за оружие. — Старик указал на кольт. — В завтраке, который не нужно отбирать. В людях, которые не хотят тебя убить. Этого разве мало?

— А в будущее? Тоже можешь? — усмехнулся Пустоброд.

— Будущее строить надо, — вздохнул старик. — А никто не хочет. Ты же вот не хочешь?

— Да пошёл ты. — Пустоброд отвернулся и двинулся дальше.

— Зря, — донеслось вслед. Тихо, без обиды. — Все сначала отказываются. Потом жалеют.

Пустоброд не ответил: шагал, нервно теребя лямку. И лишь на середине моста остановился как вкопанный.

Проводник!

Он резко обернулся. Мост был пуст. Только чайки кричали над водой, да внизу, в заливе, тяжело разворачивался очередной рыбацкий баркас.

Пустоброд подбежал к пролому. Глянул вниз: не сиганул ли старик в воду. Никого. Неужели, правда?..

Он ещё постоял, уставившись вниз. Тупо, невидяще. Мысли не шли. Вместо них нахлынула злость.

— А дети? — рявкнул Пустоброд в пустоту. — Мои, которые родятся? Я проживу, а они пусть горят? Пошёл ты, проводник. Сам беги в своё прошлое, понял?

Ему, конечно, не ответили, только ветер свистнул в проломах. Плюнув, Пустоброд подтянул рюкзак и пошёл дальше. Но ещё долго оглядывался. И ещё дольше — слишком долго — думал о простынях.

Было ещё рано, пришлось поболтаться по Харбору. Потолкался на оживлённой набережной, зашёл в пивную. Постоял у причала, наблюдая, как от Хоупа отгребают лодки. В заливе не рыбачат, тянутся к выходу в океан. Смелые.

Или придурки. А может, и то, и другое.

У причала он встретил нищего. Ещё один старик в оборванной, но чистой форме сидел на картонке, положив перед собой потёртую фуражку. На фуражке виднелась потускневшая эмблема: орёл, глобус и якорь. Морская пехота. Пустоброд сразу узнал.

Этот — не бомж. Солдат. Другое. Отец учил: своих не обходят. Пустоброд и не обошёл.

Он остановился. Достал из кармана мелочь, бросил в фуражку. Старик поднял глаза — серые, ясные. Улыбнулся щербатым ртом.

— Благодарю, сынок. — Его голос звучал хрипло и надтреснуто. — Редко кто останавливается.

— Служил?

— А то. — Старик усмехнулся. — С самого начала. Ещё когда тут ничего не было. Кроме развалин.

Пустоброд присел на корточки. Положил в фуражку купюру.

— Расскажи.

Старик помолчал. Потом заговорил — медленно, с хрипловатой одышкой:

— Мы пришли сюда почти сразу после Войны. Голодные. Оборванные. Бабы, дети. Думали — всё, кранты. А Коул сказал: будем строить. И мы строили. Руками, сынок. Голыми руками.

Он кивнул на канал, где разворачивался баркас. Со стороны океана входил буксир, толкая перед собой ржавую баржу. На ней громоздились контейнеры, какие-то тюки, укрытые брезентом. Мексиканский товар. Ценность. На севере так вообще с руками оторвут.

— Видишь, какие посудины ходят? А раньше тут лодка брюхом скребла. Мелко было, по пояс, мы два года канал долбили. Драгу из Энсенады притащили. Чинили на ходу, запчасти сами ковали. Думали — сдохнем. Не сдохли.

— А потом?

— Потом корабли пошли. Торговля. Деньги. — Старик погрустнел. — Мне не досталось. Куда уж мне. Нанялся на судно, к другу. Вместе в Энсенаду ходили. Потом друг разорился. Продал всё. А новый хозяин… Я его знал, воевали вместе. Попёр он меня, сынок. Вот так. Я работал, перебивался. Потом здоровье пошаливать стало: сердце. А кому я больной нужен? Коли тут молодых хватает?

Он горестно замолчал, отвернулся. Смахнул что-то со щеки.

— Коул, покойник, хотел ведь по-честному. Только не вышло у него. Одни жируют, другие вкалывают. Всегда так было. Всегда…

Пустоброд молча добавил пару купюр. Спросил:

— А почему не уйдёшь? В Хоуп, к примеру.

Старик покачал головой.

— Это мой город. Я его строил, здесь и помру. Semper Fi, сынок. Не бросают своих, если что-то не нравится.

«Semper Fi», девиз морпехов. «Всегда верен». У отца служили такие ребята.

Какая-то девица, не глядя, чуть о них не запнулась. Прошипела что-то про «попрошаек». Пустоброд в ответ глянул так, что девица побледнела и растворилась в снующей по набережной толпе.

— А правда, что Нейтан, Чиф ваш, с Рэем подрался?

— Сам видел, — кивнул нищий. — Нейтан ему говорит: мол, красный ты. И Хоуп ваш — колхоз, как у евразийцев. А Рэй ему за такое в рожу. Я, говорит, не красный. Просто не слепой. Ну, Нейтан в крик, про Америку, свободу. А Рэй говорит: я за Америку кровь лил, когда ты мамкину титьку сосал. И про свободу мне не заливай. Где она, свобода, для тех, кому в Харборе жрать нечего? И ушёл. И с тех пор в городе не появлялся.

— А дальше что?

— А дальше… — Старик вздохнул. — Скандал был, Нейтан чуть не блокаду ввести грозился. Потом утихомирился, остыл. Рэй — герой, а он его «красным». В общем, договорились. Торгуют помаленьку. Харбор к ним не лезет, они сюда. Такая история, сынок.

Часы на ратуше пробили девять. Пустоброд попрощался со стариком, кинул ещё пару монет и отправился к зданию мостика.

В этот раз Нейтан оказался на месте. Охранник был другой, Пустоброда пропустил без особых вопросов. Он зашёл, прошёл по коридору. Поднялся по лестнице на второй этаж. Постучал.

Нейтан оказался примерно таким, как он и представлял: крепкий лысеющий дядька средних лет, с тяжёлым подбородком и цепким взглядом. Поверх чистой рубашки — новенький кожаный жилет. Редеющие волосинки аккуратно расчёсаны.

На стенах были развешаны карты и пробковая доска с приколотыми записками. Низкий стеллаж заставлен папками, банками и какими-то коробками. Нормальный кабинет, рабочий. Не для понтов — для дела. У Гуннара такой же.

Чиф сидел за столом и что-то писал. Глянул на Пустоброда: быстро, оценивающе. Задержался глазами на пакете. Протянул руку:

— Давай.

Пустоброд отдал. Нейтан повертел пакет, глянул на печать. Хмыкнул. Достал из ящика нож, аккуратно вскрыл. Потом подумал и бросил коротко:

— Выйди.

Пустоброд вышел. Встал у двери. Подошла тётка с папками, постучалась, просунула голову. Нейтан рявкнул, так что тётка умчалась чуть ли не в слезах. Пустоброд хмыкнул, проводил её взглядом. Стучаться и сразу входить — привычка дурная. Его от этого отучили давно.

Прошло, наверное, с полчаса. Пустоброд переминался с ноги на ногу, считал минуты. Стоять надоело, но что поделаешь. Иногда нужно просто ждать. И не такое иногда приходится.

Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял Нейтан:

— Заходи.

Пустоброд ждал, что ему вручат пакет с ответным посланием. Но ничего такого не было. Не в этот раз.

— Передашь боссу, что мы подумаем, — только и сказал Чиф.

— Это всё?

Нейтан набычился, смерил гостя взглядом.

— А чего ты хотел? Благодарственного письма с печатью города? Обойдёшься.

— Мне ничего не требуется, — ровным голосом ответил Пустоброд. — Благодарю за приём. Я могу идти?

— Иди.

Пустоброд повернулся. Шагнул за порог. И тут же согнулся от сильного удара в живот.

Его повалили на пол. Скрутили. Вырвали рюкзак, кольт, нож. Обшарили профессионально карманы.

Двое. Здоровые, хваткие. Пустоброд не сопротивлялся. Бесполезно.

— Чисто, — сказал один: мускулистый, чернокожий, в разгрузке поверх чёрной футболки.

Нейтан кивнул:

— Поднимите его. И вниз.

Его стащили по лестнице. Затем по ещё одной — в подвал. Нейтан шёл рядом. На Пустоброда Чиф даже не смотрел.

А лихо он. Задержал, вызвал охрану. Может, по телефону, в Харборе есть и такое. А может, просто поджидали. Какая теперь разница.

Его усадили на стул. Стянули за спиной руки, смотали скотчем. Рюкзак положили на стол напротив. Там же встал Нейтан.

— Что это значит? — Пустоброд старался говорить спокойно, чтобы не обострять. Хотя куда уже обострять.

Нейтан усмехнулся, покачал головой. Провёл ладонью по лысине.

— Давно под Гуннаром?

— Какое это имеет значение?

— Имеет. — Нейтан взял рюкзак и взвесил его в руке. — Гуннар про тебя много чего писал. Надёжный, говорит. Проверенный. И кое-что интересное с собой таскает.

Пустоброд похолодел.

Нейтан кивнул охраннику. Тот взял рюкзак, вытряхнул содержимое. Консервы, сухая одежда, фляга. Потом достал нож, начал прощупывать швы. Будто знал, где искать.

Двойное дно отошло с сухим треском. На стол легло содержимое тайника.

— Ого, — тихо сказал Нейтан. — Это то, что я думаю?

Пустоброд молчал. В голове стучало: знал. Гуннар знал. И сдал с потрохами, тварь.

— Твой босс умеет делать подарки. Ты, кстати, тоже его часть. — Нейтан повертел находку в руках. — Только вот незадача…

Он опёрся ладонями на стол. Глянул — почти сочувственно.

— Моретти вышел на меня раньше. И предложил больше. Понимаешь?

Моретти. Всё-таки Моретти!

— Так что подарочек твоего босса я, конечно, приму. — Нейтан усмехнулся. — А вот сделка не состоится. Зато с тобой может состояться другая.

— Какая?

— Гуннар, — ласково сказал Нейтан. — Он всем мешает. Моретти, мне… Вернёшься, сделаешь дело — получишь всё, что Торсен обещал. И игрушку верну. И уйдёшь свободным.

— Нет.

— Нет? — Нейтан приподнял бровь. — Он тебя сдал, дурак. Со всеми потрохами. А ты его выгораживаешь?

— Я не выгораживаю. Но убивать не буду.

— Принципиальный, значит. — Чиф вздохнул. — Ладно. Посиди, подумай. Может, к утру поумнеешь.

В голове вихрем неслись мысли. Гуннар сдал. Что при таких раскладах вполне логично. В Пустоши и другие пустоброды есть, а Харбор один. И Энсенада одна. Хреново, очень хреново. И то, что сдал, и то, что узнал про тайник. Марти? Или нанял кого? Гуннар умеет играть вдолгую. Ай, да Гуннар!

Он пошевелил затёкшими кистями. Попросил:

— Руки хоть освободите. Куда я денусь?

Чиф кивнул, щёлкнул пальцами. Скотч разрезали. Пустоброд сжал кулаки, потёр, морщась, запястья. Прислушался. Ему показалось, что наверху что-то тихонько простучало.

— Я могу работать на вас, — предложил он. — Мне всё равно некуда идти.

— Хорошее предложение, но нет, — улыбнулся Нейтан. — Мне нужны гарантии. Иначе ты либо сбежишь, либо предашь.

— А если убью Гуннара — не предам?

— Докажешь свою серьёзность. И потом, бродяг у меня вагон. — Нейтан картинно зевнул. — А вот убить Торсена можешь ты один. Другого он к себе не подпустит.

— Как я объясню своё возвращение?

— Что-нибудь придумаем. Например, что сбежал.

— А если правда сбегу?

— Ну и ладно. — Нейтан пожал плечами. — Игрушка твоя достанется мне. А ты будешь бродить по Пустоши, пока не сдохнешь. И ждать пули — от меня, Гуннара, или Койотов. За хорошие деньги они с радостью тебя найдут и выпотрошат.

Пустоброд лихорадочно соображал. Торсен — сукин сын, но убивать его против правил. В Пустоши после такого никто руки не подаст. Да и с души, если честно, воротит.

Север закрыт. Юг тоже. Остаётся восток, но это через Койотов и Техас. Можно, конечно, по Мексике: до Тампико, оттуда с пересадками кораблём до Флориды. Пассажиров в Техасе не трогают. Но по Мексике ещё надо пройти…

Чёрт!

И всё равно надо вырваться. Любой ценой. Наобещать с три короба. Потому что иначе…

— Я согласен.

Чиф кивнул, улыбнулся победно.

— Вот и хорошо. Детали обсудим за…

В дверь забарабанили.

— Открой, — кивнул охраннику Нейтан.

Дверь распахнулась, внутрь влетел стражник. Тот самый, коренастый, что встречал Пустоброда и Коннора на воротах. Рот открыт, глаза — с серебряный доллар. Потный, бледный, будто привидение увидел. И трясётся. Мать честная!

— Что такое? — нахмурился Нейтан.

— К-Койоты.

Снаружи снова донёсся дробный стук. Пулемёт! Даже несколько.

— Что — «Койоты»? — рявкнул Нейтан. — Яснее излагай! Денег хотят? Мы же в прошлом мес…

— Ничего они не хотят, — выдохнул коренастый. — Прут толпой. Сотни, может, больше. С техникой, с бронёй, чуть не с артиллерией. Это не набег, Чиф. Это война!

— А катера? — Нейтан схватил стражника за грудки. — Где катера, чёрт возьми?! И Томми со своими парнями?

— Ушли. — Коренастый сглотнул. — Как увидели Койотов — ушли. В залив, к океану. И катера, и Томми.

Нейтан отпустил его. Отступил. Побледнел, потом посерел.

Три ударных катера — главная сила Харбора на воде. И наёмники: хорошо вооружённые, оплаченные. Первые, кто вступает в бой и первые же, кто сваливают, когда запахло жареным. С Койотами не воюют — себе дороже. Проще уйти и переждать.

— Сторожи его, — кивнул Нейтан чернокожему и выбежал. Второй охранник торопливо последовал за ним.

Чернокожий встал у двери, скрестил руки. В руках автомат, лицо каменное. Работает человек.

Снаружи грохотало всё громче. Пулемёты, крики, что-то рвануло.

Пустоброд посмотрел на стол. Рюкзак, нож, кольт. И то, что лежало в тайнике. Всё рядом. Только руку протяни. Если бы только не этот…

— Как тебя зовут? — спросил он.

Охранник не ответил. Только зыркнул — заткнись, мол.

— Слышишь, что там творится?

Молчание.

— Койоты весь город сносят. — Пустоброд говорил спокойно, почти дружески. — Думаешь, Нейтан вернётся? Думаешь, ты ему нужен?

Охранник оскалился. Но промолчал.

— Ты наёмник. Тебе платят за работу, не за смерть. — Пустоброд кивнул на потолок, где снова что-то громыхнуло. — А там сейчас смерть. И она сюда идёт.

— Заткнись!

— Нейтан сбежит первым. Он такой. А у тебя семья. Ведь есть же, правда?

Охранник стиснул челюсти. Глянул свирепо.

— Тогда подумай о них. Кому ты нужен мёртвый?

Наверху рвануло так, что с потолка посыпалось. Охранник посмотрел на дверь. На Пустоброда. Снова на дверь.

— Уходи, — тихо сказал Пустоброд. — Я тебя не видел. Ты меня не видел.

Секунда. Две. Три.

Чернокожий выругался сквозь зубы. Шагнул к двери. Обернулся.

— Удачи.

Пустоброд рванулся к столу. Закинул в рюкзак пожитки, нацепил кобуру. То, что было в тайнике, убрал в карман плаща. Не дай бог, если пригодится.

Теперь надо уходить. Срочно. С Койотами Чиф договорится, тут явно непонимание вышло. Постреляют и уйдут. Бизнес у них такой.

То, что это не бизнес, Пустоброд понял, лишь когда выскочил на улицу.

Ворота — те самые, сваренные из корабельной стали — лежали на земле, смятые, искорёженные. В проломе догорали остатки грузовика. Адская машина. Древний, но надёжный способ.

Вышки молчали, пулемёты бессильно задрали в небо стволы. Через перила со стены свешивалось тело. ещё одно лежало внизу, в луже чего-то тёмного.

У стены, на коленях, стояла охрана. Человек десять. Руки за головой, лица опущены. Над ними — двое Койотов с автоматами. Один спокойно курил.

Где-то справа ещё огрызались. Кажется, здание таможни. Сколько их там? Пятеро? Десяток? Храбрые ребята. Но глупые.

Один из Койотов вскинул на плечо трубу, прицелился. Труба дёрнулась, в воздухе просвистело — и стена таможни брызнула кирпичной крошкой. Ещё один выстрел. Взрыв. Крыша просела, повалил густой дым. Стрельба стихла.

Пустоброд обомлел. РПГ?! Да ещё два выстрела подряд? Они же в Пустоши на вес золота. Вот это ничего себе!

По улицам метались люди — кто с оружием, кто без. Визжала какая-то баба, волоча за руку ребёнка. Промчался мужик в трусах, с дробовиком наперевес. Куда — он сам, похоже, не знал. Короткая очередь — и он ткнулся лицом в асфальт. Койоты, тем временем, не спеша расходились по Харбору.

Камуфляж, разгрузки, автоматы. На головах — пыльные банданы, у некоторых — старые армейские каски. На рукавах — нашивки: оскаленный койот на красном фоне. Пустоброд знал эту эмблему. Слишком хорошо знал.

В заливе дымил траулер: накренился и чадил, оседая на корму. Остальные суда спешно отваливали от причалов, толкаясь, цепляя друг друга бортами. С пирса прыгали в воду люди, пытаясь догнать уходящую баржу. Парочке удалось. Остальных пристрелили прямо в воде.

Никто больше не сопротивлялся, даже не пытался. «Шок и трепет», Койоты знают в этом толк. Нет больше Los Muertos, что дрались до последнего. Прогнил Харбор. Прогнил и рухнул.

Пустоброд вжался в стену. Огляделся. До моста в Хоуп — минут десять, если бегом. Если очень повезёт.

Раздалась автоматная очередь. Послышался чей-то крик. Пустоброд чертыхнулся и быстро высунулся из укрытия. Посмотрел — и замер.

Дальше по улице сгоняли народ в колонну. Мужчин, женщин, детей. Связывали руки, цепляли друг к другу верёвками. Какой-то мужик упал — его ударили ботинком в бок. Схватили за волосы, поставили, толкнули к остальным. Мужик дёрнулся, хотел что-то сказать. Кашлянул выстрел. Мужик осел, завалился на бок.

Рабы. Койоты торгуют рабами? Детьми?!

Пустоброд стиснул зубы. Осмотрелся внимательнее.

Через ворота не вариант, Койоты оттуда и пришли. На север, вдоль побережья — надо пробиваться через весь город.

Значит, всё-таки Хоуп. Через мост на остров, оттуда — лодкой на север. Или по второму мосту. Если он ещё живой.

Он скользнул в переулок. Узкий, заваленный мусором, воняющий гнилой рыбой. Зато пустой.

Дальше — вдоль стены склада. Пригнувшись, короткими перебежками. Но не спеша. Оглядываясь и прислушиваясь.

Впереди мелькнула тень. Пустоброд замер, вжался в угол. Мимо протопали двое Койотов. Его они не заметили.

Пустоброд выждал. Досчитал до десяти. Двинулся дальше.

За складами тянулся проулок. За проулком — дыра в заборе, он заметил её ещё утром. Машинально, по привычке. Он всегда такое замечал.

Он протиснулся в дыру. Оцарапал плечо, выругался беззвучно. Выбрался на задворки какой-то забегаловки. Пусто. Тихо. Только вдалеке — выстрелы и крики.

Мост был уже близко. Пустоброд видел его — серая бетонная полоса над тёмной водой.

Бежать. Надо бежать.

Но тут до слуха донеслись крики и возня.

Кричал ребёнок. Девочка. Пустоброд нашёл взглядом дом. Богатый, с красивым фасадом и сохранившейся довоенной мозаикой: улыбающийся дельфин, подбрасывающий носом мяч.

Он оглянулся на Койотов неподалёку. На мост. Выматерился и метнулся ко входу.

Снова раздался крик. Женский. И звук пощёчины.

— Заткнись!

Кричали сверху, со второго этажа. Пустоброд выхватил кольт и напружиненными ногами поднялся по лестнице. Дверь комнаты напротив была выбита. Пустоброд приблизился, заглянул внутрь.

В глаза сразу бросился висящий на стене медный якорь. Гильдия капитанов, член городского мостика. Теперь понятно, откуда роскошь. И всюду развешанные, довоенные ещё картины.

Девочка стояла напротив. Рядом — пузатый мужик с окладистой бородой. Отец. И двое Койотов — солдат с автоматом и второй: седой, с командирскими погонами.

Перед командиром, стоя на коленях, рыдала женщина — молодая красивая брюнетка. Её держали за волосы. Командир держал.

— Не трогайте нас… Пожалуйста! — всхлипывала женщина. — Я готова… Готова!

Девочка с ужасом наблюдала за происходящим. По бледному личику беззвучно текли слёзы.

— Мария, не надо, — попытался вмешаться мужик. — Я заплачу… сколько скажете!

Седой сделал жест. Молодой Койот подошёл к мужику и врезал ему прикладом в живот. Мужик охнул, согнулся. Девочка в голос зарыдала.

— Не переживай, мы скоро, — подмигнул ей командир.

Он рывком поставил женщину на ноги:

— Веди. Где тут у вас спальня?

Пустоброд потащил из кобуры кольт. Взвёл курок. Спросил тихим от бешенства голосом:

— Ты что творишь?

Командир подпрыгнул, развернулся. Молодой Койот вскинул автомат.

Раздался выстрел. Койот схватился за пробитое горло и рухнул. Стрелял Пустоброд хорошо. А главное знал, куда стрелять.

— Ты кто такой? — начал приходить в себя командир. — Ты кто такой, я спрашиваю?

Он потянулся к кобуре. Пустоброд демонстративно взвёл курок. Седой замер.

— Вас генерал Кросс этому учил? — всё так же тихо спросил Пустоброд. — Отвечай, паскуда!

Седой побледнел. Прищурился, вгляделся внимательно.

— Ты?!

— Я.

Снова грохнул выстрел. Женщина вскинула руки и завизжала.

— Тихо! — рявкнул Пустоброд. — Ты! — Он ткнул в мужика. — Обыщи их. Оружие, патроны. И уходим. Живо.

Мужик закивал. Подбежал к трупам, принялся неловко обыскивать.

— Да не так! — Пустоброд поморщился. — Вот тут, смотри. И автомат мне отдай.

Мужик подчинился. Спустя пару минут обыск был окончен.

— За мной!

Они спустились по лестнице, рысью пересекли салон. Пустоброд высунулся на улицу. Зыркнул по сторонам. На выстрелы никто не обратил внимания. Койоты увлечённо грабили захваченный город, но до дома ещё не дошли.

— По мосту. Быстрее!

Они побежали: впереди женщина с девочкой, за ними мужик. Следом, замыкая, Пустоброд.

Ботинки стучали по асфальту, автомат бился о хребет. Каждое мгновение в спину могла прилететь пуля. Пустоброд шкурой это чувствовал и подгонял:

— Быстрее! Быстрее!

Мужик задыхался, потел. Но не жаловался: бежал как миленький.

У входа на островок сбивался в кучу народ: мужики с ружьями, пара женщин. Бабы-то здесь что делают? Но думать было некогда.

— Пропустите!

— Ты кто…

— Беженцы мы! — взвизгнула женщина. — Пожалуйста! У нас ребёнок.

Мужики посторонились. Пропустили. Пустоброд промчался через деревушку, выскочил на северный мост.

Обрушился. Давно. Не пройти. Проклятье!

Он метнулся к берегу, где как раз стояли люди. И Мелисса. Они что-то горячо обсуждали.

— Дайте лодку, — подлетел к ним Пустоброд.

Мелисса смерила его взглядом.

— Мы не можем.

— Я прошу вас, — жалобно протянул спасённый Пустобродом мужик. — Мы заплатим. Деньги у меня есть.

— Дело не в деньгах, — вмешался стоящий рядом рыбак: высокий тощий негр. — Дело в лодках. Постараемся вывезти хоть кого-то. Начиная с детей.

Пустоброд дико озирался. До соседнего берега — футов шестьсот. Можно вплавь. Он-то доплывёт.

Кто-то вцепился ему в штанину. Девчонка. На глазах у которой чуть не убили отца. И едва не изнасиловали мать.

Смотрит молча, исподлобья. В руках — плюшевый мишка. Самое дорогое из дома взяла. Дурёха.

Пустоброд взвыл. Схватил рыбака за грудки, затряс.

— Они уже идут! — проорал он. — Дайте лодку. За любые деньги!

Вокруг угрожающе загомонили. Рыбак вырвался, отскочил.

— О себе только думаешь, — прошипел он. — А остальные? Лодку нужно будет вернуть, это время. А если ты через весь залив плыть вздумаешь? Где её потом искать?

На берег тем временем приводили детей. Они жались к взрослым, смотрели испуганно и с надеждой. Точь-в-точь как смотрела на Пустоброда девчонка.

Твою же, в бога, в душу!

Громко зазвенел набат. Кто-то крикнул: «Идут! Сюда идут!»

Народ задёргался, потянулся к южному входу. Пустоброд переглянулся с папой девочки.

— Тебя как звать?

— Джеймс. Капитан Джеймс.

— Оружие в руках держал, капитан Джеймс?

— Приходилось.

Пустоброд молча протянул ему кольт. Перекинул из-за спины автомат. Кивнул девчонке:

— Всё будет хорошо.

И со всех ног рванулся обратно.

По мосту шли. Отряд, человек двадцать Койотов. Впереди: командир. Плечистый, с длинными светлыми волосами, сплетёнными в косички. Автомат несёт небрежно, перед собой. Грогнак-варвар, мать его. Комиксов начитался.

Протолкнувшись через толпу, рядом с Пустобродом встала Мелисса. В руках она держала обрез из старой охотничьей двустволки.

— Ну что, по-хорошему будем, или по-плохому? — осведомился, подходя, командир.

Он остановился в десяти шагах. За ним подтягивались остальные — растянулись по мосту, лениво, без спешки. Взяли на прицел толпу.

Мелисса вышла вперёд. Обрез она держала стволами вниз — но уверенно, привычно.

— Проваливайте, — сказала она. Голос ровный, будто в порту торгуется за партию трески. — Здесь вам нечего брать. Здесь рыбацкая деревня.

Пустоброд покосился через плечо. Человек сорок, может больше. Мужчины, женщины, старики и старухи. Вооружены кто чем, один мужик сжимал в руках якорную цепь. Лица серые, челюсти сжаты. Боятся. Но пойдут до конца.

— Ребята, — сказал командир терпеливо. — Харбора больше нет. Защищать вас некому. Отдайте, что есть, и, может, разойдёмся.

— И без Харбора справимся, — раздался из толпы голос. — Переживём.

Кто-то нервно хохотнул. Кто-то передёрнул затвор. Командир перестал улыбаться.

Следом за Койотами по мосту подъехал армейский джип с пулемётом. Такой же был у Коннора. А может, это и есть джип Коннора.

— Что, твари? — ощерился командир. — Крутых из себя строите?

Он отошёл, махнул джипу. Ствол пулемёта развернулся, упёрся прямо в людей.

— Считаю до трёх, — равнодушно сказал командир. — Раз…

Пустоброд сунул руку во внутренний карман. Нащупал рукоять, сдвинул рычажок.

«Нельзя, — билась в башке мысль. — Это на чёрный день!»

А сейчас какой? Светлый?

— Два…

Нужно остановить их. Выиграть время. И рвать когти через залив на север, к Краун-Пойнт. Каждый сам за себя.

— Т…

Пустоброд выхватил оружие. Нажал на спуск. А дальше…

Мост вспыхнул бледным пламенем. Весь, вместе с асфальтом.

Джип полыхнул мгновением позже — от капота до турели. Затрещал, как попкорном, разрывающимися от жара патронами. Зачадил резиной, краской и топливом.

Койоты орали, сгорая как спички. Джип взревел — водила жал на газ, не понимая уже ничего. Машина дёрнулась, вскарабкалась на ограждение передними колёсами. Секунда — и она опрокинулась вниз.

Зашипело. Забулькало. Рванулся вверх столб пара. И наступила тишина.

Толпа отхлынула. Кто-то охнул.

— Это что? — тихо спросила Мелисса.

— Лазерник. Берёг для особого случая.

— Лазерник?

— Надо бежать, — перебил Пустоброд.

Он смотрел на противоположный берег. Койоты засуетились, забегали.

— В лодку! Быстро! — Он обернулся. Схватил за руку спасённую девчонку. Потащил.

— Как зовут?

— Лили.

— Всё будет хорошо. Дорогу. Дорогу!

Он вылетел на берег. Схватил лодку. Ему попытались помешать, но он выхватил лазерник.

— Пропустите девчонку. Я вернусь. Даю слово.

Чёрта с два он вернётся. Гори оно всё огнём. И лишняя лодка никого не спасёт. Слишком поздно.

Он вытолкал посудину на воду. Налёг на вёсла. Рядом, пыхтя, грёб капитан Джеймс.

Мать с девчонкой сидели на носу. Лежащий на севере Краун-Пойнт стремительно приближался. Ещё немножко… чуть-чуть…

Но не вышло. Не судьба.

На берегу терпеливо поджидали Койоты. Стоят вразвалочку, автоматы на плечах. Лыбятся. Кивают.

Успели, твари. Объехали. А может, заранее там встали. На случай, если кто побежит.

Один из Койотов опустил автомат. Прицелился небрежно, дал короткую очередь. На воде заплясали фонтанчики. Мария взвизгнула, прикрывая собой дочь.

— Сделайте что-нибудь!

Что тут сделаешь? Не разворачиваться же. Пустоброд заскрипел зубами, поднажал. Пока те, на берегу, не передумали.

Под днищем зашуршал песок, лодка ткнулась в берег и замерла. Пустоброда схватили, рванули с лавки, врезали под дых — хорошо, качественно. Повалили на землю и обыскали, уже второй раз за этот проклятый день. Поставили на ноги.

— Пош-шёл!

Их затолкали в джип. Хлопнули дверью. Тронулись, подпрыгивая по неровной дороге.

Мимо поплыли руины Краун-Пойнта. Одноэтажные домики, лужайки, школа. Неплохой райончик. Был. Пока не случились Три дня.

Они вернулись в Харбор. Проехали по разорённой площади, мимо набитых наживой и рабами грузовиков. Грузовики были харборские, те самые «федералы». Пустоброд поискал взглядом Коннора, но его нигде не было видно.

Дальше был мост. Джип ехал небыстро, словно глумился. Пустоброд старался не встречаться глазами с Джеймсом и его семьёй. Спаситель, твою мать… «Всё будет хорошо»!

На въезде в Хоуп валялись тела. Много тел. Джип проехал прямо по ним. Кабину лениво потряхивало.

— Закрой ей глаза! — рявкнул Пустоброд.

Мария спохватилась, закрыла личико дочки ладонью. Девочка не сопротивлялась. Не в этот раз.

Кругом полыхали хибары, кто-то истошно кричал. Обозлённые рейдеры прошли сквозь рыбаков, как горячий нож сквозь масло. Шансов у деревни не было. Даже одного на миллион.

Свернули на восточный берег. Выехали, остановились, хрустя галькой. Впереди большим полукругом стояли Койоты. И хоуповцы, пара дюжин.

Всего лишь пара дюжин…

— Выходи, — обернулся водитель. — Приехали.

Пустоброд вылез. Огляделся. Увидел Мелиссу: у камня, рядом с кучкой детей. Грязная, перемазанная кровью. Бледная как смерть.

Но живая.

А в центре стоял он: широкоплечий, крепкий, в выцветшей полевой форме. Широкие скулы, тяжёлая челюсть, прямой нос с горбинкой. На загорелом обветренном лице — холодные глаза. И шрам — глубокий, застарелый, во всю правую щёку.

Пятнадцать лет Пустоброд не видел этого шрама. И ещё столько бы не видеть.

Вообще бы не видеть!

Человек повернулся к нему. Осмотрел — медленно, с ног до головы. Широкий рот разъехался в подобие улыбки.

— Ну здравствуй, Эрик. Давно не виделись. Брат.

— Брат? — вскинулась Мелисса. — Какой ещё брат?!

В неё ткнули стволом. Джеремайя покосился на девушку — мельком, без интереса. Ему передали лазерник. Джеремайя повертел его в руках.

— Почти всё потратил. — Он посмотрел на индикатор заряда. — Своих пожёг. Как так? Тебе отец его для этого дарил?

— Вы мне не свои, — процедил Пустоброд. — Отец запрещал грабить. Запрещал торговать рабами. Забыли?

Он обвёл взглядом Койотов. Молодые, многих он не узнавал. Кто-то смотрел в ответ — нагло и с вызовом. Кто-то не выдержал, стушевался. Особенно те, кто постарше.

Джеремайя это заметил. Нахмурился. Выпятил челюсть, швырнул оружие к ногам Пустоброда.

— Забирай. Мне не нужен. А про законы — не тебе говорить. Ты сбежал. Я остался. Теперь я решаю.

— Я ушёл, потому что ты поднял бунт, — тихо сказал Пустоброд. — Я не хотел, чтобы люди резали друг друга.

— Ты сбежал, потому что трус, — перебил Джеремайя. — Ты и сейчас сбежал. Снова.

— Чего ты хочешь?

Джеремайя ответил не сразу. Отошёл на шаг, окинул взглядом согнанных к берегу хоуповцев. Задумчиво, как хозяин, осматривающий скот.

— Я тебя искал, — сказал он наконец. — Думал, не найду. А ты вон где.

Он подошёл ближе. Тронул ворот плаща. Провёл пальцем по ткани — медленно, бережно.

— Отцовский, — сказал он тихо. — Всё ещё таскаешь.

Он хмыкнул. Повернулся к своим.

— Я мог его убить. Но это мой брат. Отец учил: братьев не убивают. Не все помнят. Я помню.

Последнее он бросил в сторону Пустоброда.

— Отпустите его. И девку. И вот этих. — Джеремайя кивнул на капитана Джеймса с семьёй. — А ты иди, брат. Живи. За остальных не переживай. Я о них позабочусь. Отдельно.

«Отдельно». Пустоброд побледнел. Он знал, что это значит.

Он открыл рот. Хотел что-то сказать. Но его опередила Мелисса.

— Они ни в чём не виноваты! — крикнула, рванулась она вперёд.

Её оттащили, но она продолжала кричать. По разорванному рукаву потекла струйка крови, закапала на песок.

— Разбирайся с ним сам! При чём тут мы? Оставь нас в покое!

— Могу и оставить, — спокойно сказал Джеремайя. — Почему нет?

Он наклонился, поднял с земли лазерник. Бережно его отряхнул и, пристально глядя, вложил в руку Пустоброда.

— Убей её. Оставшимся зарядом. — Он кивнул на Мелиссу. — Сожги, как сжёг наших, и я всех отпущу. Кровь за кровь. Тогда честно. Даю слово.

Пустоброд стиснул потной ладонью рукоятку. Глянул на рыжую.

Секунда. Вторая. Третья.

— Что ты стоишь? — выпалила Мелисса. — Давай! Ну!

Она отошла подальше, встала у кромки воды. И смотрела… Страшно она смотрела.

Сердце колотилось, в голове царил хаос. Сволочь. Тварь. Он всегда был таким. Не отпустит. А может, отпустит. Какая разница. Какая, к чёрту, разница?!

Казалось, прошла вечность. Потом кто-то взял его за руку, вынул лазерник, вложил в карман плаща. Пустоброд повернулся. Джеремайя. Улыбается. Смахнул с плаща несуществующую пылинку. Сделал знак своим.

— Не надо! — прохрипела Мелисса. — Отдай ему! Пусть стреляет!

Джеремайя не ответил, лишь небрежно махнул рукой. Пустоброда с Мелиссой схватили. Потащили прочь. Швырнули в машину.

Пустоброд не сопротивлялся. Молчал. Он-то знал, что будет дальше.

«Отдельно».

Джип завёлся, рванул прочь с пляжа. Их вывезли из города на трассу — там, где сходились идущая на восток Восьмая и «Пятёрка». Высадили, сунув в руки рюкзак и пару фляг воды.

— Бывайте, — мрачно сказал водитель. — И молите бога, чтобы мы больше не встретились.

Он сплюнул на асфальт и шарахнул дверью. Джип заурчал. Развернулся. Уехал, обдав напоследок вонючим выхлопом. Скрылся за поворотом.

— Надо идти, — сказал Пустоброд. — Надо…

Он недоговорил. Мелисса тихонько охнула. Вцепилась ему в локоть. И принялась медленно оседать на асфальт.

Часть II

Часть II

Глава 5

Глава 5 — Дамба

— Что стоишь? — рявкнул Пустоброд Джеймсу. — Тащи её в тень! Взяли!

Осторожно подхватив Мелиссу, они перенесли её под бетонную эстакаду. Пустоброд вытащил из рюкзака одежду, скомкал, подложил девчонке под голову. Прислонил к губам флягу:

— Тихо, тихо. Попей.

Глаза Мелиссы закатились, она издала полный боли стон. Пустоброд пощупал ей лоб. Горячий. И не от солнца.

Он схватил Мелиссу за руку. Разорвал окровавленный рукав, обнажая рану. Плечо пробито. Слава богу, навылет. Но воспалилось. Схватила пулю, дурёха.

Он действовал на автомате, не думая. Вытащил из кармана рюкзака бутылочку. Плеснул на руки, протёр.

В ноздри шибануло спиртом: самогон, забористый, северный. Если надо — успокоит нервы. Или как сейчас. На все случаи, что называется.

Пустоброд плеснул на рану. Мелисса дёрнулась, зашипела.

— Держи ровно! — прикрикнул Пустоброд.

Джеймс кивнул, навалился, прижал Мелиссу к земле.

— Да не так! Приподними чуть-чуть!

Он тщательно промыл самогоном рану. Наложил чистый бинт, достал таблетку купленного у караванщиков пенициллина.

— Глотай! Ну!

Мелисса послушалась. Снова закрыла глаза.

— Не спать! — Пустоброд отвесил девушке пощёчину. Не сильную, но чувствительную.

Мелисса дёрнулась, уставилась на него мутным взглядом. Промычала: тяжело, неразборчиво.

— Материть меня потом будешь, — сказал Пустоброд уже спокойнее. — Мария, присмотри за ней, чтобы не заснула. Лили, помоги маме. Джеймс, на минуту.

Они отошли. Подальше, чтобы женщины не слышали.

— Ситуация хреновая, — начал Пустоброд без обиняков. — Здесь оставаться нельзя, Джеремайя может и передумать. Надо уходить. У вас есть родственники, друзья?

Джеймс испуганно затряс бородой. Никого у них нет, это ясно. Харборских не любят, дружбу с ними не водят. А родственников капитан давно себе бы под бок перетащил.

— Тогда расклад такой. — Пустоброд нахмурился. — На север мне соваться нельзя. На востоке — Койоты, мы даже до Техаса не дойдём. Можно обогнуть их, уйти к Нью-Йорку или Флориде через мидуэст. Но мидуэст — это ад. Я один-то с трудом пройду.

— А что там? — спросил Джеймс. — Мидуэст — это же просто степь? Равнина?

Пустоброд посмотрел на него с удивлением. Впрочем, чего удивляться. Джеймс — моряк. Его мир — побережье, залив, ну Мексика, может. А что творится в тысяче миль — откуда ему знать? Там, в глубине континента, и до Войны-то мало кто бывал из здешних. А уж после…

— Равнина, — кивнул он. — Была. От Скалистых гор до Великих озёр. Монтана, Вайоминг, Небраска — слыхал? До Войны там стояли пусковые, сотни штук. Их накрыли первыми. Города сгорели. Реки испарились. Осталась Пустошь. И ветер. Такой, что кожу с морды сдирает.

Он прервался. Сунул в рот травинку, пожевал.

— Ещё есть Мексика…

Но Мексика тоже не вариант. Ей не досталось так сильно, как Штатам — у евразов с ней счётов не было. Но до Войны её затянули в «Суперблок». Формально — союзники. На деле — колония. Американские базы, корпорации, марионеточное правительство. Армию распустили, полицию переподчинили. Когда Штаты рухнули, Мексика рухнула следом. Банды, грязь, кровь. Пострашнее атомной бомбы.

Да и слухи ходят дикие. Что картели поделили страну и правят — со своими армиями, валютой, законами. Что гонят людей в шахты и на плантации, хуже Техаса, потому что в Техасе хоть какой-то порядок, а тут — без шансов. Поговаривали, что Мехико вымер: двадцать миллионов без воды и еды, и что творилось в первые месяцы — лучше не думать. Сейчас, говорят, там пусто. Или не пусто, но проверять охотников нет.

Есть, конечно, сама Энсенада, там, говорят, более-менее порядок. Но что творится на деле — поди разберись. Да и не возьмут они пришлых. Или возьмут, а потом сдадут картелям.

Он посмотрел на жалкого, растерянного Джеймса. На лежащую у дороги Мелиссу и склонившихся над ней Марию с Лили. Он начал закипать. Хотел уже съязвить про свалившихся на голову попутчиков, но тут Джеймс вдруг сказал:

— Нам надо спрятаться.

— Да ладно, Шерлок. — Пустоброд презрительно усмехнулся. — И как же я сам не догадался?

— Есть место. Далековато, но есть, — настаивал Джеймс. — Миль сорок, мой садовник был оттуда.

— Что за место? — подобрался Пустоброд. — Название?

— По-моему, Дамба. — Джеймс отчаянно наморщил лоб. — Я к ним ездил, сыр брал козий на пробу. Сырок так себе, а парень хороший. Работящий…

— Не отвлекайся!

— На юг по «Пятёрке», потом по Девяносто четвёртой на восток, — быстро заговорил капитан. — Можно пойти по Восьмой, оттуда свернуть, но…

— Никакой Восьмой, — отрезал Пустоброд. — Не хватало снова напороться на Койотов. Сорок миль, говоришь? — Он потёр щетину. — Дамба…

Если Мелисса оправится, можно доскакать. Три, четыре дня — главное, уйти с «Восьмёрки». А если нет…

Мелисса оправилась к вечеру. Молодая, крепкая, плюс подействовал антибиотик. Она порывалась встать, но Пустоброд не дал. Неподалёку от шоссе нашлась заброшенная заправка — бетонная коробка с выбитыми окнами и ржавыми колонками. Пустоброд выломал дверь, уложил Мелиссу на неё как на носилки. Ночевать придётся здесь, это ясно. И лучше схорониться. Чтобы, если что, не увидели с трассы.

Ночь прошла тревожно — ни костра, ни горячей еды. Пустоброд выдал «отряду» консервы — по полбанки на брата. А дальше сидели, привалившись к стенам и прислушиваясь. Кольт и лазерник с оставшимся выстрелом лежали по правую руку — только протяни.

От Харбора несло дымом и кислой гарью. Несколько раз стреляли, потом что-то взорвалось. Мелисса спала плохо, вздрагивала, стонала. По шоссе на восток несколько раз промчались Койоты.

Рано утром, когда всё стихло, Пустоброд растолкал сонных попутчиков. Поменял Мелиссе бинты, дал напиться Лили. Шоссе накрывал густой туман — отличный шанс уйти незамеченными. И значит, надо поторапливаться.

— Идти сможешь?

Мелисса кивнула. Встала, придерживаясь за стенку. Сделала пару неверных шагов.

— Тогда пошли.

Они двинулись на юг по Пятой. Мелисса ковыляла, опираясь на плечо Пустоброда, Мария вела за руку Лили. Джеймс шёл замыкающим — бледный, молчаливый, с ножом Пустоброда на поясе. Ничего он им, конечно, не сделает, но хоть крик поднимет.

Туман рассеивался. Из белёсой мути проступал мёртвый город.

От Сан-Диего не осталось почти ничего. Военные базы, залив, порт, центр — всё было сметено и сплавлено в одну бурую массу. Тут и там гнилыми зубами торчали скелеты чудом сохранившихся зданий. Жутковатое зрелище. Даже по меркам Пустоши — депрессивное.

Справа угадывалось пространство бывшего аэропорта. Оплавленная, растрескавшаяся, поросшая бурым кустарником полоса. Куски алюминиевой обшивки, вдавленные в землю, как фольга. Обломки каких-то построек.

Лили завертела головой. Мария попыталась прикрыть ей глаза, но девочка вывернулась.

— А что тут было? — спросила она тихо.

— Аэропорт, — ответил Пустоброд, не оборачиваясь.

— Где самолёты стоят?

— Где стояли.

— А они правда летали? Мне мама рассказывала.

— Летали.

— А почему перестали?

— Потому что некуда больше летать.

Лили хотела спросить что-то ещё, но Мария прижала её к себе и тихо сказала: «Не надо, малышка. Не сейчас».

Они миновали то, что когда-то было центром миллионного города. Кругом торчали обломки стен, куски перекрытий и скрученная в узлы арматура. Асфальт вспучился и оплавился, местами превратившись в стекловидную корку. Тысячи машин вросли в эту корку — сплющенные, обгоревшие, неузнаваемые.

От залива тянуло тухлым. Там, где стояли пирсы и доки, простиралось месиво из ржавого металла и камня. Из спокойной воды торчали остовы давно затонувших кораблей. Стояла мёртвая тишина, прерываемая лишь криками чаек.

Пахло пылью, нагревающимся камнем и чем-то кислым и металлическим. Мелисса кашлянула, прикрыла ладонью рот. Пустоброд покосился на неё, но промолчал. Задерживаться тут не стоит.

— Не опасно здесь? — спросил вполголоса догнавший Джеймс.

Пустоброд покачал головой:

— Тут нечего жрать и негде жить. Прятаться тоже негде.

— Лили устала. — Джеймс озабоченно посмотрел на дочку. — Да и Мелисса…

— Знаю, — буркнул Пустоброд. — Не слепой. Но караванов тут нет. И долго ещё не будет.

— Миль через пятнадцать Индиан-Спрингс, — подсказал капитан. — Там стоянка караванщиков. И отдохнуть сможем.

— Не пройдём мы столько. Лили устала, Мелисса тоже едва на ногах стоит. Выйдем из города — надо искать место для привала. И для ночёвки. Сегодня дальше уже не пойдём.

К вечеру мёртвый центр остался позади. Пригороды выглядели получше — не оплавленные, просто разрушенные. Обычная Пустошь: стены без крыш, крыши без стен. Кое-где даже зелень пробивалась.

Заночевали в маленькой церквушке — одной из многих, разбросанных вдоль шоссе. Крыша провалилась, витражи давно вынесло ударной волной, в стене зияла трещина в ладонь шириной. Но алтарная часть уцелела — четыре стены и потолок. Сойдёт.

Лили с Мелиссой уснули почти сразу. Мария отошла в сторонку. Зашептала, склонив голову. Сотворила рукой какой-то жест.

— Чего это она?

— Молится, — объяснил Джеймс. — Богу.

— Зачем? — искренне удивился Пустоброд. — Всё равно же не поможет.

— Кто её разберёт, — пожал плечами капитан. — Она, знаешь, детей шибко хотела, да не получалось. Переживала страшно, в религию ударилась. И знаешь, что?

— Что?

— Говорит, как бога попросила, так Лили и забеременела. — Джеймс помолчал. — Я не верю, конечно. Но чего с бабой спорить.

Он с любовью посмотрел на дочку, спящую у него на коленях. Погладил по голове, улыбнулся. Папаша.

— Спасибо, — сказал он вдруг. — За то, что спас. Вытащил.

Пустоброд грустно крякнул и отмахнулся. Этих спас, а других, выходит, приговорил. Койоты, правда, их бы всё равно не пожалели. Но не будь там Пустоброда, Джеремайя бы так не взбесился.

— Эрик, — сказал Джеймс осторожно. — А ты, выходит, из Бункеров? И генерал Кросс тоже?

— С чего ты взял?

— Лазерник, — напомнил Джеймс. — Джеремайя сказал, тебе генерал подарил.

— Ты ещё болтать об этом вздумай! — прошипел Пустоброд в темноту. — И про лазерник, и про всё остальное.

— Ладно, ладно, — стушевался Джеймс. — Просто про Кросса давно говорили…

— Вот кто говорит, у того и спрашивай, — отрезал Пустоброд. — А генерал — мой отец, понял? Нечего про него выдумывать. Бункеры…

Джеймс замолчал: то ли испуганно, то ли обиженно. Ну и чёрт с ним. Переживёт.

Пустоброд лёг на пол, подложил под голову рюкзак. Сон сначала не шёл. А затем Пустоброд снова очутился в горах.

Бег — стремительный, отчаянный, через камни, через русло пересохшего ручья. Спотыкаясь, рискуя переломать лодыжки. Ловя ртом прохладный утренний воздух.

— Быстрее, Эрик. Быстрее!

Отец рядом. И не рядом. Он раздвоился. И один из них сейчас погибнет.

Долина. Они успели в неё спуститься. И сразу рокот. Взрыв. Дрожь земли.

Вдалеке — гора. Она стонет, проваливается, оседает. Выбрасывает, выплёвывает в предрассветное небо груду пыли. И замирает: развороченным километровым кратером.

Там, в этом кратере, погиб отец. Эрик плачет, размазывает по чумазому лицу слёзы. Но рядом — другой отец. Он тащит, что-то говорит. И нет времени горевать. Ни на что нет больше времени.

Его толкнули в плечо. Пустоброд распахнул глаза, вскочил, выхватывая кольт. Стоящая рядом Мария отпрянула.

— Доброе утро…

Она куталась в захваченную из дома шаль. Лили всё ещё спала: Джеймс накрыл её своей курткой.

Пустоброд выглянул в окно. День уже был в самом разгаре. Он цыкнул, ругнулся: про себя и на себя. Это ж надо было так разоспаться.

— Почему не разбудили раньше?

— Я не знала, — пролепетала Мария. — Мне показалось, вы очень устали.

Пустоброд крякнул с досады. Поднялся, выглянул осторожно через дверной пролом.

Бывший пригород тянулся во все стороны — одноэтажные домики с провалившимися крышами, заросшие бурьяном дворики, покосившиеся заборы. Кое-где стены ещё стояли, но большинство домов осело, вросло в землю, превратилось в невысокие холмики из штукатурки и гнилого дерева. По растрескавшейся улице, прямо через асфальт, пробивались кусты — жёсткие, колючие, выгоревшие на солнце. На ржавом почтовом ящике сидела ящерица и лениво грелась.

Пусто. Мёртво. Спальный, мать его, район.

Таких мест по всей Пустоши — тысячи. Пригороды, посёлки, городки. До Войны в них жили миллионы: в одинаковых домиках с одинаковыми лужайками. Ездили на работу, возили детей в школу. Сытая, устроенная жизнь.

Только вот держалась та жизнь на ниточках: вода по акведукам, еда из супермаркетов. Свет из розетки.

Ниточки оборвались в первый же день. Акведуки разнесло боеголовками, магазины опустели за считаные часы. Электричество пропало и больше не вернулось. А без этого домик с лужайкой — просто коробка посреди пустоты. Ни воды, ни еды, ни защиты.

Ничего.

Люди быстро смекнули, что так не выжить. Ушли — к побережью, к рекам, возвели укреплённые города. А пригороды остались стоять — никому не нужные, медленно врастающие в землю. Брошенные.

Памятник старой жизни. Которая больше не вернётся. Или дурной человеческой беспечности. Тут как посмотреть.

Он не мог понять тех людей. Не мог простить. Не за Войну даже, нет — люди всегда воевали, воюют и сейчас. Но сейчас воюют, чтобы выжить. Грабят, чтобы не ограбили тебя. Такая нынче жизнь — собачья, волчья.

А тогда? За что грызлись тогда?

Отец рассказывал, как всё началось. Остров Колд-Бэй к востоку от Аляски. Красные могли ударить ракетами, пришлось размещать там радарную станцию. Красные разозлились, прислали флот, остров заблокировали. А дальше случился Алеутский кризис, отец даже старую газету показывал. Пытались договориться, да евразы говорить не хотели.

Они потопили американский эсминец, Штаты пустили на дно пару подлодок. И всё. И случились Три дня.

Вроде всё понятно, и всё равно ни черта не понятно. Зачем евразам тот остров? Что они вообще за люди такие — евразы?

Отец говорил — сумасшедшие. Хотели весь мир переделать. Чтобы всё поровну, чтобы ни бедных, ни богатых. Поотбирали у всех, поделили. Кто не согласен — в лагеря. Как рабов.

Но ведь не сходится!

Рабы не побеждают в войнах. А евразы разбили нацистов — тех самых, что полмира на колени поставили. А потом, оставшись с голыми задницами, строили подлодки. Ракеты. Космические корабли.

Пустоброду запомнилась фотография в старой, купленной по случаю книжке. Молодой улыбчивый парень в скафандре. Не похож на сумасшедшего. Не похож на раба. Он полетел в космос первым. Первым! Это уже потом Штаты свою «Вирго» на Луну отправили.

Пустоброд видел рабов. И знал, что они так не смогут. Хоть убивай их, хоть что с ними делай. Рабы на то и рабы: тупая, безвольная, опустившаяся скотина. Хуже скотины. Потому что были людьми.

Нет, тут что-то другое. Только вот что — Пустоброд не знал. И спросить было некого. Отец давно умер, а другие… Другим и дела нет.

Он посмотрел на Мелиссу, спящую на тонком матрасе-«пенке». Тихонько потряс её за плечо:

— Просыпайтесь, ваше величество.

Та что-то пробормотала во сне. Почмокала губами. И вдруг резко вскинулась, словно от кошмара.

— Где я?!

— Тихо, тихо. Свои.

Пустоброд говорил мягко, спокойно. Девчонка и так вчера натерпелась.

Уже приходя в себя, Мелисса оглянулась. Встретилась взглядом с Марией. С Джеймсом. Потом издала гортанный, похожий на рыдание звук. Схватила Пустоброда за руку. И прервалась, увидев Лили.

Девочка сидела в углу, подобрав под себя ноги в разодранных колготках. Смотрела молча, напряжённо, словно едва сдерживалась. Пустоброд нутром чуял нависшую истерику — словно тоненькая плотина сдерживала огромный напор. Хреново, если прорвётся. Надо идти, а после истерики идти уже не смогут.

И Мелисса шестым чувством это поняла. Придавила рвущийся изнутри крик. Вымучила улыбку, подмигнула Лили, показала ей большой палец.

— Всё окей.

Затем повернулась к Пустоброду. Сказала спокойно, по-деловому:

— Бинты бы надо поменять.

Наскоро позавтракав, двинулись дальше, проходя милю за милей. Туман рассеялся, сверху припекало солнце. Солнце злое в этих широтах. Оно сейчас везде недоброе.

Пустоброд шёл спокойно, размеренно. Экономил силы. Мелисса шла следом — тяжеловато, изредка морщась, но сама. От помощи отказалась — Пустоброд предлагал. Хотела взвалить на себя часть поклажи. Пришлось прицыкнуть.

Девяносто четвёртое шоссе тянулось, петляя, на восток. Кругом — пустота, бурьян и тишина. Справа и слева — всё те же мёртвые пригороды, медленно врастающие в рыжую калифорнийскую землю.

Лили устала и капризничала. Мари взяла её на руки. Пустоброд уже собирался скомандовать привал, когда заметил на обочине автобусную остановку.

Бетонная скамейка, ржавый навес — типичная, каких тысячи. Козырёк просел, одна из стоек подломилась. Под навесом скопился мусор: битое стекло, труха, какие-то тряпки. Пыль и запустение.

— Привал, — скомандовал Пустоброд. — Десять минут.

Мария благодарно опустила Лили на скамейку. Мелисса тяжело опустилась рядом. Закрыла глаза.

Пустоброд достал флягу, отхлебнул. Огляделся. Спокойно, тихо, пусто. Ни души на сотни ярдов. Только ящерицы да цикады.

Он сел на край скамейки. Полез в рюкзак за галетами — и тут кое-что заметил.

В углу остановки, под скамейкой, среди мусора лежала аккуратно свёрнутая газета.

Пустоброд не сразу понял, что не так. Потом понял.

Газета была новой.

Не истлевшей, не выгоревшей, не расползающейся в руках. Бумага белая, чуть пожелтевшая по краям — как будто полежала пару дней, а не пятьдесят лет.

Он поднял её. Осторожно, двумя пальцами. Развернул.

Крупные чёрные буквы на белом: «Сан-Диего Юнион Трибьюн». Ниже — дата. Вторник. Три дня до Войны.

На первой полосе красовалась фотография моря. Набережная, пальмы, люди в шортах и солнечных очках. Заголовок: «Бабье лето: +87°F, рекорд для октября». Ниже, помельче: «Падрес проиграли серию: болельщики требуют отставки тренера». Ещё ниже — реклама. Машины, телефоны, какой-то ресторан.

Пустоброд перевернул страницу.

«Президент выступит с обращением к нации в связи с Алеутским кризисом». Рядом — карта. Аляска, острова, пунктиром — зона блокады. Фотография авианосца. Мелким шрифтом — «На Колд-Бэй по-прежнему остаётся оперативная группировка ВМС…»

Ещё страница. Объявления. «Требуется няня, двое детей, район Ла-Хойя, $18/час». «Продаётся дом, 4 спальни, бассейн, гараж на два авто. Мишн-Хиллс». «Йога для начинающих, первое занятие бесплатно».

Интересно, что такое «йога»?

Последняя страница. Прогноз погоды на неделю. Среда — солнечно, +84. Четверг — солнечно, +81. Пятница — переменная облачность, +79. Суббота…

Пустоброд долго смотрел на прогноз. На ровный ряд маленьких нарисованных солнышек.

— Эрик?

Он вздрогнул. Мелисса стояла рядом, смотрела через плечо.

— Что это?

— Газета.

— Вижу, что газета. Откуда?

— Здесь лежала. Под скамейкой.

— Она же…

— Новая, — закончил за неё Пустоброд. — Я знаю.

Подошёл Джеймс. Глянул на газету, побледнел. Потянул к себе, уставился на первую полосу.

— Господи Иисусе, — прошептал он. — Это же… Это…

Пустоброд вспомнил старика на мосту. И рассказы караванщиков, что бомбы разворотили не только землю, но и время. Истончился, мол, мир, истрепался. Вот и лезет через трещины… всякое.

Сначала старик, потом газета. Странные тут места. Нехорошие. Отец бы сказал: не слушай баек. Бомбы — это физика. Взрыв, радиация, ударная волна. Ничего мистического. Тем более, что ни один из рассказчиков не смог ничего предъявить. Только руками разводили — было, мол, да сплыло. Куда — не ведают, может, украли. Пустоброд в ответ только ухмылялся.

Мария подошла, заглянула. Перекрестилась, покачала головой. Ничего не сказала — и без слов было ясно, что она думает. Знамение. Послание. Божья воля.

— Ладно. — Пустоброд сложил газету. Сунул в рюкзак. — Хватит пялиться. Привал окончен.

— С собой берёшь? — спросила Мелисса.

— А ты бы бросила?

Двинулись дальше. Молча. Каждый думал о своём. Мария шептала молитву. Джеймс то и дело оглядывался на остановку, словно ждал чего-то. Мелисса шла, закусив губу, смотрела прямо перед собой.

На подходе к Индиан-Спрингс сделали ещё один привал. Пустоброд подозвал Мелиссу, проверил плечо, перебинтовал оставшимися бинтами. Рана заживала. Хорошо. Можно немного отдохнуть.

Он опустился на землю у запылённой стены полуобвалившегося дома. Вытянул, кряхтя, гудящие ноги. Сунул руку в рюкзак — за газетой. И не особо удивился, когда ничего не нашёл.

Сама пришла — сама ушла. И правильно. Нечего ей тут делать — в чужом, страшном, выжженном боеголовками времени.

До Индиан-Спрингс добрались без приключений, так никого и не встретив. Джеймс предложил остаться на ночь, но Пустоброд идею зарубил — опасно. Джеремайя мог и передумать, а у Койотов кругом немало стукачей. Особенно теперь, когда Харбор под ними. Так что — нет, никаких ночёвок.

Караванщиков он перебирал быстро, но осторожно. Присматривался, принюхивался, да не носом — чутьём. Слишком мутный. Слишком весёлый. Слишком нервный. Слишком… никакой. С этим особо аккуратно, пройти мимо, ничего не обсуждать. «Никакие» — самые опасные, быть таким — навык, что годами куётся. Другие не понимали. Пустоброд понимал.

Наконец он нашёл, что искал. Пара, муж и жена, в годах. Угрюмые, потрёпанные. Пуганые. Это хорошо, что пуганые. Значит, Пустошь знают. И болтать не будут. Пуганые к Койотам не пойдут. Пуганые рейдеров за сотню миль обходят.

— Куда? — только и спросил мужик.

— До Потреро. Миль двадцать отсюда.

— Потреро… — хмыкнул дядька. — Ну, Потреро — так Потреро. Только я с заездом в Дамбу. Учтите.

— Идёт.

План был простым — на Дамбе с каравана не спрыгивать. Доехать до лежащего восточнее Потреро, а оттуда пехом вернуться в пункт назначения. Муторно, конечно — через бурелом ломиться. Но так меньше шансов, что сдадут.

Немного беспокоила Мелисса, но Пустоброд знал, что она дойдёт. Девушка крепкая, выздоравливает. Ничего с ней не будет.

Но тут внезапно захворала Лили.

Температура у неё скакнула почти сразу, как выехали со стоянки. Она лежала в фургоне — вспотевшая, несчастная, разметавшаяся. Бормотала что-то, уставившись в брезентовый потолок мутными глазами. Звала маму.

Мария места себе не находила. Поминутно спрашивала — что делать. Просила таблетки. Пустоброд не дал.

— Не помогут они, — мрачно сказал он, ощупывая лоб. — Тут другое что-то. Вирус, похоже.

Он нашёл где-то кусок ткани. Смочил водой из фляги. Сунул Марии:

— Лоб ей протирай. Будет легче.

Та послушно кинулась выполнять. Хоть отстала. Делом занялась.

Так и доехали до Дамбы. А дальше не получилось. Потому что в фургон сунулся караванщик.

— Это чего у вас тут?

Увидев больную Лили, он отскочил. Вернулся, зажимая рот старым, запылённым респиратором.

— А ну, выметайтесь!

— Ты чего? — возмутился Пустоброд. — Мы до Потреро договаривались.

— Мне больные не нужны. — Караванщик порылся в кошеле, швырнул на землю деньги. — На, забирай половину. До Дамбы вас довёз, а дальше сами.

Пришлось подчиниться. Вылезли из фургона, аккуратно положили Лили на «пенку». Караван тут же тронулся, взметнув облако пыли. На прощание жена караванщика окатила их гневным взглядом.

— Козлы, — угрюмо сказал Джеймс. — Только о себе думают.

— А кто-то по-другому ? — огрызнулся Пустоброд. — Ты, что ли, когда за стеной красиво жил?

— Хватит, — поморщилась Мелисса.

Придерживая плечо, она привалилась к ржавому указателю. Пустоброд машинально прочёл: «Плотина Барретт». Что-то довоенное. Не слышал.

Плотина перегораживала ущелье — старая крепкая бетонная дуга от скалы до скалы. Потемневшая, в потёках и трещинах, но целая. Строили на совесть.

Водохранилище пересохло — давно. Осталась каменная чаша, рыжая, пыльная, с белёсыми разводами на склонах — дотуда когда-то доходила вода.

На бывшем дне, вразнобой, как грибы после дождя, стояли домишки. Кривые, косые, слепленные на живую нитку. Зато заборы отличные. И много. Из колючей проволоки, из досок, из ржавой сетки-рабицы. Сразу видно — делали на совесть. Ни чужих не любят, ни друг друга не жалуют.

Кругом — нищета. Тощая скотина, дышащие на ладан огородики. Из ценного — только вода, сочится струйкой из заклиненного водостока. Который за столько лет не сподобились перекрыть.

Внизу, у подножия плотины, вода собиралась в лужу. Мутную, рыжеватую, с глинистыми берегами, истоптанными десятками ног. К луже вела тропинка — утрамбованная, голая. Рядом стояли вёдра, канистры, какие-то бидоны. Две женщины черпали воду, поглядывая на чужаков. Где-то хрипло лаяла собака.

— Весело, — подытожила Мелисса.

Пустоброд промолчал. Глянул на Лили, которую Мария взяла на руки. Девочка затихла, уткнувшись маме в шею. Щёки красные, глаза закрыты. Дышит часто и мелко.

— Нужна крыша, — сказал Пустоброд. — И кто-нибудь, кто в травах разбирается.

— Здесь? — Джеймс обвёл взглядом посёлок. — Тут за стакан воды горло перережут.

— Тогда заплатим. — Пустоброд поднял рюкзак, закинул на плечо. — Пошли. Здесь всё равно делать нечего.

Они спустились по разбитой дороге к ближайшему дому. Пустоброд постучал. За забором тут же взвился пёс. Залаял, завыл — протяжно и гулко.

— Тихо, Псина. Тихо!

На крыльцо вышел хозяин — сморщенный, как изюм и худой, как жердь. Драные штаны, застиранная футболка. В руках — ржавое, старое ружьишко.

— Чего надо?

— Переночевать, — как можно дружелюбнее сказал Пустоброд. — А вообще — снять какой-нибудь угол.

Старик окинул их взглядом. Задержался на Мелиссе. На Марии с Лили. Ощерился.

— Больная, что ли?

— Простуда, — соврал Пустоброд. — Температура.

— Тогда валите. — Старик сплюнул. — Нету мне дела до ваших простуд.

— Я заплачу. Серебром.

Пальцы на ружьишке дрогнули. Глазки блеснули — быстро, жадно. Но тут же потухли.

— Нет. Мне тут ещё заразы не хватало.

— Послушай, отец…

— Я тебе не отец. — Старик шагнул назад, к двери. — И стрельну, если не уйдёшь. Считаю до трёх.

Не стрельнёт. Пугает. Однако спорить — только время тратить. И внимание привлекать.

— Ладно. — Пустоброд поднял руки. — Уходим. Только скажи: есть тут кто-то, кто лечить умеет? Травы, припарки.

Старик помолчал. Снова шикнул на пса. Наконец буркнул:

— Ведьма. По тропке вниз, за ручьём. Крайняя хибара, где бочки ржавые. Она всех берёт. Дура старая.

— А переночевать?

— У неё и ночуй. Ей всё равно. Совсем из ума выжила.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

— Ну что, пошли? — Подтянув лямки, Пустоброд зашагал в указанном направлении. Остальные двинулись за ним. Неохотно, но куда деваться?

Тропка вела вниз: мимо хибар, мимо заборов и настороженных взглядов из-за них. «Ручьём» оказалась мутная канавка, куда стекало то, что не добегало до лужи. Воды мало, зато грязи много. Мария поскользнулась, Джеймс подхватил её за локоть.

За ручьём дома кончились. Дальше шёл пустырь с битым камнем и ржавыми бочками. На самом краю, у склона ущелья, стояла хибара. Даже не хибара — нора: вкопанная в землю, обложенная камнями, с крышей из брезента и листов жести. Вместо двери — занавеска из мешковины. Рядом, у кострища, стоял на камнях закопчённый котелок. Чуть в стороне болталась верёвка с пучками сухих трав.

Пахло полынью. Дымом. И ещё чем-то — резким, незнакомым. Но приятным.

— Хозяйка! — позвал Пустоброд.

Мешковина отдёрнулась. В проёме стояла старуха. Маленькая, сухая, загорелая почти дочерна. Лицо — сплошные морщины, как печёное яблоко. Но глаза живые, чёрные и быстрые.

— Ну? — Одним взглядом бабка ухватила всё: Пустоброда, его оружие, Лили, Джеймса и Мелиссу.

— Нам сказали, вы лечите.

— Кто сказал?

— Сосед ваш. Тот, что с ружьём и Псиной.

Старуха хмыкнула.

— Гэри. Ну да, этот пошлёт. Сам лечиться ходит, а за глаза — «ведьма». — Она шагнула наружу, щурясь на заходящее солнце. — Что с девочкой?

— Температура. Началось в дороге.

— Покажи.

Мария повернулась, чтобы старуха могла видеть Лили. Та протянула сухую, тёмную руку. Пощупала лоб, шею. Оттянула веко — Лили дёрнулась, захныкала. Старуха что-то пробормотала. Заглянула в рот.

— Горло красное. Железы вздуты. — Она выпрямилась. — Не зараза. Лихорадка. Бывает у малых, когда перенервничают.

Мария всхлипнула — то ли от облегчения, то ли просто нервы сдали.

— Вылечите? — спросил Пустоброд.

— Не помрёт, — отрезала бабка. — Отвар сделаю. К утру полегчает, послезавтра встанет. — Старуха посмотрела на Мелиссу. — А с тобой что?

— Плечо. Пуля. Зашито, но…

— Сама шила?

— Он. — Мелисса кивнула на Пустоброда.

Старуха глянула оценивающе. Хмыкнула, покачала головой.

— Посмотрю потом. Сначала девочка. — Она откинула мешковину. — Заходите.

Внутри было тесно, темно и низко. Но сухо. И, как ни странно, чисто. Земляной пол утрамбован, застелен чем-то вроде циновок. У стены — лежанка из досок, накрытая одеялом. Полки — десятки банок, склянок, пучков. Травы, коренья, порошки. Всё подписано — аккуратно, мелким почерком. Старуха грамотная. Редкость.

— Девочку сюда. — Она указала на лежанку. — Остальные — на улицу. Мать пусть останется.

Джеймс и Мелисса стояли у кострища. Джеймс озирался, Мелисса сидела на камне. Устала. Все устали. А теперь ещё и лихорадка.

— Жить будет? — спросила она.

— Говорит — да.

— Верим?

— А куда деваться.

Ждали минут двадцать. Из хибары доносилось бульканье, запахло чем-то горьким и травяным. Потом старуха вышла, вытирая руки о подол.

— Пьёт, — сказала она. — Через час ещё дам. К ночи пропотеет, станет легче.

Пустоброд кивнул. Полез в кошелёк.

— Сколько?

Старуха отмахнулась.

— Потом. Ты мне вот что скажи: вы откуда? Только честно. Не ври.

Пустоброд переглянулся с Мелиссой. Та сжала губы.

— Из Харбора, — сказал он. — Его Койоты сожгли.

Лицо старухи не изменилось — видать, мало что в этой жизни могло её удивить.

— Дела… — Она села на камень, достала откуда-то самокрутку. Пыхнула дымом. — Знала я, что добром не кончится. Сколько верёвочке ни виться…

— Что здесь? — спросил Пустоброд. — Расскажи.

— А что рассказывать. Дыра. Видишь сам. — Старуха затянулась. — Живут человек пятьдесят. Может, шестьдесят. Кто считал? Воды мало, жрать нечего. Караваны проходят — у них покупают, что могут. А могут немного.

— Кто главный?

— Никто. — Старуха усмехнулась, обнажив жёлтые зубы. — Был один, Прескотт. Вроде старосты. Ходил с умным лицом, порядок наводил. Потом ему кто-то ночью — ножом в печень. За то, что воду делил не по справедливости. С тех пор никто не рвётся.

— А закон?

— Какой закон, милый? — Старуха хохотнула. — Тут закон один: не лезь к соседу. Живи за забором, не трогай чужое. А тронешь — разберутся. По-тихому, без суда. Как с Прескоттом.

— Весело, — повторила Мелисса. Второй раз за день.

— Зато честно, — возразила старуха. — А не как в Харборе.

— Вы оттуда? — спросил вдруг Джеймс.

Старуха посмотрела на него — долго, внимательно.

— Давно. Очень давно. — Она загасила самокрутку о камень. — Муж с Коулом служил, ещё в самом начале. Нейтана не принял. Сказал: продаст он всё. — Она помолчала. — Муж пять лет как помер. А я осталась. Лечу этих… бог знает зачем.

Повисла тишина. Солнце садилось за край ущелья, тени вытягивались, становилось прохладнее. Из хибары послышался голос Марии — тихий, напевный. Колыбельная.

— Переночуете у меня, — сказала старуха. Не предложила — поставила в известность. — Мужики снаружи, под навесом. Уж не обессудьте.

— Спасибо, — сказал Пустоброд.

— Не за что. — Старуха поднялась, хрустнув коленями. — Будут деньги — заплатишь. А нет — так тоже ладно.

Она ушла — вместе с Мелиссой. Мешковина качнулась и замерла. Пустоброд понаблюдал, как она тихонько колышется. Потом перевёл взгляд вдаль. Выдохнул.

Навалилась приятная усталость. Можно прийти в себя, хоть немного успокоиться. Пустоброд засвистел какую-то мелодию. Запрокинул голову, посмотрел на небо. Он давно вот так не смотрел на небо.

Над ущельем, подрагивая в горячем безветренном мареве, загорались первые звёзды. Где-то далеко, за холмами, пролаял койот. Настоящий. Четвероногий. Не опасный.

Джеймс молча лёг на расстеленный под навесом брезент. Подложил под голову свёрнутый мешок. Зевнул.

— И что дальше? — спросил он.

— Дальше — утро. — Пустоброд пожал плечами. — Утром будет видно — что дальше.

— Чует моё сердце, мы тут надолго, — проворчал Джеймс.

Пустоброд закрыл глаза.

Завтра. Всё завтра.

Глава 6

Глава 6 — Вода и заборы

— Так нельзя.

Мелисса поставила ведро на землю. Выпрямилась, отёрла лоб. Поморщилась. Упрямая девка, пошла же — с больной рукой, в чужой посёлок. Главное, принесла-то на донышке.

Но принесла!

— Что — нельзя?

Наскоро умывшись, он вытирался чистым куском тряпки, выданным старухой в качестве полотенца. Вокруг занималось утро. Приятная ночная прохлада уступала место новому жаркому дню. Настроение было… на удивление сносным. Может, старуха в чай чего подсыпала?

— Жить так нельзя.

Мелисса тряхнула огненно-рыжими волосами. Посмотрела на Пустоброда — искоса, упрямо. И добавила:

— Они там, у воды, чуть не передрались все. Меня вообще не пускали. Пока не сказала, что ведьме пожалуюсь.

Пустоброд хмыкнул. Обтёр шею, расправил, повесил на верёвку тряпку. Уточнил:

— А как ты хотела? Воды мало, вот они и бесятся.

— Её не просто мало. — Мелисса устало опустилась на камень. — Её всё меньше. Я спросила, почему не перекроют водосток, чтобы за зиму набралось. А они мне: «Кто нам новые дома построит? Старые-то затопит».

Она горестно усмехнулась.

— Тут заборов больше, чем домов. Человек человеку — волк.

— Это Пустошь, детка, — буркнул Пустоброд. — Прогуляйся до Фриско, полюбуйся на одичалых. Заборы…

Мелисса вскинулась:

— Нельзя равняться на одичалых. Иначе выходит, что вообще всё позволено.

— Так и есть. — Пустоброд пожал плечами. — Что им, по сути, мешает встать на четвереньки и завтракать проезжими? Может, заборы и мешают.

— Это как же, позволь спросить? — с вызовом уточнила девушка. Пустоброд вздохнул и развил мысль:

— У каждого должно быть своё. Чтобы держаться, защищать. Всё общее только у зверей бывает. Понимаешь?

— А сейчас они разве не звери? — вспылила Мелисса. — Перерезать друг друга готовы за… Даже не знаю, за что!

Хорошее настроение улетучилось. Пустоброд смерил девчонку взглядом. Спросил вкрадчиво:

— Заборы тебе не нравятся? А в Харборе, когда жила за пулемётами — всё устраивало?

— Мы сами себя защищали!

— Ага… Особенно в последний раз.

Это было, что называется, ниже пояса. Мелисса вспыхнула, вскочила, чуть не опрокинув ведро. И унеслась — в старухину хибару. Только дверью, разве что, не хлопнула — нечем хлопать.

— Хорошо поговорили, — иронично донеслось из-под навеса.

Проснувшийся Джеймс с интересом наблюдал за сценой, подперев голову рукой. Выглядел он на удивление бодро — утренний визит к старухе его обнадёжил.

— Как Лили?

— Лучше.

Пустоброд догадывался, что лучше. Рано утром, ещё почитай ночью, старуха подняла Джеймса и отвела его в хибару. Пустоброд боялся, что Лили стало хуже. Но Джеймс вернулся, завалился спать и расхрапелся так, как может быть только на радостях.

— Что делать будем? — Джеймс потянулся. — Пожрать бы.

— Не будем хозяйку объедать, — решил Пустоброд. — Пошли, купим чего-нибудь. Заодно осмотримся. Ты, вроде, говорил, что здесь делают козий сыр?

— Делают, — оживился Джеймс. — Я даже помню, где. Кажется.

Они, конечно, заблудились почти сразу же, как дошли до посёлка. Узкие проходы между заборами, где двоим-то с трудом разойтись. Тупики, повороты, закоулки — среди рядов сетки, ржавого железа и колючей проволоки.

За ними наблюдали. Не зло — настороженно. Какой-то мужик чинил забор. Обернулся, проводил угрюмым взглядом, не сказав ни слова. Его соседка, заметив их, торопливо ушла в дом, бросив прямо во дворе таз с чистым бельём. Лязгнула дверь — лист жести на петлях.

Дети оказались смелее. Пацан и девчонка лет восьми-девяти торчали за углом хибары. Чумазые, тощие, в одинаковых драных шортах. Пацан ткнул пальцем в кольт, зашептал что-то. Девчонка вытаращила глаза.

— Чего уставились? — беззлобно спросил Пустоброд. — А ну, брысь.

Те прыснули и дали дёру. Девчонка запнулась о пустую, проржавевшую насквозь жестяную банку. Банка весело запрыгала по двору. Загремела.

Джеймс сначала вёл уверенно — минуты три. Потом стал замедляться и, наконец, остановился, почёсывая бороду.

— Что-то я не припомню…

— А говорил — знаешь, — упрекнул Пустоброд.

— Да тут одинаковое всё. — Джеймс потерянно оглядывался. — Заборы, заборы…

Покрутившись по лабиринту с полчаса, они наконец нашли нужное. Чуть на отшибе, у склона ущелья, стоял участок. Побольше прочих и лучше огороженный — битыми кирпичами, наскоро слепленными цементом. Из-за ограды пахло козами — густо, кисловато, стойко. Пустоброд подошёл к железной калитке и пару раз грохнул кулаком.

Открыли им не сразу. Сначала за оградой заблеяла коза, потом загремела цепь — очередная псина, судя по звуку, не мелкая. С той стороны к забору подошли — не спеша, степенно. Маленький, вделанный в калитку глазок потемнел.

— Кто?

— Покупатели. За сыром. — Пустоброд продемонстрировал купюру.

Это подействовало, положительно. Лязгнул засов, калитка отворилась — сначала чуть-чуть, потом полностью.

На пороге стоял мужик — коренастый, невысокий, с широкими тёмными руками. Лет сорок пять, может, больше — в Пустоши не угадаешь. Лицо обветренное, как и у всех тут. Борода — густая, с проседью, не стриженая, но и не запущенная.

Одет мужик был так, как Пустоброд и ожидал. Холщовые штаны, залатанные на коленях, тёмная рубаха без рукавов — из тех, что кроят из старых мешков, выстирав до мягкости. На ногах — самодельные сандалии с подошвами из автомобильной покрышки. На поясе — нож в чехле, не боевой, хозяйственный. Но хороший, с деревянной рукоятью. Такой и для боя сгодится.

Мужик смотрел исподлобья, но не враждебно. Скорее, с любопытством. Вполне, впрочем, понятным.

— Сколько?

— Чего — «сколько»?

— Сыра, — пояснил мужик терпеливо. — Один фунт, два, три?

— Давай четыре, — решил Пустоброд. Надо нормально поесть с дороги, да и хозяйку угостить не мешает. Даром она, что ли, с ними валандается?

— Завернуть есть во что?

Пустоброд полез в рюкзак, но хозяин ждать не стал — ушёл, вернулся с четырьмя кусками, завёрнутыми в чистую тряпицу. Сыр был жёсткий, бледный, с резким кисловатым запахом. Джеймс звучно сглотнул.

— Тряпку чтобы вернул, — сурово напомнил хозяин.

— Обязательно.

Пустоброд уже поворачивался, когда он спросил:

— Вы у Агнес остановились?

— У кого?

— У ведьмы. — Мужик дёрнул подбородком в сторону. — Больше тут некому чужих пускать.

— У неё, — подтвердил Джеймс.

Хозяин помолчал. Почесал бороду. Видно было, что хочет ещё что-то сказать, но привычка не лезть борется с желанием поговорить. Наконец, желание победило.

— Надолго?

— Пока не знаю, — честно ответил Пустоброд.

— Если надолго — имейте в виду. К воде лучше ходить на рассвете. Днём… нервные все.

— Учту.

— Ну вот. — Хозяин опёрся о косяк. — И на восточный склон не суйтесь. Там Бо живёт. С ним лучше не связываться.

Он замолчал — будто сам удивился, что столько наговорил. Потом добавил, тише:

— Козам воды не хватает. Раньше лужа вон до тех камней стояла. — Он кивнул вниз, в сторону плотины. — А сейчас…

Мужик прервался, махнул рукой. Потом добавил:

— Меня Рауль зовут. Если сыр кончится — приходите.

Калитка закрылась. Лязгнул засов.

— Веди, — скомандовал Пустоброд.

Конечно же, они заблудились опять. Вместо узкой тропинки, ведущей к стоящему на отшибе дому, очутились прямо у воды, а точнее, у грязной, мелкой лужи.

Она лежала в самой нижней точке чаши — там, где когда-то было дно водохранилища. Со склонов сбегали мутные ручейки: где-то наверху, в горах, ещё шли дожди, и били родники. Вода стекала по камням, по глине, по рыжим бокам чаши — и собиралась здесь. А с другого края тихонько уходила: через заклиненный водосток в теле плотины сочилась наружу.

У ближнего берега, по щиколотку в жиже, стояли две бабы с вёдрами. Одна черпала, другая ждала. Они не разговаривали — всё происходило молча и деловито. Третья, постарше, осторожно переливала воду из ведра в канистру. Не переливала даже — цедила через тряпку, чтобы убрать рыжую муть.

Чуть поодаль, у тропинки, сидел на корточках тощий мужик с самокруткой. Длинные сальные волосы свисали вдоль впалых щёк, рукав рубахи оторван по плечо. На тёмном от грязи предплечье — наколка: череп со скрещёнными костями. Разбитые костяшки, чёрные ногти. Самодельный браслет из чёрного металла. Мужик курил и наблюдал за Пустобродом светлыми неприятными глазами. Так смотрят, прикидывая, стоит связываться или нет.

За спиной у него возился с тележкой молодой босой парень. Грязный с головы до ног — как будто в пыли родился. Майка-безрукавка, когда-то белая, теперь была бурой, заскорузлой от пота и глины. Обрезанные выше колена штаны, тощие ноги в цыпках. Волосы светлые, торчат соломой во все стороны. Лицо под стать остальному — тупое, обгорелое, в грязных разводах.

Тележка являла собой ржавый каркас, набитый пластиковыми канистрами. Колёса — велосипедные, кривые, без шин и половины спиц. Водовоз, ясень пень, ещё и нищий. Конечная остановка для тупых и убогих. Социальное, маму его, дно.

Пустоброд перевёл взгляд.

Пацанёнок лет семи гонял палкой тощую собаку, не подпуская к воде. Псина скулила, но не уходила. Пацанёнок замахивался — без злости, по привычке. Собака отбегала, возвращалась. Потом в неё кинули комом глины, попали в аккурат по тощему боку. Собака взвизгнула и умчалась. И правильно. Ещё нагадит.

Рядом с лужей раскинулся импровизированный рынок. Старики и бабки на плоских камнях, вокруг, на тряпках, пучки сушёных трав, мотки бечёвки, ржавая утварь. Покупателей не видно, но сидят терпеливо. Тут же, на куске мешковины — ещё один торговец: старик с тремя банками чего-то мутного. Может, мёд. Может, жир. А то и машинное масло.

Место сразу не понравилось, и народ не понравился. Пустоброд дёрнул Джеймса за рукав, хотел уйти. Но не успел.

— Ишь, ты, — раздался противный голос. — Вы посмотрите, кто к нам пожаловал.

Пустоброд сразу понял, в чей это огород. Выругался про себя, обернулся. Одна из торговок пристально смотрела на них маленькими поросячьими глазками.

— Водохлёбы. — Она выплюнула это слово как ругательство. — Дармоеды. Припёрлись.

— Мы не дармоеды, — тихо сказал Пустоброд. — Всё оплатим, что положено. И воду. И…

— Бога-атенькие. — Тощий мужик отшвырнул самокрутку. Встал, отряхивая драные штаны. Прищурился недобро.

— Глянь-ка, Терри, — обратился он к водовозу. — Вот ты когда последний раз сыр покупал?

— Да считай, что никогда, — процедил парень, отставляя полудохлую тележку.

Пустоброд напрягся, оглядел его. Взгляд тупой, зато кулаки здоровые. Явно не дурак подраться. Да и того, что с самокруткой, не стоит списывать со счетов. Стоит, поясницу почёсывает, а там, может, нож. Даже не может, а точно. Такие доходяги ножи любят.

— Вы чего сюда припёрлись, ась? — спросил, наступая, водовоз Терри. — Валите, пока не поздно! Это наше место!

Пустоброд вскинул ладони. Сказал — спокойно, примирительно:

— Всё, дружище. — Мы поняли, уходим.

— Давай-давай. И заморыша чумного забирайте. Нечего тут заразу разносить.

Джеймс издал невнятный звук — то ли крик, то ли рычание. Рванулся. Но Пустоброд держал крепко — не дал. Оттащил назад.

Джеймса-то он удержал, а вот себя — нет. Накатила злоба, что-то внутри хрустнуло. Тихо, как ветка под ногой.

Он и сам не понял, как это вышло. Вся дрянь, что копилась последние дни: Харбор в огне, тела на мосту, Лили с медвежонком, Мария на коленях, — всё это разом поднялось из живота и ударило в голову.

— Ты бы за языком следил, паренёк, — услышал он собственный голос: тихий и чужой. — В Пустоши всякое бывает.

Холодная ярость — так это можно описать. Ничем хорошим не кончится, но уже не остановить. Он медленно снял рюкзак. Положил на камень замотанные в тряпку куски. Разогнулся, оглядел водовоза сверху донизу — презрительно, как умел. И сплюнул — расчётливо, прямо под ноги.

— Ах, ты… — Терри отскочил, демонстративно хрустнул костяшками. Огляделся, словно поддержки искал.

Его поддержали — одобрительными возгласами и улюлюканьем. Недолго думая, ободрённый водовоз кинулся в драку.

Драться он не умел, больше кулаками махал. А вот Пустоброд действовал жёстко, по-военному. Нырнул под грязный локоть, ушёл в сторону. Коротко, на выдохе, врезал Терри по печени. И тут же добавил каблуком под колено.

Водовоз запнулся, будто пулю словил. Вытаращил налившиеся кровью глаза, схватился за ногу и медленно завалился мордой прямо во влажную грязь.

— Убили, — ахнула торговка. — Убили мальчика!

Толпа угрожающе загудела. В сторону Пустоброда полетел камень. Не долетел, рухнул в лужу, подняв фонтан мутных брызг. А вот второй попал — не в Пустоброда, в Джеймса. Чиркнул по виску, оставляя за собой кровавую дорожку. Джеймс дёрнулся, осел, зажимая пятернёй лицо.

— А ну, парни, — гаркнул тощий мужик. — Вали пришлых!

Пустоброд ощерился, выхватил кольт. Тощего он завалит первым. А вторым — того, кто кинул чёртов камень.

Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы Агнес с Мелиссой. Не дожидаясь ещё ковыляющей по тропинке старухи, рыжая, очертя голову, бросилась в толпу.

— Вы что делаете?

Молнией метнувшись к держащемуся за голову Джеймсу, Мелисса принялась лихорадочно его осматривать.

— Дай ему лечь! — рявкнул Пустоброд, водя по сторонам дулом.

— Знаю!

Мелисса схватила рюкзак. Положила Джеймса на него, как на подушку, осторожно придерживая затылок.

— Предупреждаю! — рявкнул Пустоброд, видя, что народ замешкался. — Первого, кто подойдёт — уложу на месте!

— Да что же это такое? — Увидев, что Джеймс пострадал не так сильно, Мелисса вскочила на ноги и гневно обвела взглядом толпу.

— Что вы за люди такие? Хуже собак голодных. Камнем человека, в голову. За что?

— А ты поучи нас, поучи! — взвилась всё та же бабка. — Приехали тут… На воду нашу!

— Да подавитесь вы своей водой! — со слезами крикнула Мелисса. — И посёлком своим подавитесь! Животные!

— Язык попридержи, красавица… — ощерился тощий мужик. — Сама-то откуда, умная такая?

Мелисса фурией повернулась к нему.

— Из Хоупа!

— Хоуп? — сплюнул мужик. — Рыбаки прибабахнутые? «Всё поровну, всё общее»? Тут свободные люди живут. Никто никому не указ.

— Свободные? — звенящим голосом переспросила рыжая. — Из грязной лужи хлебать — это свобода?

— Тихо! — скомандовала, подходя, Агнес. — Вы чего разошлись? Чего людям проходу не даёте?

— Они сами виноваты! — бабка-торговка всё никак не унималась. — К воде лезли, Терри побили. Ты кого к нам привела? Кого на постой пустила?

— Людей с больной девочкой, — спокойно ответила Агнес. — Когда твоя внучка болела, разве я её прогоняла, Иветт?

Бабка запнулась, стушевалась. Поджала губы. Агнес, тем временем, помогла подняться постанывающему Терри.

— Жить будешь, — резюмировала она, отряхивая с водовоза грязь. — И думать впредь тоже. Я тебе говорила — кулаки до добра не доводят. Говорила или нет?

Терри что-то пробурчал. Шмыгнул носом, вытер грязный висок. Глянул исподлобья на Пустоброда.

— А ты, Флинт? — обратилась Агнес к тощему. — Пацана натравил и радуешься. Не стыдно?

— Я не натравливал, мэм. — Флинт по-южному тянул гласные. — Они первые начали.

— Первые… — покачала головой Агнес. — А ты и рад стараться. Забыл уже, как пришёл, как пустить просился? Приятно было, когда на тебя шипели?

— Виноват, мэм, — то ли с издёвкой, то ли серьёзно ответил Флинт. — Больше не повторится. Мэм.

Пустоброду он нравился всё меньше. Наколочка, повадки. Бывший рейдер? Просто бандит? Не прочитаешь, не поймёшь. Смотрит ровно сквозь засаленные патлы. Как бы Койотам не настучал.

— И вы тоже хороши, — прервала его размышления Агнес. — Скандал устроили, драку. Ты зачем людей «животными» обзывала? — повернулась она к Мелиссе. — Будут ещё всякие пигалицы нас жизни учить.

Мелисса задохнулась от возмущения. Хотела что-то сказать, но ведьма гневно отмахнулась.

— Ещё раз повторится — расхлёбывать будете сами. Уяснили? А ты — спрячь пушку. Размахался.

Пустоброд кивнул. Медленно убрал револьвер.

— То-то же, — проворчала Агнес. — Это что, ваше?

Она указала на замотанный в тряпки сыр, уже изрядно нагревшийся на солнце.

Пустоброд снова кивнул. Не сказав ни слова, Агнес взяла кусок побольше. Указала на оставшиеся три:

— Это вам. Угощайтесь. Гости просят прощения за беспокойство.

Пустоброд с досады чуть не крякнул. Но не крякнул — сдержался. Старуха права, с поселением ссориться не резон. Да и он маху дал. Психанул, сорвался.

Они ушли — быстро и торопливо. Джеймс поминутно дёргался, озирался. Боялся, что снова прилетит камень. Пустоброд шёл спокойно, знал — не кинут. Бабка умеет договариваться. Огонь, а не бабка.

До вечера они проторчали в хибаре. Покормили сыром выздоравливающую Лили. Осмотрели ещё раз Джеймса, дали старухе промыть рану.

— Надо набрать воды. — Агнес сидела над булькающим котелком, на Пустоброда не смотрела. — Помыться, готовить. Нас больше стало.

— Я бы набрала, — хмыкнула сидящая рядом Мелисса. — Да это зверьё нас и близко к своей луже не подпустит.

— Опять ты за своё, — нахмурилась старуха. — «Зверьё», «лужа».

— А что, не так?

— Они не зверьё, а люди. — Бабка бросила в котёл щепотку трав, перемешала. — Живут, как могут. Выживают. Пустошь их испортила. Лужа доконала. В страхе жить — трудно. Тебе, хоуповской, не понять.

— Да что же мне такого не понять! — Мелисса осеклась, бросила взгляд под навес с несчастным Джеймсом. Понизила голос. — Что в них такого, что их жалеть надо? Не пойму.

— В том-то и дело, что не понимаешь, — покачала головой Агнес. — Не понимаешь, а судишь. Иветт болеет, еле ходит, мужа лежачего с внучкой кормит — родителей-то рейдеры убили. Флинт, хоть и злой, на все руки мастер. Что хочешь, починит, и денег со своих не возьмёт, коли нету. А Терри… тот тоже без родителей остался. Бросили его мамка с папкой, ушли лучшей жизни искать. Как ему, скажи, другим-то вырасти? Как на людей не кидаться?

— Так вот и надо же всё изменить! — громким шёпотом возразила Мелисса. — Почему они нормально жить не могут? Вместе, как у нас?

Старуха усмехнулась. Глянула ласково, словно на дочку. Спросила:

— А ты знаешь, как Рэй Хоуп строил?

Мелисса моргнула.

— Конечно. Я же там выросла.

— Выросла — это одно. А как начиналось — другое. — Агнес сняла котелок с огня, отставила в сторону. — Я Рэя знала. Ещё тогда, в Харборе. Он по профессии учителем истории был. Потом в морпехи подался, когда работу потерял. Но читал, много. Каждый день старался. Старые книги, газеты. Про то, как было. Про нас. Даже про евразийцев.

— Про евразийцев? — Мелисса скривилась. — Он красных ненавидел.

— Ненавидел. — Агнес подула на ложку. — А всё равно — изучал. Что у них работало, что нет. Интересно ему было. Врага, говорил, в лицо надо знать. И на ошибках его учиться.

Она помолчала. Подбросила в костёр сухую ветку.

— Когда он из Харбора ушёл, с ним двадцать с лишним человек было. Пришли на остров — голые, голодные. Думаешь, у них сразу получилось?

— А что было?

— А то же, что везде. Ругались. Кто-то хотел как в Харборе — каждый за себя, кто сильнее, тот и прав. Другие требовали: ты командир, ты и решай за всех. А Рэй не хотел ни того, ни другого. Он говорил: я не командир. У нас никто не командир. Давайте думать вместе. Иначе — чем мы лучше?

Агнес усмехнулась.

— Рэй говорил — трудно было. Морпехи, военные — и «думать вместе». Пару раз чуть не подрались, кто-то в Харбор даже ушёл. Потом, правда, вернулся. Затем думали уйти подальше. Но решили, что опасно. Мало их было. Так на острове и осели.

— Я этого не знала, — тихо сказала Мелисса. — Нам в школе рассказывали, но так, без деталей.

— Ещё бы. Про это не рассказывают. А всякое ведь было: и голод, и ссоры, и воровство. Рэй не наказывал. Садился, разговаривал. Часами. Не орал, не грозил. Объяснял. Кто-то понимал, кто-то нет. Кто не понимал — уходил. Рэй не держал.

Агнес взглянула на рыжую — внимательно, серьёзно.

— Он не Хоуп построил, девочка. Он людей воспитал. Медленно. По одному. Года два ушло, пока грызться не перестали. Два года, понимаешь? Терпение. Разговоры. И ошибки — много ошибок. Он сам мне рассказывал, когда за травами заходил: «Агнес, я опять всё испортил, опять поругались». А потом шёл обратно и снова разговаривал.

Она замолчала. Пошевелила угли.

— Ты говоришь — «почему они не могут, как у нас». А я тебе отвечаю: у вас тридцать лет ушло. И Рэй. Без Рэя — не вышло бы. А здесь нет Рэя. И тридцати лет нет. Есть лужа, заборы и страх. И если ты хочешь что-то изменить — не ори на них. Не осуждай. Послушай сначала. Прими. Как Рэй. Люди они, понимаешь? Люди. Не скоты.

Мелисса замолчала, задумчиво глядя в огонь. Прошла не одна минута прежде, чем она ответила.

— Я не Рэй.

— Не Рэй, — согласилась Агнес. — Но ты из его деревни. Значит, чему-то научилась. Вот и покажи.

— Складно поёте, — перебил Пустоброд, жуя травинку. — Все-то у вас хорошие. Даже Флинт. А то, что нас чуть не убили сегодня — это как? Да дай им волю — на куски бы разорвали. Из-за чёртового сыра и вонючей лужи!

— А сам-то лучше? — спокойно парировала бабка. — С Терри зачем сцепился? Неужто спокойно нельзя было?

— А он — спокойно? — завёлся Пустоброд. — А Иветт ваша? Что вы тут сказки рассказываете про белого бычка? Людям порядок нужен, закон! Власть! А у вас бардак!

— Была у нас власть, — всё так же спокойно ответила старуха. — Да сплыла, когда Прескотта зарезали. Только ведь его не просто так зарезали. Виноват он, приворовывать стал. Власть — она такая. Портит.

— Лучше такая, чем никакой. — Пустоброд успокоился. Выплюнул травинку, смерил старуху взглядом. — Сыр купили, шли, никого не трогали. И нарвались… на гостеприимство.

— Так и предложили бы людям, — строго возразила Агнес. — Сыр-то не каждый себе позволить может. Ещё и пришлые. Вот народ и взбаламутился.

— Это мой сыр. Мой, понятно? — снова разозлился Пустоброд. — Я его купил, я и сожру. Имею право!

— Имеешь, — усмехнулась Агнес. — Конечно, имеешь. Только вот, знаешь… Я ведь до Войны пожить успела. Девчонкой была молодой, но помню. И знаешь, что помню лучше всего? Не бомбы. Не огонь. А то, что было до.

— И что же было до? — скептически хмыкнул Пустоброд. — А я тебе скажу — нормальная жизнь. Как и положено, а не как у вас.

— Нормальная жизнь? — Агнес грустно покачала головой. — Люди на улицах валялись. Прямо на тротуаре, на тряпках. В самом богатом городе, какой только был на земле. А мимо шли другие — чистенькие, сытые, хорошо одетые. С пакетами из магазинов. И не видели. Понимаешь? Не то, что не хотели — не видели. Как будто тех, на тротуаре, не существует. Как будто они — мусор. Часть пейзажа.

Она посмотрела на Пустоброда — пристально, в упор.

— И каждый из тех, сытых, — имел право. Разве нет? Только вот не бывает так, чтобы каждый себе. Потому что всё в мире связано. Как аукнется…

Она снова поворошила угли. Ткнула в Пустоброда дымящейся палочкой.

— Что смотришь? Думаешь, совсем из ума бабка выжила? Только я вот что скажу. Не просто так бомбы упали. Не просто так война случилась. Те, у кого больше всех — те и дальше жрать хотели. А остальные — да гори они огнём. Вот и сгорели.

— И что? — поморщился Пустоброд. — Лучше как у красных? Всем всё раздать?

— Я же не раздаю, — пожала плечами Агнес. — И никто не раздаёт. Только если вовсе о других не думать, закончишь, как Бо.

— Что за Бо? — услышал Пустоброд знакомое имя. — Рауль говорил — к нему не соваться.

— Бо, Бо… — вздохнула старуха. — Вот он как раз из тех, кто мир ради собственного брюха спалил. Не связывайтесь с ним. Гнилой человек.

Мелисса вскинула брови.

— А что же вы с ним ничего не сделаете? Как может один…

Агнес прервала её жестом.

— Не надо. Не хочу. Спать нам пора, вот что. А завтра жильё вам найдём. Чего у старухи ютиться. Пойдём, Мелисса. Мария, Лили!

Рыжая бросила на Пустоброда задумчивый взгляд, словно сказать что-то хотела. Но не сказала. Поднялась, отряхнулась, ушла за старухой в хибару.

Пустоброд лёг у костра на расстеленный брезент. Пахло полынью: Агнес разложила пучки от змей и скорпионов, рассыпала золу вокруг стоянки.

Из-под навеса сопел Джеймс, из хибары доносились тихие голоса. Над ущельем снова повисли звёзды — крупные, яркие, равнодушные. Подул приятный тёплый ветерок. Ярко светила полная луна.

Луна… Отец рассказывал, что к ней летали. Миссия «Вирго-11», триумф Америки. Даже красные утёрлись со своим Спутником. А «Вирго-12» отменили, почему — отец не знал. Собирались, вроде, позже, но всё затянулось. А потом случились Три дня.

Пустоброд, если честно, не верил. Не представлял, как это — долететь до Луны, чтобы потом по ней прогуляться. Отец говорил, там нечем дышать, но воздух астронавты взяли с собой. Вроде логично, понятно, а всё равно… И самое главное — как могли люди, совершившие такое, вбомбить потом планету в каменный век? Зачем? Почему? Неужто нельзя было как-то иначе?

Пустоброд закрыл глаза. Увидел — нет, не Луну. Перед глазами стояла лужа — рыжая, мутная, истоптанная босыми ногами. Пацанёнок с палкой, гоняющий тощую собаку. Водовоз Терри. И Флинт.

Мозг расслабился, мысли понеслись вскачь. Про Рэя. Про сыр, про бездомных. Складно. Только вот Рэй — умер. Хоуп — сгорел. А лужа — вот она. И заборы. И страх.

Терпение, разговоры, ошибки. Красиво.

Мелисса. Рэй. Лили. Джеремайя.

А задвижку починить — неделя. Может, две. Найти детали, людей нанять, если тут нет. Хотя на кой чёрт ему та задвижка? На кой чёрт вообще это всё?

На этой мысли Пустоброд провалился в темноту. Снов в этот раз не было. Но это, наверное, и хорошо.

Глава 7

Глава 7 — Человек на склоне

На следующее утро Пустоброд никуда не пошёл. Мелисса с Джеймсом и Агнес отправились на поиски подходящей хибары, Мария с Лили увязались следом, а Пустоброд… Он дождался, когда они скроются вдали. Собрал вещи — благо, их было немного. Перекинул за спину трофейный рейдерский автомат и ушёл. Просто, спокойно. Без драмы. И без соплей.

На пути никто не встретился — и отлично. Агнес жила у восточного склона, на него он и поднимался. Можно, конечно, той тропой, что пришли — через западный. Но это значит переться через деревню, мимо лужи, мимо заборов, мимо тех самых рож, что давеча чуть не забили их камнями. Нет уж, спасибо. В другой, как говорится, раз.

Ходьба хорошо убивает мыслишки и поднимает настроение. В этот раз и то и другое было необходимо. В голове крутилась Мелисса. Не Джеймс, не Мария — кто они ему? А именно рыжая.

Верёвочка. Тоненькая, почти незаметная, как паутинка. Она тянулась между ними, мешала, путалась под ногами. Такие верёвочки надо рвать, жёстко и без сожаления. Единственный способ сохранить башку и шкуру, если выбрал для себя жизнь бродяги.

В конце концов, он своё дело сделал. Спас, кого мог, довёл до поселения, даже обустроил. Дальше пусть сами. Не маленькие. Не дети.

От этой мысли стало легко. Словно груз с плечей свалился. Верёвочка лопнула, горестно дзынькнув на прощание. Прощай, Мелисса. Прощай, Дамба и вонючая лужа.

Куда точно идти, он так и не определился. Чутьё подскажет. И время. Сначала — выбраться из ущелья. Потом — на восток, в обход Восьмой, прижимаясь к югу. По горам, по сухим руслам, козьими тропами. Долго, муторно, зато тихо.

Одному ведь гораздо проще. Идёшь быстрее, жрёшь меньше, не ждёшь отстающих. Не оглядываешься на больную девчонку, не бинтуешь раненых. Не объясняешь капитану Джеймсу, с какой стороны браться за нож.

Рискованно, конечно, даже очень. Но теперь он один — и пройдёт. Всё лучше, чем загибаться у лужи. До востока — месяц, может, полтора, если повезёт с караванами. А не повезёт — ногами. Ноги ещё ни разу не подводили.

Новое имя, новый город. Какой-нибудь Чарльстон, или Саванна, или вообще на север, к Великим Озёрам. Говорят, там вода чистая, земля родит и до Койотов далеко. Устроится. А не устроится — махнёт в Канаду. Осядет в приграничном посёлке, или дальше пойдёт, до «викингов». Там точно не достанут. Если дойти, конечно.

А там, глядишь, и поквитается. С Гуннаром — за предательство. С Джеремайей — за Хоуп. Не сейчас. Потом. Когда будет готов. Когда будет с чем вернуться. Или не поквитается, тут как посмотреть. Хоуп — разве его проблема? Вмешайся он или нет, их всё равно бы размазали.

Тропа вывела на гребень. Пустоброд остановился, перевёл дух. Глянул вниз — Дамба отсюда казалась кучкой мусора на дне гигантской чаши. Возле лужи копошились фигурки. Он отвернулся. Не его. Больше — не его.

Впереди, за поворотом тропы, показался бетонный домик. Козы, огородик. Цистерна. Из трубы вьётся дымок, на крыше развевается континентальный флаг. За камнями что-то журчит. Вода? Вода…

Его заметили. От домика спешила наперерез фигура с автоматом. Приблизившись, крикнула:

— ¡Alto! ¡No pase!

Мужик. Мексиканец. Невысокий, смуглый, в соломенной шляпе. Оружие держит уверенно — явно не впервой. И оружие-то непростое: армейский M4. Солидно.

— Спокойно. — Пустоброд показал пустые ладони. — Solo paso. Мимо прохожу.

Мексиканец смерил его взглядом, но винтовку не опустил. Вместо этого дёрнул стволом: иди, мол, за мной.

Пустоброд вздохнул. Повторил:

— Solo paso.

Мужик нахмурился. Пробормотал что-то в ответ. Дёрнул стволом, уже совсем нервно.

— Ven conmigo, cabrón.

«Каброн». Ругается. Пустоброд вздохнул. Проворчал:

— Что ж ты привязался.

Но пошёл. С карабином не спорят. Тем более с ухоженным и хорошо смазанным.

Мексиканец вёл его по узкой тропке, мимо цистерны, мимо загона с козами. Козы были справные, ухоженные — не чета тощей скотине внизу. Голов двадцать, а то и больше. За проволочной оградкой кудахтали куры — много, не сосчитать. Дальше, по склону, зеленели террасы: грядки, аккуратные, политые, сочные. Кукуруза, бобы. Даже инжирное дерево.

Пустоброд присвистнул. Ничего так обустроились.

Вблизи бетонный домик оказался ещё крепче. Стены толстые, довоенные, с маленькими окнами-бойницами. Не дом — дот. Дверь железная, петли смазаны. На плоской крыше — бочка, трубка, какие-то провода и даже древняя солнечная панель. Сбоку к стене прилепился дощатый навес, под ним — верстак, инструменты, бухта верёвки. Порядок. Крепкий. Всё при деле. Как положено.

На крыльце, вытянув длинные ноги, сидел хозяин. Крупный, жилистый мужик с коротко стриженными седыми волосами. Лицо тёмное, выдубленное солнцем и ветром. Руки большие, в старых мозолях — рабочие руки. На нём была добротная куртка поверх чистой рубашки и крепкие кожаные ботинки. Не новые, но целые. Вся одежда — целая.

Рядом, прислонённый к перилам, стоял дробовик. Помповый «Ремингтон», вороной, без единого пятнышка ржавчины. Следят тут за оружием. Следят…

На перилах стояла железная кружка, от которой поднимался пар. Мужик взял её в руки, отхлебнул. Глянул на ущелье — сверху вниз, как на хозяйство. Прикрыл глаза ладонью — от солнца.

Мексиканец быстро затараторил по-испански. Человек не повернул головы. Выслушал. И только потом посмотрел на Пустоброда. Спокойно, оценивающе. Как покупатель на рынке.

— Куда идёшь?

Голос негромкий, с ленцой. Южный говор — не калифорнийский, техасский. Как у Флинта. Так же слова тянет.

— Отсюда, — честно признался Пустоброд. — Дальше видно будет. Пока не решил.

Хозяин хмыкнул. Отхлебнул ещё раз. Кивнул на ступеньку:

— Сядь.

— Если позволите…

— Ся-адь.

Пришлось подчиниться, тем более, что мексиканец снова занервничал. Не теряя достоинства, Пустоброд подошёл к крыльцу, откинул полу плаща и опустился на ступеньку. Автомат поставил перед собой. Хозяин не возражал.

— Откуда? — Человек всё так же смотрел на ущелье.

— С Дамбы.

— Я спрашиваю, откуда, — с лёгким раздражением повторил мужик.

— Бей-Сити. Тут проездом. Ухожу, — коротко отчитался Пустоброд.

— В бегах?

— С чего…

— В бегах, — утвердительно повторил хозяин. — Харбор ещё дымится, а ты уже тут как тут. Это Дамба, сынок. Здесь просто так не селятся.

Пустоброд молчал, глядя себе под ноги. На правый ботинок налип комок глины — напоминание о луже. Пустоброд отковырнул его палочкой. Спросил:

— Что дальше?

Хозяин усмехнулся. Отставил кружку, повернулся, протянул руку.

— Бо Тиббетс. Можно просто Бо.

— Эрик.

Рукопожатие было крепким, оценивающим. И смотрел Бо оценивающе. И, похоже, остался доволен.

— Что за люди с тобой, Эрик? Я ждал тот караван, а он прошёл мимо. Не прошёл даже — промчался. Как ошпаренный.

— Откуда вы знаете? Про людей?

Бо усмехнулся. Похлопал по лежащему рядом биноклю.

— Сверху всё видно, а смотрю я частенько. Девчонку больную привезли, у Агнес поселились. А уж как ты с Терри зарубился… — Бо прицокнул. — Давненько я таких боёв не видал. Кто научил?

— Отец.

— Отец… — Бо недоверчиво крякнул. — Ладно, я в твои дела не лезу. Хочешь идти — иди. Но у меня к тебе деловое предложение.

Пустоброд удивился, но виду не подал, лишь ответил:

— Слушаю.

Бо помолчал. Отхлебнул, прищурился. Крикнул мексиканцу:

— Ramón. Más té. Y otra taza.

Мексиканец кивнул. Перекинул за плечо карабин, принял у хозяина кружку и ушёл в дом.

— Я смотрю, ты парень толковый, — взял быка за рога Бо. — Оставайся у меня. Работай. Не пожалеешь.

— А если уйду?

— Иди. — Бо равнодушно пожал плечами. — Только куда? До Бей-Сити не дойдёшь — Койоты перерезали трассу до Сакраменто. И на восток перерезали, ближе к Переправе. Можешь, конечно, по Пустоши, или через Мексику прорываться. Но… ты новости вообще слышал?

— Нет. — По спине пробежал холодок. — А что случилось?

Вернулся Рамон, сунул в руки горячую кружку, пахнущую, помимо чая, чем-то крепким. Пустоброд отхлебнул — немного. Поставил на ступеньку. Увлекаться не стоит.

— Техас зашевелился, — медленно протянул Бо. — Пошли на восток, к Миссисипи, к реке. И успешно пошли. Слишком успешно. А Койоты у нас шороху наводят. Сакраменто в осаде, говорят, у Салема их видели. Неспокойно нынче. Я бы не уходил.

— Откуда знаешь?

— Знаю, — отрезал Бо. — Есть такая штука — радио.

— Америка большая, — невесело усмехнулся Пустоброд. — Что-нибудь, да найду.

— Угу. — Бо кивнул. — Вот именно, «что-нибудь». Где-нибудь. Когда-нибудь. Так почему не здесь? Со всеми удобствами? А самое главное — здесь же захолустье, дыра. Нечего брать. Понимаешь?

— Как же нечего? — Пустоброд кивнул на журчащий неподалёку ключ, на загоны. — Очень даже есть чего. ¿No?

Бо усмехнулся. Глянул — пристально, с прищуром.

— Мой папаша был преппером. Готовился к Войне ещё когда никто в неё не верил. Он всё продумал. Просчитал. И решил обустраиваться здесь. Потому что знал, что сюда не ударят. Пожалеют боеголовку. Так и вышло.

Он снова отвернулся. Помолчал.

— Единственное, что здесь опасно — вода. Не ручьи, кому нужны ручьи. Плотина. Но папаша и об этом позаботился. Открыл задвижку, заклинил, всё слил. С тех пор тут ничего нет. И никто не придёт. Ни Техас, ни Койоты. Ни черти с рогами.

— Сильно. — Пустоброд присвистнул. — Вот что называется — наперёд думать.

— Особенно когда никто не верит, — серьёзно кивнул Бо. — Отец на это всё потратил. Всё, что имел. Мать ушла, дураком его назвала. Психом. Соседи — туда же. Только вот где они теперь?

Он кивнул вниз, на ущелье.

— А вон. У плотины копошатся. И кто теперь дурак? А?

Рамон принёс инжир: крупный, сладкий. Пустоброд надкусил. Разжевал мякоть. Зажмурился от удовольствия. Бо внимательно наблюдал.

— Я договорюсь хоть с Койотами, хоть с чёртом, — сказал он. — Со мной проще дружить, чем воевать. Так что соглашайся, сынок. Такой шанс раз в жизни выпадает.

Про «раз в жизни» — это правда. Пустоброд дожевал инжир, вытер о штаны липкие руки. Хмыкнул:

— Умеешь ты убеждать.

— А то, — хохотнул Бо. — Так что, согласен?

— Что от меня требуется? Охранять? Грядки полоть? Предупреждаю: я в этом деле не очень.

— Охраны у меня хватает. — Бо почесал щетину. — А уже тем более огородников. Будешь приглядывать за мексами, чтобы не расслаблялись. Это раз. А самое главное — налаживать связи. Ходить — до Потреро и дальше. Нужно искать тропы в обход Койотов. Если найдём — озолотимся.

— А что будет с Дамбой?

— Ничего. Кому они нужны? — Бо презрительно скривился. — Хотя есть у меня одна мыслишка…

Он помолчал, словно прикидывая, стоит ли откровенничать. Потом решился.

— Сейчас плотина пустая. И правильно — незачем светиться. Но если Койоты увязнут на севере… Если Техас завязнет у Миссисипи… Пройдёт год, может, два. Все друг друга перережут, а мы тут тихонько окрепнем. Наладим торговлю, подтянем людей — нормальных, не этих. — Он кивнул вниз. — Потом починим задвижку. Наберём воду. И вот тогда…

Бо прищурился. Его глаза хищно блеснули.

— Тогда к нам будут приходить. На поклон. За водой, за едой. Кто с деньгами — покупает. Кто без — работает. Мои условия, мои правила. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — кивнул Пустоброд. — Харбор номер два.

— Лучше, — поправил Бо. — Коул был посредником, а мы — производителем. Всё своё, не купленное. Да и не облажаюсь я так, как этот дурачок Нейтан. Не сунется сюда Джеремайя.

Он постучал пальцем по перилам.

— Мне нужен человек, который умеет решать проблемы. Договариваться. И стрелять, когда договориться не получается. Поможешь — не обижу. Но сначала придётся попотеть.

Пустоброд покачал головой. Подумал. Спросил:

— Что с мексиканцами? Есть о чём беспокоиться?

— Беспокоиться не надо, надо приглядывать. Рамон самый толковый, он у них старший. Хосе и Луис — помоложе, поглупее. Но послушные. А ещё был Эстебан.

— Был?

— Был, — кивнул Бо. — Да сплыл. Когда забыл, кто тут главный. Ты меня понимаешь?

Он пристально посмотрел на Пустоброда: холодно и колюче. Пустоброд выдержал взгляд, не стушевался. Ответил:

— Понимаю. Главный здесь ты. Но у меня тоже есть условие.

— Слушаю. — Бо подобрался.

— У меня уже был хозяин. Гуннар. Он меня предал, и за это я его убью. — Пустоброд буравил Бо взглядом. — И тебя убью, если подставишь. Если только почую. Ты меня понимаешь?

Бо оскалился. Смерил Пустоброда взглядом. И вдруг запрокинул голову и расхохотался.

— А ты хорош! — Он хлопнул Пустоброда по коленке. — Не разочаровал.

Отсмеявшись, он протянул руку:

— Ты мне нравишься, сынок. Думаю, мы сработаемся.

Пустоброд крепко стиснул чужую ладонь. Бо крякнул, потёр руку. Подмигнул:

— Добро пожаловать в семью, compadre. Пойдём, покажу тебе, что да как.

Он провёл Пустоброда по участку — обстоятельно, по-хозяйски. Загоны, цистерна, мастерская под навесом. На ходу объяснял: вот тут корм, тут инструменты, тут запчасти. Террасы на склоне — полив самотёком, от ручья. Куры — отдельно, от коз подальше. Компостная яма, сушильня для мяса. Всё продумано. Всё на своём месте. Даже Луис с Хосе: потные, белозубые, загорелые. Словно здесь родились. От Рамона отпочковались.

— А теперь — главное.

Они вернулись к дому. Бо отпер железную дверь, пропустил Пустоброда внутрь. Внутри оказалось чище и просторнее, чем он ожидал. Стол, лавка, печка. Полки с банками и мешками. На стене — выцветшая фотография: молодой мужик в клетчатой рубашке и бейсболке «ЛА Лейкерс» рядом с недостроенным бетонным домом. Папаша. Похож. Та же челюсть, те же глаза.

— Сюда.

В углу, под снятой половицей прятался стальной люк с кодовым замком. Не электронным — механическим. Бо набрал комбинацию, прикрыв панель ладонью. Пустоброд демонстративно отвернулся.

С тихим вздохом люк распахнулся. Вниз вела бетонная лестница — крутая и узкая. Бо спустился на пару ступенек, нащупал выключатель, щёлкнул. Внизу загудело и тускло замигало.

Пустоброд спустился, придерживаясь за стену. Огляделся вокруг. Присвистнул.

Бункер: настоящий, полноценный. Метров двадцать в длину, потолок низкий, но стоять можно. Бетонные стены, вентиляционные трубы под потолком. Одна гудит. Вторая молчит. Но и одной хватает: дует свежий ветерок.

По левую руку стояли стеллажи. Консервы в зелёных армейских жестянках, рядом — гражданские, с выцветшими этикетками. Канистры с водой, аптечки с крестами. Коробки с батарейками, рядом — старая, громоздкая рация. Мешки, свёртки, ящики. Запасов — на год, не меньше. А может, и больше. Если экономно.

У дальней стены тянулись мониторы. Четыре штуки, два мёртвых, два показывали видео с камер. С камер! Одна ещё цепляла картинку: мутный, в мёртвых пикселях вид на тропу. Вторая демонстрировала подходы с востока.

Но это было не главное.

Главное висело на стене справа. И слева. И вдоль дальней стены тоже.

Стальные стойки от пола до потолка. На них, в ряд, как солдаты на построении — автоматы M4. Пустоброд пересчитал: двадцать четыре штуки. Два полных взвода. Дальше — автоматы M16, постарше, но в идеальном состоянии. Ещё двенадцать. Отдельная стойка — дробовики, помповые «Ремингтоны». На крючках — пистолеты в кобурах: «Кольты», «Глоки», «Беретты». Штук тридцать, не меньше. Всё вычищенное, смазанное, в заводской укладке. Муха не сидела.

На полу стояли ящики. Три ряда вдоль стены. Пустоброд присел, откинул крышку ближайшего. Патроны: 5.56, в цинках, довоенные. Открыл второй: .308, .45, девятка. Третий, четвёртый — то же. Целый склад. В отдельном ящике, помеченном красной краской — гранаты: шумовые, дымовые, осколочные М67. Три десятка, аккуратно лежат в заводских гнёздах.

У дальней стены — экипировка. Бронежилеты в чехлах, штук десять. Каски. Разгрузки. Рации — полевые, армейские. Бинокли. Приборы ночного видения в футлярах. Работают ли — вопрос, но хранили бережно.

В последнем ящике, что называется, «на закуску», лежал гранатомёт M32: шестизарядный, с барабаном. Пустоброд вытащил, взвесил его в руках. Серьёзная штучка. Даже у отца таких было немного.

— Это на самый чёрный день, — тихо сказал Бо. — Если дойдёт до него, считай, пропало.

Пустоброд медленно встал. Оглядел бункер целиком. Это не тайник. Это арсенал. На роту. Один человек мог вооружить здесь целый посёлок — и ещё осталось бы.

— Сколько всего? — спросил он.

— Стволов? Под сотню, если с пистолетами. — Бо провёл ладонью по стене. — Патронов — тысяч двадцать, может, больше. Я давно не считал. Отец закупал оптом, через знакомых с военных баз. Платил втрое. Зато — армейское, не барахло.

Он задумчиво потрогал ствол автомата.

— Отец ведь не просто выживать собирался. Он строить хотел: здесь, в ущелье. Набрать людей, вооружить, организовать. Контролировать плотину, воду, торговлю. Всё подготовил, двадцать лет готовился. Но не успел. Облучился в первые годы. Не сильно — жить можно, но здоровье посыпалось. Последние годы еле ходил. Умер, когда мне тридцать исполнилось.

— А ты?

Бо усмехнулся. Невесело.

— А я остался. Один. С фермой, козами и чёртовой тучей автоматов. — Он мотнул головой на стойки. — Бросить нельзя — кто присмотрит? Уйти вниз — кому доверить? Мексиканцам? — Он фыркнул. — Так и сижу. Двадцать пять лет. Держу хозяйство, чищу стволы, жду.

— Чего?

— Человека. — Бо посмотрел на Пустоброда. Прямо, без усмешки. — Который сможет ходить, куда я не могу. Договариваться с теми, с кем я не умею. Который возьмёт вот это, — он обвёл рукой арсенал, — и сделает то, что отец не успел. То, что я не смог. Потому что нельзя одновременно пасти коз и строить… — он запнулся, подбирая слово, — …будущее.

Тишина. Только гудела вентиляция, да мигала под потолком старая лампочка.

Наследник, понял Пустоброд. Наследник ему нужен. Детей нет, друзей тоже. Но есть он.

Он! Которому чуть ли не криком кричат: «Бери!»

От этой мысли слегка закружилась голова. Не может быть. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но ведь правда. Правда, чёрт возьми! И если по-честному, разве не заслужил он второго шанса? Когда бросил Койотов, когда ушёл в Пустошь?

И значит, он будет драться. Ещё как будет! Не с Бо, конечно, а за Бо. Потому что Бо — это, считай, уже он, Пустоброд. И будущее у них теперь общее. Которое он, если потребуется, будет выгрызать зубами.

— Ну вот, — Бо хлопнул в ладоши, словно встряхиваясь. — Теперь ты знаешь всё. Наверх?

Они поднялись. Бо запер люк, вернул половицу на место. Аккуратно, привычно. Как будто ничего и не было. Как будто под ногами — просто пол, а не арсенал на целый взвод, который полвека ждёт хозяина.

Ждёт — и дождался.

Дождался!

Поднялись наверх. Бо запер дверь, привычно убрал ключи. И, словно что-то почуяв, взял бинокль и направил его в ущелье.

— ¡Muchachos! — гаркнул он. — ¡Abajo! ¡Caravana!

Хосе и Луис, до этого возившиеся на грядках, побросали лопаты и принялись нагружать тачку едой и канистрами. Закончив, засеменили вниз по тропе. Бо проводил их взглядом.

— Видишь? Так и живём. Тут всё просто: сиди наверху — и смотри. Иные караванщики сразу ко мне идут. А других ловить надо.

— Не ограбят твоих парней? — усомнился Пустоброд. — Внизу ребята злые.

— Я им ограблю, — процедил Бо. — Хотя ты прав, даже дворняг надо прикармливать. Пару галлонов плесну за полцены, ещё спасибо скажут. А если вздумают бузить… — Он хлопнул Пустоброда по плечу. — Теперь у меня есть ты.

Он принёс ещё немного инжира. Разломил, протянул половину. Кивнул вниз:

— Это не к тебе, случайно?

По тропе, петляющей вверх от посёлка, поднималась фигурка. Мелкая, рыжая, упрямая. Фигурка карабкалась по камням, оскальзывалась, хваталась за кусты. И всё равно лезла напролом — не разбирая дороги.

— Ко мне. — Внутри что-то неприятно сжалось.

Рамон подошёл, перехватил винтовку. Глянул вопросительно на хозяина. Бо остановил его жестом:

— Не надо.

Ждали минут десять. Мелисса, наконец, вскарабкалась на гребень. Остановилась, огляделась, тяжело дыша. Увидела Пустоброда — на крыльце, с кружкой, рядом с Бо.

Её лицо дёрнулось.

— Привет, — равнодушно бросил Пустоброд. — Какими судьбами?

— Лили уже лучше, — невпопад ответила Мелисса. — Температура спала. Хорошо.

Её глаза были красными. Разбухшими и красными, словно ревела совсем недавно. Пустоброд сделал вид, что не заметил. Пожал плечами:

— Ну и хорошо, что хорошо.

— А ты здесь — что? — Мелисса смерила взглядом Бо. — С ним?

Бо усмехнулся, поднялся с крыльца. Сказал:

— Пойду, грядки проверю. Мисс. — Он сделал вид, что уважительно приподнимает краешек шляпы. — Приятно было познакомиться.

Он прошёл мимо Мелиссы, та даже не посторонилась. Всё её внимание было приковано к Пустоброду.

— Ты с ним? — снова спросила она.

— Да, с ним, — как можно спокойнее ответил Пустоброд. — Хотел уйти, а теперь с ним. Тебе что-то не нравится?

— Как ты мог? — тихо спросила девушка. — Бросить, уйти… Я понимаю, мы тебе никто. Но к нему? Почему к нему?

— А почему бы и нет? — Пустоброд прищурился. — И вообще, какого чёрта я должен оправдываться? Я тебе, между прочим, жизнь спас. Довёл до безопасного места. А дальше наши пути расходятся. Это Пустошь, не Хоуп. Здесь каждый сам за себя. Пора бы это усвоить.

— Там, внизу, скоро нечего будет пить, — хрипло, словно с усилием сказала Мелисса. — Уже сейчас воды почти нет. А он… вы… сидите на роднике, который мог бы напоить всех. Вам не стыдно? Тебе не стыдно?

Пустоброд криво усмехнулся. Взглянул искоса на девчонку.

— Давай я тебе кое-что объясню. Ты смотришь на меня и думаешь: «он добрый, потому что помог». Только я не добрый. Никогда не был добрым. Я Койот, пусть и бывший. Сам за себя. И то, что вас вытащил — это случайность. Мог бы не вытащить. Вот и всё.

Он втянул носом воздух. Добавил сквозь зубы:

— И запомни раз и навсегда. Это моя вода. Наша с Бо. Его отец купил эту землю. Пахал, как проклятый, и Бо пахал. Всё, что здесь есть, принадлежит ему. И если ты, или кто-то ещё сюда сунется, я с него лично шкуру спущу. Это Америка, а не грёбаный Евразийский Союз. Здесь землёй не делятся, а водой тем более. Усекла? Или повторить?

Мелисса смотрела со странной смесью гадливости и неверия. Пустоброд и тут не сплоховал, взгляда не отвёл. Он отвечал за свои слова. Которые с делом никогда не расходились.

— Красиво говоришь, — сказала наконец девчонка. — «Америка», «земля». А сам обычный паразит. Клещ. Присосался и пьёшь, пока брюхо не лопнет. Ничтожество.

— А вы тогда — черви, — в тон ей ответил Пустоброд. — Ползаете у грязной лужи, друг другу на голову гадите. Думала второй Хоуп здесь построить? Не выйдет. У Рэя-то вашего чудом вышло. Да и то — пока Харбор Койоты к чертям собачьим не пожгли.

Удар пришёлся в цель. Мелисса всхлипнула, вся как-то ссутулилась. Выдавила:

— Агнес сразу сказала, что ты здесь. Я не верила, говорила: просто ушёл и всё. Тогда честно, нормально. А теперь знаешь, что я думаю?

— Ну?

— Бывших Койотов не бывает, — со слезой в голосе выпалила девушка. — И людей среди них не бывает. Все вы на одно лицо, что ты, что твой Джеремайя!

— За языком следи! — Пустоброд вскочил, но Мелисса не испугалась.

— Нет, ты послушай. Хочешь, чтобы я ушла? Тогда послушай. Караванщики рассказали, что твой братец сделал с теми, кто выжил. Их вывезли в Пустошь без воды и еды, погнали по шоссе. Гнали два дня: женщин, детей. Почти никто не выжил, пара человек, может. И Джеремайя им знаешь, что сказал? «Передайте брату, что я вас отпускаю. Его отпустил, и вас отпускаю».

— И что? — глухо спросил Пустоброд. — При чём тут я? Джеремайя всё равно бы всех убил.

— А ты разве не убиваешь? — Зелёные глаза сузились, засверкали. — Отнимая воду — не убиваешь? И про «всё равно» ты врёшь. Вмешался, пожёг Койотов. Вот Джеремайя и озверел.

— Дура ты, — скривился Пустоброд. — Джеремайя не может озвереть, он уже зверь. Всех бы убил. Или в рабство продал.

— Лучше в рабство, чем по трассе. — Мелисса снова всхлипнула. — Лучше смерть, чем так. Лучше. Лучше!

Она закрыла лицо и горько зарыдала. Пустоброд шагнул, хотел успокоить, но она яростно отскочила.

— Не трогай меня. Не смей, слышишь? Я думала, ты не такой. Думала, у тебя совесть. А ты…

Она торопливо утёрлась. Глянула: гневно и с отвращением.

— Черви мы для тебя? Друг на друга гадим? Только там, внизу, не черви, а люди. Люди!

— Тебе лучше уйти, — тихо сказал Пустоброд. — Прямо сейчас, слышишь? И передай тем, внизу, моё предупреждение. Любому, кто сюда сунется — пуля промеж глаз. Разговоров больше не будет.

Мелисса горестно усмехнулась. Взглянула снова — то ли с надеждой, то ли ещё зачем. Потом махнула рукой и зашагала вниз по узкой тропинке.

— А знаешь, — она обернулась. — Роль цепного пса тебе идёт. Ты всегда им был, им и останешься. Эрик.

Бо вернулся минут через десять. Плюхнулся на крыльцо, как ни в чём не бывало, подобрал надкусанный инжир.

— Характер, — хмыкнул он одобрительно. — Люблю таких. Жаль, что дура.

Пустоброд не ответил. Мелисса уже исчезла за поворотом.

— Ладно, — Бо хлопнул себя по коленям. — Хватит о бабах. Давай к делу.

Он свистнул Рамона. Тот появился мгновенно — словно стоял за углом и ждал.

— La cena. Y trae el mapa. Пойдём, партнёр. Надо много чего обсудить.

Неподалёку, под навесом стоял крепкий дощатый стол со скамейками. Рамон расставил миски, положил лепёшки. Чугунок дымился посередине. Бо зажёг керосинку: вечерело. Разложил рядом карту: старую, довоенную. Похоже, его отец и об этом позаботился. Он, похоже, обо всём подумал.

Пахло вкусно: козлятина, тушёная с бобами. И тёплая кукурузная лепёшка. Пустоброд сглотнул. Он не заметил, что проголодался.

Бо ел не торопясь, основательно. Посолил, поперчил. Изредка поглядывал на Пустоброда: как, мол, нравится новая жизнь?

Доев, он вытер руки и рот чистой тряпкой. Свистнул снова Рамона, отдал ему пустые тарелки. Потом придвинул к себе карту и подобрался.

— Смотри. — Он ткнул пальцем. — Мы вот тут. Плотина Барретт. На юг — Мексика, десять миль до границы. Туда не суёмся.

Палец скользнул на юго-восток.

— А вот тут — интересно. Потреро. Миль восемь, если по прямой. Посёлок. Небольшой, человек семьдесят. Фермеры, скотоводы. У них зерно, у нас — вода и сыр. Можно торговать.

— Ходил туда?

— Давно. Лет десять назад. — Бо почесал затылок. — Тогда там старик один заправлял, Уилсон. Жёсткий мужик, но договороспособный. Не знаю, жив ли. Караванщики говорят — вроде жив. Но это проверять надо.

— Что мне от него нужно?

— Кукуруза, бобы. У нас грядки, но на всех не хватит, если расширяться. А расширяться придётся. — Бо отхлебнул из кружки. — Ещё у них лошади. Две-три — нам бы не помешали. И люди. Нормальные, работящие. Если кто захочет перебраться — не отказывай.

— А взамен?

— Вода. Чистая, горная. У них с водой не так плохо, но и не сказать, что хорошо. А ещё — защита. Потреро открытый, без стен. Если рейдеры нагрянут — им крышка. А у нас стволы. Предложи крышу — они ухватятся. А вообще…

Он потёр подбородок, усмехнулся чему-то. Глянул — странновато, немного с сумасшедшинкой.

— Торговля — это хорошо. Неплохо это — торговля. Только если подумать: тут ведь дело даже не в ней.

— Ты о чём? — не понял Пустоброд. — Так мы торгуем с ними или нет?

— Торгуем, конечно торгуем, — успокоил Бо. — Но… с дальним прицелом, понимаешь?

Он указал на развивающийся на крыше флаг.

— Скажи, партнёр. Для тебя это что-то значит?

— Флаг?

— Флаг, — кивнул Бо. — Страна. Америка. Только честно, без прикрас. Вранья не люблю.

— Не знаю, — ответил Пустоброд. — Я её никогда не видел. Только отец рассказывал.

— Отец — это генерал Кросс? — уточнил Бо. — Я слышал ваш разговор. И про Койотов, и про брата — я так понимаю, это Джеремайя? Не обессудь. Уж больно громко вы кричали.

— Это личное, — набычился Пустоброд. — К делу отношения не имеет.

— Как же это — не имеет? — Бо откинулся на спинку, скрестил на груди руки. — Если за тобой, возможно, охотится сам Джеремайя Кросс?

— Он меня отпустил, — буркнул Пустоброд.

— Отпустил… — крякнул Бо. — Сегодня отпустил, а завтра — чёрт его знает.

— Я могу уйти, — Пустоброд привстал. — Никаких проблем.

— Сядь, — добродушно проворчал Бо. — Развыступался. То, что ты сын генерала — даже лучше. Я ведь не просто так про флаг тебя спросил.

Он задумался. Поковырялся в зубах ногтем.

— Думаешь, мой отец всё это отгрохал, чтобы в норе отсиживаться? Нет, брат, шалишь. Он на поколения вперёд думал. И мне сказал: «страну надо отстроить». По посёлку, по кирпичику, но отстроить. По головам, если надо, пойти. По трупам. Понимаешь?

Пустоброд молчал. Бо хмыкнул.

— Я не псих, сынок, вовсе нет. Но посуди сам — кто, если не мы? Койоты? Они давно из армии стали рейдерами. Техас? Там вообще полный мрак. А время идёт, а на юге Мексика с картелями, и рано или поздно они сунутся сюда. Да дело даже не в картелях!

Он пригнулся к столу, зашептал: горячо и сбивчиво.

— Разве ты не хочешь старую жизнь вернуть? Не для себя, так для детей, для внуков. Сколько можно шарахаться по руинам? Сколько можно грызться? Нужна сила, понимаешь? Мощная, дисциплинированная. Государство. Трудно будет, да. Может, вообще невозможно. Но мы обязаны. Вот обязаны — и всё! Потому что кроме нас — никто. Потому что мы с тобой и есть сейчас Америка!

Бо прервался, выдохнул. Его глаза заблестели.

— Думаешь, я псих? Ладно. Тогда скажи: а что, если евразы уцелели? Мы же не знаем, верно? И пока лясы точим, они действуют. Готовятся. А может, уже и готовы! И плывут сюда, прямо сейчас. Чтобы установить здесь свои порядки. Хочешь жить при красных? Чтобы одни штаны на троих и жёны общие — хочешь?

— Не хочу, — честно признался Пустоброд. — Но и не верю, что плывут. В пыль их перемололи. В крошку. В ничто.

— Это ты так думаешь. — Бо ткнул в него пальцем. — Wishful thinking, самообман. А что, если я прав? А?

Пустоброд молчал. Жевал лепёшку, смотрел на карту. На тонкие линии троп, на коричневые пятна каньонов, пересечённые голубой ниточкой ручья.

Псих? Может. А может — нет.

Отец говорил похожее. Не так горячо, не так сбивчиво — генерал Кросс слов на ветер не бросал. Но суть та же: кто-то должен. Собрать, организовать, построить. Иначе — одичалые. Иначе — палки и камни. Навсегда.

Тогда, пацаном, Пустоброд верил. Потом перестал. Потому что отец умер, а Джеремайя превратил армию в банду. И стало ясно: слова — одно, а люди — другое. Красивые планы разбиваются о тех, кто их исполняет.

Но сейчас… Сейчас он вдруг подумал: а что, если бы у отца получилось? Ведь другая была бы жизнь, точно. Да, не старая Америка, а лишь её семечко. Но пустившее корни и давшее всходы!

Ещё он подумал про евразов. Чушь, конечно. Скорее всего. Но «скорее всего» — не «точно». А отец рассказывал, что до Войны евразийцы были сильные. Очень сильные. Что бомбили их страшно — но страна огромная и бункеров тьма. А евразы живучие, упорные. И если хотя бы кусок Союза уцелел…

Пустоброд тряхнул головой. Бред. Паранойя. Не может такого быть. Пятьдесят лет прошло, и нет никого у берегов, кроме, разве что, мёртвой подлодки. Да и была ли она, та подлодка? В Харборе он ничего такого не видел.

Но червячок уже заполз. И сидел. А что, если?..

Что тогда?

— Мне надо подумать.

— Конечно, подумай, — кивнул Бо. — Непросто это — такие решения принимать. Но ты ещё вот о чём не забывай. Если дельце выгорит, мы ведь станем новыми Отцами-основателями. Мало у кого такой шанс есть. А у тебя есть.

Пустоброд хрюкнул, отмахнулся. Отец-основатель, тоже мне. А с другой стороны: ведь так и выходит. Новая Декларация независимости. Памятники по всей стране. Физиономия на горе Рашмор. Сделают ведь, и не спросят.

Чушь. Но кто-то ведь должен? Не ради славы, не ради памятников. Просто — чтобы не сдохнуть. Чтобы хоть что-то осталось после них. Ядерная держава — фонящая, израненная, но живая. Единственная, может быть, во всём раздолбанном боеголовками мире. И достойная, человеческая жизнь. Для всех. Даже для грязной, высыхающей Дамбы.

Отец рассказывал, что была такая страна — Древний Рим. По тем меркам завоевала полмира, и это даже без парового двигателя. Порядок. Законы. Армия. Честь. А потом — варвары. Темнота на тысячу лет. Пока не собрались заново, не отстроили.

Вот и они сейчас — в темноте. В самой гуще. Варвары вокруг, руины под ногами. И кто-то должен зажечь первый огонь. Не факел — костерок. Маленький, жалкий. Но от костерка — пламя. От пламени — свет. Или пожар. Это уж как получится. Ошибки будут, куда без ошибок. Можно подумать, Рим тот не огромной кровью, по городу, по посёлку собирали.

Пустоброд посмотрел на Бо. Тот ждал. Не давил, не торопил. Просто сидел и ждал. Терпеливо, как человек, который ждал двадцать пять лет и может подождать ещё.

А ведь не дурак. Совсем не дурак. Циник — да. Жёсткий. Но не дурак. И главное — не трус. Трус бы давно сбежал. Продал бы оружие, купил бы место в каком-нибудь Салеме и доживал тихо. А этот — сидит. Чистит стволы. Ждёт.

Как отец.

Пустоброд допил чай. Поставил кружку. Глянул на ущелье, где копошились пятьдесят с гаком человек, не подозревающих, что над ними — арсенал на роту и два мужика с планом.

— Ладно, — сказал он. — Я с тобой.

Бо не улыбнулся. Не хлопнул по плечу. Просто кивнул. Коротко, по-деловому. Как будто иначе и быть не могло.

— Уходишь завтра на рассвете, Рамон покажет начало тропы. Дойдёшь за день. Осмотрись, поговори. Обещаний не давай, просто прощупай. Кто главный, чего хотят, чего боятся.

— Справлюсь.

— Знаю, что справишься. Потому и взял.

Они помолчали под тихое потрескивание керосинки. Внизу, в ущелье, мерцали огоньки — тусклые, жалкие. Посёлок укладывался спать.

— И ещё, — Бо понизил голос. — Когда дойдёшь — не цацкайся. Времени нет. Койоты жмут, рыщут. Завтра они до Потреро доберутся, послезавтра — до нас. Нам нужны ресурсы и люди. Сейчас, не через год.

— Думаешь, добром не получится?

— Добром — это потом. Когда окрепнем, когда за нами сила. А пока — ищи слабости. Вода, еда, защита — на чём сидят, чего не хватает. За что ухватятся. Нащупай и дави. Покажи, что без нас им хана. А с нами — жизнь. На наших условиях.

Пустоброд молчал. В горле застрял кусок лепёшки. Так значит, да? А хотя — как ещё?

— Нам не нужны союзники, — тихо и жёстко закончил Бо. — Нам нужны солдаты. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Пустоброд.

И, поднатужившись, проглотил.

Глава 8

Глава 8 — Потреро

— Человечки зашевелились. Рыжая твоя что-то втирает.

Это было первое, что Бо сказал поутру. Он, как обычно, сидел на крыльце, глядел в бинокль на ущелье. Пустоброд пожал плечами:

— Она не моя. И вообще, какое нам до них дело?

— Никакого, — усмехнулся Бо, откладывая бинокль. — Пристрастился просто, за столько-то лет. Раньше работы было невпроворот, так я и не скучал. Теперь парни помогают, а мне что осталось, старику?

— Не прибедняйся. — Пустоброд взял-таки бинокль, глянул вниз. У лужи поутру собралось несколько человек с вёдрами. И Мелисса с Агнес там были, и рыжая действительно что-то говорила, размахивая руками.

— Вот неугомонная. — Пустброд хмыкнул. — Ладно, чёрт бы с ними. Давай задание повторим. Что, куда. Зачем.

— Молодец, партнёр, — похвалил Бо. — Сразу видно — деловой человек. Итак, что мы знаем о Потреро…

Спустя примерно час он выдвинулся с Дамбы. Путь лежал на юго-восток: напрямую, через холмы, в сторону Мексики. Потреро — он ведь, почитай, прямо на границе. Потенциальная территория картелей, всяких там Лос Сетас.

Хотя не факт, что их парни сидят на границе. После Трёх дней они откатились вглубь, драться за крупные города и прочие лакомые куски. Бывшие Эстадос Федерадос их не интересуют. Разве что Харбор, но там нынче Койоты. Не полезут.

Холмы. Грёбаные сухие холмы везде, где хватает глаз. Давненько он так не ходил — мимо трасс, мимо караванов. И тут ведь важно не только пройти. Надо проложить дорогу. Отметить, где сможет пройти караван. Внести это на карту. Вот там, к примеру — устье давно пересохшего ручья. От него можно взобраться по холму наверх. Пройти ещё немного по верхушке — и вот уже владения Бо. Трассы… насколько было бы с ними проще. Но нельзя. Нельзя высовываться, пока нет за тобой хотя бы пары дюжин штыков.

Жара. Пыль. Вскарабкавшись на очередной холм, Пустоброд утёр пот и жадно отпил из фляги. До Потреро уже рукой подать. Да вон он, собственно, расположился уютненько в долине. Дымит парочкой труб, живёт в своём маленьком южном мирке. Сколько их, этих мирков, по всей бывшей стране? Тысячи? Десятки тысяч? И всё это надо объединить, железной рукой. Стянуть под старое континентальное знамя. Подавить, подогнать, навести раз и навсегда порядок.

Невозможно? Может быть. Пустоброд об этом думал — ночью не спалось. Бо ворочался, хрипел во сне, бормотал что-то неразборчивое. Пару раз закашлялся — тяжело, надсадно. Пустоброд вышел из дома, улегся привычно под навесом. И думал. О себе и о будущем. О котором, если честно, все уже давно позабыли.

Всё сложилось, один к одному. Бо, его отец. Пустоброд и генерал Кросс, мечтавший с первых дней возродить Америку. Пусть он не родной, пусть приёмный. Ну и что? Вот Джеремайя — тот ему родной. И что сделал с наследством отца Джеремайя?

А что сделает он, Пустоброд? Справится ли? И вообще, не поехала ли крыша у «Отца-основателя» от предательства Гуннара и сожжённого Койотами Харбора? Об этом он ночью тоже думал. И ещё кое о чём.

Что было бы, не уйди он тогда? С ним, с Джеремайей, с Койотами, и главное — с несчастной, вбомбленной в каменный век страной? Его страной, всё ещё живой, несмотря на ужас Трёх дней? Отец бы сказал — долг. А ещё бы сказал — честь и Родина.

Раньше Пустоброд не думал о стране. О своей шкуре думал, как и все прочие в Пустоши. Но бывает такая штука — предназначение. Что ни говори — бывает. Нельзя его придумать, нельзя найти. Оно тебя находит, в самый неподходящий момент. И меняет. Навсегда. Если примешь.

Он немало повидал таких, чудаков и чудачек. Лечащих. Пишущих. Защищающих. Не думающих о себе даже в рухнувшем, продуваемом фонящими ветрами мире. Улыбчивый, худой, как палка, буддист с кучей прибившихся детишек. Старик-хронист, бывший библиотекарь, скупавший на последние деньги старые книги. Патлатая тётка, собиравшая пожертвования на выкуп людей из рабства. И ведь жертвовали. Жертвовали, несмотря ни на что!

А он? В чём его предназначение? Отстроить Америку? Чушь, такое никому не под силу. Но отец ведь так и говорил: «мы должны посадить семечко». Из которого однажды вырастут новые Штаты.

Трейлер он заметил случайно. Свернул с тропы по нужде — и вдруг увидел в дальних зарослях бурый бок, заросший диким виноградом. Старый «Эйрстрим», алюминиевый, когда-то блестящий. Теперь — ржавая капля на спущенных шинах, вросшая в землю.

Дверь была приоткрыта, из щели тянуло пылью и ржавчиной. Пустоброд знал этот запах: застарелый, въевшийся в стены. Так пахнет смерть. Не смерть даже - запустение. Так пахли дома в Портленде. Те, в которых можно ночевать без опаски.

Он заглянул.

На диване сидел скелет: привалился к стене, голова набок. Истлевшее одеяло сползло на пол. На коленях — раскрытая книжка, страницы жёлтые, ломкие. На полу, свернувшись, лежал ещё один скелет: маленький, собачий. Не ушла дворняга. Некуда было идти.

На столике валялись консервные банки. Вздувшиеся, потемневшие, некоторые лопнули и засохли бурой коркой. Рядом — кружка с чем-то окаменевшим на дне. На стене, над диваном Пустоброд разглядел фотографии: женщина с ребёнком, пикник на траве, чья-то лодка. Лица выгорели до белых пятен, но Пустоброд точно знал, что они улыбались. До Войны было принято улыбаться.

От увиденного слегка замутило. Пошаливают нервишки. Он вышел, чтобы отдышаться. И зацепился взглядом за провод, тянувшийся от маленькой солнечной панели через вентиляционное отверстие внутрь трейлера. Панель была целая — грязная, в птичьем помёте, но целая. Провод шёл вниз, к полке над раковиной. Там стояла коробка — армейского вида, зелёная, с парой тумблеров и круглой шкалой. Радиостанция. Старая, ламповая. Неужто ещё работает?

Он щёлкнул тумблером, подождал. На коробке медленно разгорелся красный огонёк — тусклый, еле живой. На шкале дрогнула стрелка.

Шипение. Треск. Пустоброд покрутил ручку — медленно, по миллиметру. Шум, статика. И вдруг — голос.

Женский. Ровный. Безжизненный. Без интонации, без пауз. Как метроном.

— Четыре. Семь. Два. Девять. Ноль. Ноль. Три. Восемь. Четыре. Семь. Два. Девять. Ноль. Ноль. Три. Восемь.

И снова. С начала. Тот же порядок, те же цифры.

Пустоброд слушал, не дыша. Где-то там — может, в горах, может, на другом конце континента — стоит передатчик. Солнечные панели, или ядерная батарейка, или ещё что. И пятьдесят лет, без выходных и перерывов, передаёт в пустоту одну и ту же последовательность. Позывной мёртвого мира. Кому — неизвестно. Зачем — неизвестно. Может, код. Может, координаты. Может, просто сигнал: система работает, мы на месте, ждём приказа.

Приказа не будет. Те, кто должен был его отдать, лежат вот так же — по диванам, по подвалам, по обочинам. Кто с собакой, кто без. А машина работает. Потому что машину забыли выключить.

— Четыре. Семь. Два. Девять…

Пустоброд выключил радио. Постоял. Посмотрел на скелет, на книжку. На останки собаки у сгнившего дивана.

Книжку он взял. Осторожно, двумя пальцами — страницы рассыпались по краям, но корешок держался. Дешёвый вестерн в мягкой обложке: ковбой с кольтом на фоне заката. Рваные буквы заголовка: «Последний ганслингер Уайт-Тауэра». Некто Джек Т. Хардести. Никогда не слышал.

Пустоброд сунул книжку в рюкзак — пригодится. Не то чтобы он был любителем чтения, но в Пустоши всякое бывает. Как-то раз он нашёл в заброшенном доме армейское наставление по рукопашному бою — неделю штудировал, потом пригодилось. В другой раз — справочник по съедобным растениям. Половину не понял, но корни юкки с тех пор жарил правильно. Пустошь учит: подбирай всё, читай всё. Когда-нибудь да понадобится.

Он отметил на карте новую локацию — радио и панель штуки ценные, нечего разбрасываться. Потом аккуратно прикрыл дверь: плотно, до щелчка. И ушёл.

Он спустился с холма. Отряхнулся, зашагал вдоль трассы. Тут уже можно, до Потреро — рукой подать. Да и трасса пуста. Ни рейдеров, ни картелей, ни караванов.

Поселение приближалось. Раскрывалось — в пространстве и времени. Мудрёная фраза. Где-то он её прочёл, в какой-то старой книжке с лохматым дедом на обложке. Отец принёс. Заставил прочесть. Он всегда заставлял. Потому что любил.

Долина открылась внезапно — как будто горы расступились. После узких троп, после камней и колючек — настоящий простор. Пологие холмы в сухой траве, между ними — ровное, широкое дно. Старые дубы, раскидистые, узловатые, росли тут и там, бросая пятна тени на выжженную землю. Красиво. Даже слишком красиво для Пустоши.

Посёлок жался к дороге — той самой, идущей вдоль границы на восток Девяносто четвёртой. Асфальт давно растрескался, пророс бурьяном, но полотно ещё угадывалось. И возле него — десятка три домов, разбросанных без видимого порядка: саманные коробки, дощатые сараи, пара каменных строений посолиднее. Заборы из чего попало — жесть, доски, колючая проволока. На холме, чуть в стороне — развалины старой церкви. Крыша провалилась, но стены держались. На кривом кресте угнездился здоровенный стервятник.

Русло ручья тянулось через долину — сухое, белёсое, в окатанных камнях. Кое-где между валунами поблёскивала вода. Вдоль русла тянулись огороды: чахлые грядки за низкими оградами, тощие козы в тени дубов. Ветряк из автомобильных лопастей скрипел на шесте, качая воду из колодца в жестяной бак. Целый ветряк, надо же. Высокие, по местным меркам, технологии.

Пахло пылью, навозом и чем-то горелым — то ли мусор жгли, то ли готовили. Тихо. Ни голосов, ни собачьего лая. Только ветряк скрипел, да стервятник на кресте лениво расправил крыло и сложил обратно. Глянул одним глазом — не подыхаешь, мол? Но Пустоброд не подыхал, и стервятник сразу потерял к нему интерес.

У дороги, под навесом из рваного брезента, виднелся прилавок. Пустой. Рядом — стул, тоже пустой. Но на стуле лежала подушка: старая, протёртая, с едва угадывающимся узором. Значит, кто-то тут сидит. Подолгу. И значит, по трассе всё же ходят. Возможно, с запада в сторону Кампо — ещё одного городка на границе. А может, из Мексики забредают.

Он постоял немного у лавки. Поправил висящий за спиной автомат — новенький, с подствольником, из арсенала. Нужно произвести впечатление на местных. Но вот от родного кольта Пустоброд не отказался. Кольт надёжнее. Всяких там глоков.

К лавке так никто и не вышел. Оглядевшись, Пустоброд зашагал в сторону ветряка. Ветряк — значит колодец, а где колодец, там и местное население. Курьерская логика. Ещё ни разу не подводила.

Пацанов он заметил сразу, хоть они и прятались. Двое, похоже, что братья. Они следили за ним, тихонько перебегая за заборами и углами. Пустоброд решил пугнуть, дёрнулся, топнул ногой. Пацаны взвизгнули и исчезли.

— Эй!

Пустоброд развернулся. От невысокого сарая к нему, пошатываясь, направлялся детина, наспех вытирающий руки промасленной тряпкой. Вблизи он оказался ещё выше. От него несло чем-то крепким и дешёвым.

— Ты кто? — Заметив у Пустоброда автомат, детина тут же сбавил тон. Глянул заискивающе, спросил уже тише:

— Вы из Текате?

Текате. Мексиканский городок по ту сторону границы. Хотя какой там городок — город. Бо говорил — человек пятьсот живёт. Солидно.

Пустоброд смерил детину взглядом. Помолчал внушительно.

— Я не из Текате. Кто у вас главный? Уилсон?

— Так это… — парень почесал за ухом. — Помер Уилсон, пару лет уж как. А сейчас… Гас Монтойя, наверное.

— Где его найти?

— Вон там, — парень махнул в сторону небольшого ранчо. — А если, скажем, выпить или ещё кой-чего, — он перешёл на шёпот, — то тогда вам в салун. К Рите. Даже лучше сначала к ней. А уж потом к Гасу.

— Это что у вас тут за двоевластие? — сдвинул брови Пустоброд.

— Двое… чего? — Детина отчаянно соображал. — Я не знаю, я железки чиню. Если что сломалось — это ко мне, Винсом кличут. А посерьёзнее обсудить — так это к Рите Моралес.

— Веди! — приказал Пустоброд.

Парень икнул и помотал головой.

— Мне туда нельзя, выгонят. Я и так с утра принял… Вы, это, сейчас по прямой, до площади, а там направо. Не промахнётесь.

Он подумал и зачем-то добавил:

— Сэр.

«Сэр». Пустоброд чуть не хрюкнул, но сдержался. Кивнув парню, он не спеша направился к площади. Навстречу попадался народ: мужики в сомбреро, полные, дородные тётки. Почти все — с примесью мексиканской крови. Не удивительно, впрочем. Граница.

Текате.

Бар он заметил сразу. Не заметил даже — услышал.

Из подвешенных над входом колонок лилась музыка. Гитара, труба, хриплый мужской голос пел на испанском — тоскливо, красиво, непонятно. Пустоброд сначала решил — запись. Диск или кассета, чудом уцелевшая. Но голос оборвался, зашуршало, и кто-то быстро заговорил по-испански — весело и бойко.

Радио. Настоящее, мексиканское. Значит, где-то на юге до сих пор вещают. И электричество понятно откуда — те же древние панельки на крыше, что у трейлера. Редкая вещь. Дорогая. Антенна на шесте, провода по навесу. Не боятся, что срежут лихие люди с юга. А может, потому и не боятся, что радио слушают?

На входе висела занавеска: тяжёлая, из мешковины, прошитая для плотности двойным слоем. Пустоброд отодвинул её рукой. Вошёл.

Внутри было темно после яркого дня. Прохладно. Пахло жареным мясом, кукурузными лепёшками и немного — перебродившим самогоном. Стойка из некрашеных досок, отполированных локтями до блеска. За ней — полки с бутылками: что-то мутное, красноватое, зеленоватое. Жестяные кружки, пара настоящих стаканов: довоенных ещё, целых. Ценность. Редкость. Даже в Харборе в ходу были всё больше жестяные кружки.

Бар был почти пуст. В углу дремал, уронив голову на руки, бородатый мужик — караванщик, судя по пыльным сапогам и рюкзаку под столом. За другим столом двое мексиканцев тихо играли в карты. Молодые, жилистые. На стульях — разгрузки, у ног — стволы. Не местные, явно. Из Текате.

Мексиканцы тоже его заметили. Один поднял глаза, скользнул взглядом по автомату. Напрягся. Второй продолжал тасовать колоду, но рука сместилась ближе к бедру.

— Buenos días, — раздалось откуда-то сбоку. Спокойно, ровно, без вопроса или приветствия. Просто констатация: ты вошёл, я тебя вижу.

Пустоброд обернулся.

За стойкой стояла женщина. Невысокая, полная, крепкая, в кожаном фартуке поверх тёмной рубашки. Чёрные волосы стянуты назад. На шее — крестик на тонкой цепочке. Она протирала жестяную кружку тряпкой — не спеша, по кругу, не глядя. Внимательный взгляд больших тёмных глаз неотрывно следовал за вошедшим.

— Рита?

— Зависит от того, кто спрашивает. — Женщина вежливо улыбнулась, поставила кружку на полку. — Вам налить?

Пристально глядя в ответ, Пустоброд опустился за пахнущую влажной тряпкой стойку. Кивнул:

— Чего-нибудь покрепче.

Хозяйка усмехнулась, плеснула в кружку из мутной бутылки. Придвинула:

— Прошу.

Пустоброд выпил залпом, грохнул кружкой о стойку. Огненная волна обожгла пищевод, в голову ударило.

— Ещё!

— Пожалуй, вам хватит, сеньор. — Женщина протянула руку. — Рита. Рита Моралес.

— Эрик.

— Mucho gusto, Эрик. Чем могу помочь?

— Хорошее место, — Пустоброд обвёл взглядом бар. — Тихое. Чистое. Музыка. Видно, что хозяйка толковая.

— Спасибо.

— И люди к тебе заходят. Караванщики, путники. Может, кто-то с юга.

Пауза. Короткая, но заметная. Рита продолжала вежливо улыбаться.

— Заходят, — ровно сказала она. — Всякие.

— Всякие — это вот те? — Пустоброд едва заметно кивнул на мексиканцев.

— Всякие.

— Не обижают? Эти «всякие»? Сколько их сюда заходит?

— Сеньор Эрик. — Улыбка сползла с лица Риты. — Я не знаю, кто вы и откуда, но лучше бы вам уйти.

— Я-то уйду. — Пустоброд навалился на стойку грудью, буравя хозяйку взглядом. — А вот уйдут ли они — большой вопрос.

Рита медленно убрала кружку. Взяла с полки другую, принялась медленно, тщательно протирать. Нервничает. Думает. В точку Пустоброд попал.

То, что парни эти здесь неспроста, он понял сразу. Чутьём больше, интуицией, сам бы не объяснил — как. Словно напряжение в воздухе витало. А так, на первый взгляд — всё чин чином.

— Картель? — тихо спросил он. — Синалоа? Халиско?

Рита покачала головой. Повторила:

— Вам лучше уйти, сеньор. Нам в городе не нужны неприятности.

— Проблемы, Рита? — спросил один из мексиканцев. — Он к тебе пристаёт?

— Всё в порядке, Хосе, — Рита выразительно посмотрела на Пустоброда. — Сеньор уже уходит. Правда, сеньор?

Пустоброд вздохнул, покачал головой. Поднялся:

— Хорошо. Я уйду. Но ты допускаешь ошибку.

В голову, как назло, ничего не лезло. Можно, конечно, к Гасу, но что-то подсказывало, что он скажет то же самое. Этих, из, Текате, здесь боятся. Сильно боятся, хоть и не картель. Надо вернуться, посоветоваться с Бо. Ему виднее. Пустоброд эти места знает хуже.

Он вышел из бара. Обвёл задумчивым взглядом полуденный городок. Сплюнул сквозь зубы. «Искать слабости». Ну нашёл, и что? Идти в лобовую с Текате? Войнушку в одного устроить? Дудки. Самоубийство. Должен быть другой путь.

Он тронулся обратно. Вышел из деревни, прошёл ещё футов двадцать к холму, как его окликнули:

— Погоди, cabron!

Мексиканцы. Те самые, из бара. Идут вразвалочку. Поигрывают карабинами.

Один был постарше и понаглее. Усатый, смуглый, белозубый.

— Bonito juguete. — Он кивнул на автомат. — Хорошая игрушка. Продай, güero.

Перекидывать автомат из-за спины времени не было. Надо было сразу это сделать, как только их увидел. Пустоброд откинул полу плаща, обнажил рукоять кольта. Мексы поняли, отскочили. Схватились за винтовки.

— ¡No seas pendejo, güero! ¡Tranquilo!

— Одного положу точно, — тихо процедил Пустоброд. — El primero que se mueva, muere. ¿Entendido?

Они не поняли. Или поняли, но не привыкли, чтобы им отказывали. Выругавшись, тот, что помоложе вскинул ствол. Рявкнул кольт, мексиканец запрокинул голову и рухнул в разогретый солнцем песок. Из пробитой головы толчками вытекала тёмная струйка. Готов.

А вот второго он снять уже не успевал. Глупо. Но что поделаешь. Он давно для себя решил, что в случае чего — жизнь продаст подороже. Не думал он, что это случится здесь. Но кто же про такое знает…

Словно в замедленной съёмке он наблюдал, как на него наводят ствол. Пустоброд с ненавистью посмотрел бандиту в глаза. Ну давай, паскуда. Сделай это. Не тяни.

Мимо уха что-то прожужжало. Что-то тяжёлое. Увесистое. И мексиканца вдруг разорвало. Не отбросило, не свалило — разорвало. Полтуловища просто исчезло, улетело куда-то в бурую пыль. Тело ещё стояло секунду, потом сложилось, как тряпичная кукла. Чуть позже до слуха докатился выстрел — тяжёлый, гулкий, раскатистый. Не автомат, не карабин. Крупнокалиберная винтовка. Пятидесятый. С холма. Твою же мать!

Пустоброд рухнул в пыль. Отполз за угол, выглянул осторожно. Кто-то его только что спас. И у этого кого-то — ствол, способный прошить движок грузовика навылет.

За спиной завизжали — страшно, протяжно. Рита. Пустоброд яростно развернулся, прижал к губам палец. Куда там. Схватившись за голову, Рита голосила от ужаса. К ней присоединилась ещё одна, проходившая мимо тётка. И те двое пацанов, что следили за ним — тоже были здесь. Один рыдал, второй, что повыше и постарше, смотрел на побоище побелевшим лицом.

— Что ты наделал? Что?! — вопила Рита. — Они же придут, pendejo, puta madre! Убирайся отсюда. Убирайся!

— Тихо! — Пустоброд вдруг вскипел. Не злостью даже — яростью. — Молчи, дура! Ну!

Он схватил автомат и дал очередь в воздух. Женщины взвизгнули, присели. Рита побелела, но не шелохнулась.

— Там, — Пустоброд ткнул за спину большим пальцем, — снайпер. Ты знаешь, что такое снайпер? Это мужик с большим ружьём, пробивающим навылет дома. Не вздумай туда высовываться. Поняла?

К ним уже бежали какие-то люди: кто с обрезом, кто с вилами. Пустоброд нахмурился. Прошипел перепуганной Рите:

— Скажи им, чтобы успокоились. Если в меня пальнут, буду палить в ответ. Скажи им, говорю!

Рита развернулась, вскинула руки. Затараторила на «спанглиш»: смеси английского с испанским. Мужики притормозили, остановились, нерешительно обступив их полукругом. Среди них был и протрезвевший Винс с монтировкой.

— Туда — нельзя, — повторил Пустоброд, указывая на тропинку. —¡Por ahí no! Снайпер. Понятно? Sniper.

Все замерли. И что дальше?

Пустоброд схватил с земли палку. Повернулся к Рите. Кивнул на тряпку, что та держала в руке.

— Дай.

Кое-как намотав тряпку, он резко высунул её за угол. Тишина. Или никого нет, или профессионал. Одно из двух. Придётся рискнуть.

Он быстро высунулся, дёрнулся обратно. Нахмурился. Сунулся вновь.

По холму спускалась фигура в знакомой клетчатой рубашке. За спиной — что-то длинное, тяжёлое, тёмное.

Бо?!

Пару раз фигурка останавливалась. Сгибалась, словно не могла отдышаться. Но потом упрямо продолжала свой путь. Так и шла. Точнее, ковыляла, вниз по пыльному склону. Пустоброд выдохнул. Повернулся к людям:

— Всё хорошо.

Народ тоже расслабился. Затараторил возмущённо. Пустоброд не слушал. Всё его внимание было приковано к идущему навстречу.

— А-а, партнёр. — Лицо Бо было покрыто испариной, словно он не шёл, а бежал. — Рад видеть, что с тобой всё в порядке.

— Ты какого чёрта тут делаешь? — рявкнул Пустоброд, схватив его за локоть.

Бо усмехнулся, отдёрнул руку.

— И это твоя благодарность? Да если бы не я, валяться тебе в канаве с пробитой башкой.

Он снова закашлялся, торопливо прикрыв рот платком. Разогнулся, глянул пристально на Пустоброда.

— И что, так и будешь стоять? Или, может, уйдёшь, как собирался?

Он утёр со лба пот. Повернулся к собравшейся толпе.

— За этих двоих отомстят. Это плохие новости. Но есть и хорошие — эти ребята не из картеля. Ведь так?

— Откуда ты знаешь, гринго? — От толпы отделился старик в выцветших джинсах и дырявом сомбреро. Метис: скулы индейские, нос испанский, седая щетина дней пяти. Во рту — огарок сигары. Жуёт, как спичку.

— Откуда ты знаешь? — повторил он.

Бо прищурился, смерил метиса взглядом. Кивнул на убитых:

— Люди картеля не ходят вдвоём. Никогда. Или один, или не меньше полудюжины. Двое — это не разведка и не сила. Это ни о чём.

Он помедлил. Опустился на корточки, ткнул пальцем в обувь застреленного Пустобродом мексиканца.

— У людей картеля не бывает дырок в подошвах. Их кормят. Снабжают. Выдают оружие, а не пукалки. А ещё у них татуировки: на лбу, на шее, или на руках. У этих тоже есть татуировки, — он задрал рукав покойника повыше, — но не такие, как у картелей. Поэтому я и говорю — это обычные bandidos.

— Bandidos или нет, но за ними придут. — Старик сплюнул. — Мы платили. Не хотели ссориться. Они брали не так много.

— Они брали много, — вмешалась вдруг Рита. — И последнее время всё больше. Тебе ли не знать, Гас? Зачем ты их защищаешь?

— Они брали меньше, чем могли тут наворотить, — возразил старик. — У меня ранчо. Скотина. Бизнес. Я не хочу рисковать.

— А теперь придётся. — Бо, кряхтя, поднялся. — В городе новый шериф — я. И я наведу порядок.

— Ты и какая армия? — Гас пристально изучал собеседника. — Вы вдвоём против Текате?

— Да, мы вдвоём против Текате, — отчеканил Бо. — Если нет больше желающих — то вдвоём.

Он обвёл людей пристальным взглядом. Мужики отводили взгляд. Бо усмехнулся:

— Вот потому так и живёте, что каждый сам за себя. Я решу вашу проблему. Мы решим. — Он многозначительно глянул на Пустоброда.

Гас скептически хмыкнул. Сплюнул.

— Красиво говоришь. Сначала покажи, на что способен.

— А ты? — в ответ усмехнулся Бо. — А вы все — не хотите помочь? Кто они, откуда? Сколько? Кто главный? Говорите, чего боитесь? Самое плохое уже случилось.

— Я не знаю, картель они или нет, — решилась Рита. — Но их там человек двадцать. Главный — Хорхе, его легко узнать, он очень толстый. Сидят в гостинице, прямо на границе. Пьяные, девок водят. Я там была пару раз. Решала вопросы.

Бо прищурился:

— Смелая. Что за гостиница? На карте покажешь?

— Santuario Diegueño, — кивнула Рита. — Покажу. Она маленькая, всего два этажа. И внутри помню, меня к Хорхе водили. Могу нарисовать.

— Ты говорила, они пьяными были, — напомнил Гас. — И с девками?

— Пьют они много, сеньор, это правда, — подтвердила Рита. — И женщин водят. Бояться им нечего. Весь Текате под ними. И мы.

— Что за вопросы ты с ними решала? — вмешался Пустоброд, которому происходящее нравилось всё меньше.

— А как вы думаете нам тут выживать? — Рита с вызовом скрестила руки на пышной груди. — Спрашивали, что да как, на трассе и вокруг. Про Кампо спрашивали, и дальше. Караванщиков я для них искала, чтобы на север всякое возили. Нечасто, но возили. Если вы понимаете.

«Всякое». Понятно, какое «всякое». Не картель, но с ними, похоже, дела имеют. И хорошо, если просто от случая к случаю. А если нет…

Он хотел что-то сказать, но Бо перебил:

— Пошли, нарисуешь нам карту. И всех, кто ещё что-то помнит, прошу за нами. Хватит сидеть и от каждой тени шарахаться. Это один чёрт не жизнь.

Он говорил напористо и решительно. Кашлял, прерывался, снова говорил. Гас всё это выслушал. Спросил спокойно:

— А что потом?

— Дадите нам время до утра, — отрезал Бо. — И если мы не вернёмся — значит, живите как жили.

— Легко тебе говорить, — сказал Винс. — Они нам такое не простят.

Бо не ответил. Мотнул головой — пошли, мол. И направился вслед за Ритой в салун — составлять карту и план.

***

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Пустоброд, глядя, как Бо извлекает из песка спортивную сумку. — Дай помогу… Ты что-то выглядишь не очень.

Бо отмахнулся. Покашливая, расстегнул молнию, извлёк на свет содержимое. Автомат. Пистолет. Гранаты. Магазины. И пара мин «клеймор» с глумливой надписью «Этой стороной к противнику».

— Ну? — Бо натягивал на себя разгрузку. — Чего стоишь?

Пустоброд молча наблюдал, как он рассовывает магазины в подсумки. Сказал тихо:

— Ты не можешь воевать в таком состоянии.

— Не могу? — Бо резко обернулся. — Может, и так. Но буду! Пока не сдохну. Потому что если хочешь чего в жизни, то надо идти до конца. А не сворачиваться, как только не получается. Что смотришь? Думаешь, я не видел, как ты драпал? Воевать не хочется? Кровь лить? А ты думал, тебя с распростёртыми объятиями встретят?

— Я хотел посоветоваться с тобой, — тихо ответил Пустоброд. — И потом, я не политик. Разговаривать не умею.

Бо раздражённо отмахнулся. Взял автомат, оттянул затвор. Проверил.

— «Посоветоваться», «разговаривать». Ты сам-то себя слышишь? Мне вот советоваться не с кем, я сам решаю. Потому что Америка — это не про «разговаривать», сынок. Это про «делать». Даже когда трудно. Особенно — когда трудно. Но я вижу, тебе этого не понять. Так что иди, я тебя больше не задерживаю. Автомат можешь оставить — на память. О том, что могло бы быть.

Он отвернулся. Достал что-то из сумки.

— Ты сошёл с ума. Тебя убьют.

Бо рассмеялся — лающим, злым смехом.

— Да, убьют. С тобой — не знаю, а без тебя точно. Но я не боюсь, потому что понимаю, что на кону. А ты — баран, простой бродяга. Который не то, что страной — деревней управлять не сможет. Иди! — Рявкнул он и снова закашлялся. — Вали отсюда! Ну!

— Да пошёл ты! — гаркнул Пустоброд и принялся натягивать на себя разгрузку. — Маму твою, и папу, и родню всю вместе с собаками! Чтоб тебе ни дна, ни покрышки, долбаный ты сумасшедший старпер! Чёрт меня дёрнул тогда через тебя идти! Лучше бы у Дамбы сидел.

— Папу не трожь, — проворчал Бо. — Дай помогу.

Он помог Пустоброду с разгрузкой. Затянул потуже ремешки. Кивнул, показал большой палец. Сказал — тихо и серьёзно:

— Люди — бараны. Стадо. И если хочешь править, надо быть волком. Лезть к тигру в пасть. Понимаешь? Иначе за тобой не пойдут. Иначе пойдут за другими.

Пустоброд понимал, даже слишком хорошо. Койоты, Джеремайя, побег — пятнадцать лет назад. Волком, значит, старый ты сукин сын? А может, и волком. Всё лучше, чем овцой, или одиноким, шарахающимся по Пустоши псом.

Нахлынула злость — нужная, здоровая, правильная. Пустоброд подобрался. Спросил с азартом:

— Что дальше?

Бо ткнул пальцем вниз — туда, где простирался Текате. Достал бинокль, сунул в руки.

— Для начала осмотрись.

Пустоброд прильнул к окулярам. Ничего особенного, типичный послевоенный городок. Дома заброшены, асфальт потрескался. Только в центре, возле больницы, теплится жизнь. Hospital General Tecate. Рядом — парочка караванов, готовится к отправке. Похоже, на север. В их края.

— А вот и они. Видишь, гостиница? У границы?

Пустоброд повёл биноклем. Подкрутил резкость. Маленький отель с пересохшим бассейном. Импровизированный забор, по загаженному внутреннему двору шатается пара бандитов.

— Будем штурмовать?

— Будем, — подтвердил Бо. — Они не готовы, расслабились. Привыкли стричь баранов. А придут волки.

— Допустим. — Пустоброд сглотнул. — Когда?

— Ночью, когда напьются. Или не напьются. Назад всё равно дороги нет.

— Рисковый ты мужик…

— Кто рискует, тот побеждает. Теперь смотри, надо поставить мины, здесь и тут. Потом сделаем следующее. Ты слушаешь?

— Я весь внимание.

Они пролежали на холме до темноты, стряхивая скорпионов и сороконожек. Спустились, пересекли раздолбанное приграничное шоссе. Перелезли через забор, залегли в разросшихся кустах. Осмотрелись. Их не заметили.

Мины Пустоброд поставил грамотно: одну у главного входа, вторую у пожарной лестницы. Бо зажимал рукой рот, чтобы не раскашляться. Сипел, но держался.

— Аккуратно, — наставлял он. — Вот так.

Отползли обратно в кусты, замерли. Пустоброд слегка нервничал, но Бо положил на запястье прохладную ладонь: терпение, мол. Выглядел он паршиво: бледный, перхает. Дневной переход до Потреро дался ему с трудом, а ведь он ещё сумку с винтовкой на себе тащил.

Упёртый старикан, железный, хоть и со здоровьем, похоже, не ахти. Пустоброд уважал таких. Даже если не любил — уважал. Отец был таким же. Пустошь стоит на упёртых.

Они лежали, наблюдая за зданием. Крики, визг, хохот. Выстрелы. Наконец, пьяные в хлам bandidos вывалились во двор. Бо надсадно заперхал в кулак. Махнул рукой — готовься. Пустоброд сжал в руке пульт.

Мексиканцы поплюхались на шезлонги, потянули к себе девок. Кто-то бросил в загаженный бассейн бутылку. Кто-то, петляя, отошёл к заросшей лужайке — справить нужду. Зажурчало.

Когда рвануло, Пустоброд и Бо выскочили из укрытия. Заговорили автоматы, запричитали, разбегаясь, шлюхи. Мексов уложили, сразу десятерых. Но Хорхе среди них не было. Все, как назло, худощавые.

— Гранаты.

Они кинули синхронно, каждый в своё окно. Зазвенели выбитые стёкла, рвануло. В висках адским молотом бился адреналин. Неужели получится? Неужели?!

Из соседнего окна раздалась очередь. Палили бестолково, испуганно, куда-то поверх голов. Бо кивнул, вынул из подсумка гранату. Зашвырнул — прямо в яблочко. Пригнулся от взрыва.

— За мной! — Он вломился в раскорёженный вход, Пустоброд — следом. Кто-то метнулся наперерез. Упал, срезанный очередью.

Шум, крики, выстрелы. Бо шёл вперёд, как ангел смерти, только магазины успевал менять. Половина номеров были пусты. Бандитов и правда оказалось не так много.

Волки. Охотятся на других волков. На поверку оказавшимися такими же баранами. Харбор, Салем — всё повторяется. Пустошь не прощает слабаков.

— Хорхе-е, — жутковатым голосом напевал Бо. — Где же ты, мой мальчик?

Кто-то кинулся ему наперерез, грохнул выстрел. Бо вскрикнул, прострочил бандита очередью. Прислонился к стене.

— Ты в порядке?

— Всё окей, не волнуйся. Царапина.

Хорхе нашли на втором этаже, в самом роскошном номере люкс. Жирный, здоровый, в тигровых трусах. Он стоял, задрав руки. В постели прикрывались одеялами две девки.

— No dispares, — выдохнул он. — No dispares, por favor.

— Где остальные? — спросил Пустоброд. — Сколько вас?

— Шестнадцать, — Хорхе побледнел. — Двое утром ушли, остальные здесь. Я клянусь.

— Значит, здесь их было четырнадцать, — кивнул Бо. — Всё сходится. Спасибо, Хорхе.

Он вскинул ствол и выстрелил. Жирный грохнулся на пол, распластав руки. Девки заверещали.

— Тихо! — прицыкнул Бо. — Выметайтесь, живо!

Девок словно сдуло ветром. Бо опустился на кровать и поморщился, придерживаясь за бок.

— Кровь, — спокойно сказал он. — Кровь…

По его футболке растекалось пятно. Не царапина, совсем не царапина. Чёрт!

Пустоброд кинулся к нему — осмотреть рану. Слепая. Плохо.

— Тебя надо перевязать.

— Не надо. — Бо отмахнулся. — Не надо… партнёр.

Он закашлялся — утробно, хрипло. Улыбнулся — ласково, как сыну.

— Приди ты на попозже, меня бы уже не было. Это знак судьбы, что мы встретились. Понимаешь?

— Сердце? — тихо уточнил Пустоброд.

Бо кивнул:

— Похоже на то. Так вроде нормально, а стоит побегать, так и начинается. Ну, хоть уйду красиво. Это же тоже чего-то стоит, верно?

По его лицу разливалась мертвенная бледность. Пустоброд тяжело опустился в стоящее напротив кресло.

— Дьявол бы тебя задрал, старик.

— Скоро задерёт, не волнуйся. — Бо с трудом улыбнулся. — А теперь слушай. Во-первых, возьми вот это.

Он полез под футболку, вынул болтающиеся на цепочке ключи. Сорвал с шеи, вложил в руку Пустоброду.

— Что они отпирают, ты знаешь. Рамон поможет по хозяйству, он толковый, но ты всё равно следи. Я ему, кстати, сказал, что могу не вернуться.

— Погоди…

Бо прервал:

— У нас мало времени. Всё, что у меня есть, оставляю тебе. Рамон в курсе, завещание на столе. Зачем писал — не спрашивай, не знаю. Надо мне было. Понимаешь?

— Понимаю.

Бо закашлялся. Поморщился.

— А теперь последнее, партнёр. Обещай мне, что не бросишь наше дело. Что будешь драться, не жалея себя. Как сегодня. Будет трудно. Уже трудно. Но не сдавайся. Возьми Потреро. Текате. Дирхорн. И не слушай девку. Запал ты на неё, парень. А это опасно. Нельзя западать.

Он положил на пол автомат. Принялся сдирать с себя разгрузку.

— Забирай. Тебе пригодится. И винтовку, я её в холмах припрятал. Хорошая винтовочка, выручит. Патроны есть, можешь пристрелять.

Пустоброд молча взял автомат. Принял разгрузку, перекинул через плечо. Поднялся.

— Я всё сделаю. Обещаю.

— То-то же. — Бо покивал, закашлялся. — И помни: всегда иди до конца. Рискуй. Действуй. Будь волком. Как сегодня. А теперь иди. — Он бессильно махнул рукой. — Оставь мне одну гранату и иди. Я своё отвоевал. А тебе ещё предстоит.

Пустоброд протянул ему гранату. Вышел. Спустился по лестнице.

Взрыв раздался, когда он выходил на улицу. Пустоброд не оглянулся.

Он шёл к границе, не обращая внимания на сбегавшихся к гостинице людей. Мыслей не было, никаких. Кроме одной:

«Быть волком».

Драться, не жалея себя. Бо смог. Знал, что эта вылазка его прикончит, и всё равно пошёл. Потому что надо было показать одному балбесу, что такое сражаться за страну.

Стало стыдно. Горько. Даже уши, как у пацана запылали. «Быть волком».

Волком.

И он будет, Бо.

Будет.

Глава 9

Глава 9 — Первая кровь

Как он дошёл до Потреро — не запомнил. Прошёл по спящему городку, грохнул кулаком в закрытую дверь салуна. Он знал, что Рита не спит — сейчас в Потреро мало кто спал, кроме, разве, детей.

Наверху, на втором этаже, зажёгся огонёк. Отдалился от окна, погас. Внутри проскрипела лестница, хлопнула дверь. Потом распахнулась внешняя.

— ¡Madre de Dios! — Рита всплеснула руками, потащила внутрь. — На тебе кровь. Ты ранен?

— Чужая. — Пустоброд отстранился. — Налей чего-нибудь покрепче.

Потом он пил: долго и мрачно. Вспоминал Бо. Хорхе. Текате. Снова Бо. Рита принесла стеклянный стакан. Подливала молча, испуганно. Не спрашивала. Да Пустоброд бы и не сказал.

Впервые за пятнадцать лет он напился. Орал, грозил кому-то кулаком. Разбил стакан о стену. Койоты. Волки. Бо. Всё смешалось. «Всегда иди до конца». Он пойдёт. Пойдёт — до конца.

Утром он с больной головой проснулся в кровати. Вскочил, рванулся, проверяя, всё ли на месте. На месте — и автоматы, и разгрузки. Всё на месте. Кроме Бо. Пустоброд упал на подушку. Закрыл глаза. И снова заснул. Так и проспал — почти до обеда.

На улицу он вышел уже за полдень. Солнце било в глаза, голова раскалывалась. На языке — словно кошки нагадили, в горле суше, чем в пустыне Мохаве.

Его ждали. Человек пятнадцать, может, двадцать. Стояли, сидели на корточках. Переговаривались негромко. При виде Пустоброда затихли.

Гас Монтойя стоял тут же, у столба. Жевал огрызок сигары, смотрел исподлобья. Окинул быстрым взглядом, спросил, не здороваясь:

— А старик?

— Мёртв. — Пустоброд откашлялся. Повторил — уже не так хрипло: — Он мёртв.

Гас помолчал. Переглянулся с остальными.

— И что дальше?

— Дальше? — Пустоброд усмехнулся. Глянул Монтойе в глаза. — Дальше будем жить по-новому. Строить армию. Защищаться. Подтягивать других — всех, до кого дотянемся. Потреро станет столицей. Новой столицей новой страны. Вот так будем жить дальше. Только так и никак иначе.

Молчание. Да такое, что слышно, как мухи жужжат. Кто-то сплюнул. Кто прошептал — еле слышно, но Пустоброд услышал:

— Está loco. Он псих.

— Лучше быть психом, чем так жить. — Пустоброд обвёл тяжёлым взглядом толпу. — Каждый в своём углу, а остальное — гори огнём. И бояться всего на свете: не рейдеров, так картелей, не картелей — так бандитов. Мы с Бо сделали то, о чём вы и мечтать не могли. Пошли и сделали. Вдвоём. А если нас будет больше? Я знаю, где достать оружие. Много оружия. Знаю, как воевать. Но мне нужна власть, иначе порядок я не наведу. Насколько — не знаю, возможно, что навсегда. Видите, я говорю с вами честно.

Снова молчание. И голос, Риты:

— А если мы не согласимся?

Пустоброд встретился с ней взглядом. Ответил — медленно, с расстановкой:

— Я мог бы заставить, но я не диктатор. В Америке нет места диктаторам, она всегда с ними боролась. Поэтому даю вам выбор: или со мной, или живите, как раньше. О Текате можете не беспокоиться — пока. Но рано или поздно придёт кто-то другой. И всё начнётся заново.

Рита не выдержала, отвела глаза. Видать, не сильно улыбается — иметь дело с новым Хорхе.

— Я буду ждать здесь. — Пустоброд ткнул большим пальцем за спину. — В салуне. Времени даю три часа, после — снимаюсь и ухожу. Думайте. Совещайтесь. Но если что решите, то знайте — пути назад не будет.

Люди тихонько загомонили, но Пустоброд слушать не стал — развернулся и ушёл. Сел за дальний стол, снял часы, подкрутил — машинально. Положил перед собой, расправил ремешок. Принялся рассматривать, чтобы успокоиться.

Старые армейские Hamilton, отцовские. Стекло расцарапано, на циферблате выбито «CS Government», «Правительство Континентальных Штатов». Не раз приходилось бить за них морду, даже до перестрелок доходило. Пустоброд не отдавал. И не снимал, не прятал — никогда.

Медленно, очень медленно тикала секундная стрелка. Пять минут. Полчаса. Час. На стене напротив, как в насмешку, прибит континентальный флаг. Старый, в прорехах — новых сейчас и не найдёшь. Красные полосы. Синий угол. И три звезды, три столпа новой, воссозданной после Гражданской войны страны. Свобода, союз, справедливость.

Отец вбивал в них это каждый день. Поднимал флаг. Строил людей. Говорил: про Америку, про то, что было и будет. Его слушали. Кивали. Пока он не умер и всё не покатилось к чёрту. Потому что если нет лидера, то армия превращается в сброд. И страна превращается. Даже самая что ни на есть свободная.

Два часа сорок пять. Они не захотят, нет. Понятно уже, что не захотят. Придётся уходить, начинать заново. Дал он слабину. Бо бы не одобрил.

Он потянулся, встал. Подошёл к стойке — налить чего-нибудь. Вот выпьет — и пойдёт. Катись оно, это Потреро.

Занавеска из мешковины распахнулась, внутрь вошли: Рита и Гас. Напряжённые, бледные. Разговор у них был явно не из простых.

— Надо кое-что обсудить, — только и сказал Гас. Пустоброд отставил бутылку, хмыкнул:

— Да ладно.

Они опустились за стол: Рита с Гасом по одну сторону, Пустоброд — по другую. Молчание. Наконец Гас решился.

— Мы согласны отдать тебе город. Можешь делать, что хочешь. Но у нас есть условия.

— Я слушаю. — Пустоброд постарался, чтобы прозвучало как можно равнодушнее.

— Самое главное: ничего не отбирать, — начал Гас. — Частная собственность — её здесь уважают.

— За ранчо можешь не волноваться, — отрезал Пустоброд. — Я не красный. На чужое не зарюсь.

— Это не всё, — торопливо вмешалась Рита. — Мы здесь живём свободно. Так привыкли. Сам говорил: Америка. Поэтому ещё одно условие — люди решают сами. А не ты один.

— Ничего не понимаю. Так я главный или нет?

Пустоброд посмотрел на Гаса. На Риту. Не договорились они, ни черта не договорились. Но Рита колеблется, надо добивать, пока не очухалась.

Но как?

От раздумий вскипели мозги. У Гаса деньги, у Риты авторитет. «Следуй за деньгами» — так говорят в Пустоши. А Бо говорил: «ищи слабину».

— Послушай, — обратился он к Гасу. — Вот ты боишься, что буду мешать. А что, если я тебе помогу?

— Интересно, как? — В глазах Монтойи зажёгся огонёк. Сразу видно: бизнесмен. Деловой человек. Толковый.

— Кому ты продаёшь сыр? — задал встречный вопрос Пустоброд. — Молоко, мясо. Местным? Им много не нужно. Караванщикам, за три копейки? А если будет два посёлка? Три? Десять? Станешь сырным королём. Мне не жалко. Да и город, — он посмотрел на Риту, — расцветёт. Разве не так?

Он говорил — и диву давался. Как там в Писании? «Вложил слова Мои в уста твои»?

— Нет, — сказала Рита. — Она сидела прямо, скрестив на груди руки. — Так не пойдёт. Ты, — она ткнула пальцем в Пустоброда, — приходишь сюда, убиваешь людей, а наутро раздаёшь должности? Гас получит торговлю, а остальные — что?

— Защиту, — спокойно ответил Пустоброд.

— Защиту… — Рита фыркнула. — От кого? От тебя?

— От тех, кто придёт после Хорхе. — Пустоброд не повысил голоса. — И кстати, это были шавки. А если заявится настоящий картель, что ты им предложишь? Текилу и музыку? Может, своих сыновей?

Рита побледнела. Но не отступила:

— А если ты окажешься хуже?

— Может, и окажусь. — Пустоброд пожал плечами. — Хотя вряд ли. Быть хуже картеля — это надо постараться. А у меня других дел по горло намечается.

Повисла тишина. Гас переводил взгляд с одного на другую. Потом крякнул. Встал, протянул пятерню.

— По рукам.

Пустоброд пожал. Крепко, коротко. Повернулся к Рите. Та сидела не шевелясь, глядя в стол.

— А тебе, — сказал он мягче, — я обещаю одно. Потреро будет жить. Не выживать — жить. Люди будут есть, пить, торговать. Дети — расти и учиться, не боясь, что завтра придут бандиты. Ты ведь этого хочешь?

Рита подняла глаза. Посмотрела — долго, тяжело. Вздохнула.

— Хочу.

— Тогда мы договорились. Никого лучше у вас всё равно ведь нет.

Рита не ответила. Встала, ушла за стойку. Загремела посудой — нарочито громко, со злостью. Гас проводил её взглядом, повернулся к Пустоброду. Подмигнул:

— Привыкнет.

Не привыкнет, подумал Пустоброд. Но это и неважно. Главное — мешать не будет. А остальное приложится.

— Что дальше? — спросил Гас. — Какие планы? Командуй, muchacho. Это твой теперь город.

— Сколько человек можете выставить? — начал с места в карьер Пустоброд. — Мужики, подростки. Старики, если покрепче — тоже подойдут.

Гас задумался. Переглянулся с Ритой, пошевелил губами.

— Винс, — начал он. — Винс согласится. Это раз. Агилары, братья. Охотники. Марко и Томас. Уже трое. Кто ещё? — он задумался. — Лео — точно пойдёт. Молодой, горячий, давно уже пенится, не знает, чем заняться…

— Ещё Дуэйн, — подсказала Рита.

— Дуэйн? Ну да, он тоже. Ни земли, ни семьи. Почему бы и не Дуэйн?

— Итого пятеро, — подытожил Пустоброд. — Негусто.

— Чего же ты хочешь? — Гас развёл руками. — Город у нас небольшой, народу лишнего нет. Не могу же я тебе своих батраков отдать.

— А продать? — оживился Пустоброд. — Точнее, обменять? У Бо есть ферма, теперь она моя. Забирай. Расширяйся. Там трое работают. Хотя нет, двое. Третьего заберу к себе. Что скажешь?

— Ай, карамба… — Гас явно боролся с собой. — Что за ферма? Сколько чего? Надо бы посмотреть.

Пустоброд рассказал — и про воду, и про террасы, и про Дамбу не забыл упомянуть — мол, народ и оттуда пригнать можно, если что. Он и сам думал отправиться туда за рекрутами, но Мелисса… Чёрт бы побрал эту Мелиссу. Встречаться с рыжей не хотелось. Да и с другими тоже.

Гас выслушал. Крякнул. Потёр подбородок, хлопнул ладонью по столу.

— Умеешь ты убеждать. Ладно. Чёрт с тобой, мучачо. Дам ещё четверых. Но ферма моя.

— Твоя, твоя, — успокоил Пустоброд. — Вся твоя, кроме дома. Дом мой. И это не обсуждается. По рукам?

— По рукам.

Итого десятеро, если считать Рамона, а с Пустобродом так и вообще почти дюжина. Не много, но и не мало, особенно по меркам Пустоши. Конечно, против Койотов не попрёшь, но кто собирается воевать с Койотами? А сюда они вряд ли сунутся. Кому охота в такую глушь переться?

— Ещё нужны деньги, — сказал Пустоброд. — Людей надо кормить, где-то размещать. На первое время у меня есть — и консервы, и доллары. Но это на первое время.

Гас крякнул:

— Налоги, значит, хочешь ввести? Народ здесь к этому не привычный.

— Он ко многому непривычный, — отрезал Пустоброд. — Например, к тому, что когда ложишься спать — утром просыпаешься. Раньше вас худо-бедно Текате опекал. А теперь надо самим. Поэтому в месяц нужно… — Он прикинул. — Семьдесят серебром. Не меньше.

— Недёшево, — крякнул Гас. — Совсем недёшево.

Он опять переглянулся с Ритой. Та одарила злорадной усмешкой: я же, мол, говорила.

— Не жадничай, — напирал Пустоброд. — Ферму ты задарма получил. Перспективы. Разве мало? И потом — ты ведь себе помогаешь. Три, четыре поселения, и везде — твои лавки, по твоим ценам, и никаких караванщиков. Если дельце выгорит, деньги отобьёшь за месяц. Да и не одному тебе платить, чем больше народу — тем меньше лично с тебя потребуется.

— Чем больше народу — тем больше армия, — проворчал Гас. — Только если с торговлей проблемы — обещай, что поможешь. Прикроешь.

Пустоброд торжественно положил правую руку на сердце. Зуб, мол, даю. Клянусь. Всем, что дорого.

— ОК, будут тебе деньги, — махнул рукой Гас. — Жить пока можете на ранчо, есть свободная хибара. Если пострелять — так тоже у меня, места хватит. Главное, батраков не поубивайте. С Дамбой твоей — съезжу сегодня-завтра, посмотрю. А ты — собирай людей, готовься. Времени терять зря не будем. Армия работать должна, разве нет? И сдаётся мне, есть у вас уже первое задание.

— Это какое же?

— Ты главный, я не спорю, — вкрадчиво начал Гас. — Но сдаётся мне, что попервой надо в Текате наведаться. Обозначить присутствие, дать понять, кто теперь в доме хозяин. А то вы пришли, Хорхе сковырнули и ушли. И что им там думать?

А ведь Монтойя дело говорит, да и у банды Хорхе, поди, в загашниках кое-что сыщется. Надо идти. Надо. Пока не пришли стервятники и всё не растащили. И тогда, выходит, сегодня. Пока они не очухались. Нечего ждать. Время уходит.

— Мне нужна лошадь и телега. — Пустоброд встал. — Надо кое-что привезти с Дамбы, забрать Рамона. А ты, — он посмотрел на Риту, — начни собирать людей. Я буду через пару часов. Все должны быть готовы.

До Текате добрались к вечеру. Одиннадцать человек: кто верхом, кто в телеге, кто пешком. Экипировка болтается, ремни наскоро подогнаны. Армия. Мать честная.

Но армия. Его — армия!

Рамон шёл рядом, молча. Он один из всех не почти задавал вопросов. Выслушал про Бо, перекрестился. Взял автомат, проверил магазин. Кивнул — я готов. Хороший солдат.

Винс то и дело спотыкался, гремел чем-то в рюкзаке. Он давно протрезвел, но руки с бодуна ещё подрагивали. Марко Агилар с братом Томасом шли впереди, метрах в пятидесяти — разведка для них привычное дело. Двигались тихо, пригнувшись, переговаривались жестами. Охотники. Эти не подведут.

Лео не затыкался. Трещал без умолку: про бандитов, про оружие, про то, как однажды чуть не подстрелил койота, а потом в холмах видел мутанта, в которых никто не верит, но которые есть. Дуэйн молчал, жевал травинку, терпел. Потом не выдержал, отвесил Лео подзатыльник, чтобы замолчал. Лео заткнулся. Обиделся.

Остальные четверо, Гасовы батраки, шли понуро, как на похороны. Один, совсем пацанёнок, нёс автомат стволом вниз, как лопату. Пустоброд сделал мысленную зарубку: этого — к Рамону, пусть хотя бы научится держать правильно. Рамон, похоже, наше всё — и офицер, и инструктор. Если не считать Пустоброда, но у того физически сил не хватит.

На подходе к городу братья подали знак: чисто. Пустоброд остановил колонну, вскинул бинокль. Текате лежал внизу, в долине — тихий, пыльный, обычный. Где-то дымок, где-то побрёхивают собаки. Только над разбитой гостиницей кружат стервятники. Чёрные точки на рыжем закатном небе.

— Воняет, — протянул Лео и испуганно глянул на Дуэйна.

И вправду — пованивало. Ветер тянул снизу — тёплый, сладковатый, тошнотворный. Трупы лежали больше суток на жаре. Надо закопать. Или сжечь. Но сначала — обыскать.

— Слушай сюда, — негромко начал Пустоброд. — Входим двумя группами. Рамон, Агилары, я — первая. Идём к гостинице. Винс, Лео, Дуэйн — вторая. Ждёте на площади, прикрываете. Остальные — с телегой, у въезда. Никому не стрелять, пока я не скажу. Всем понятно?

Кивнули. Лео — слишком бодро. Дуэйн — едва заметно. Один из батраков сглотнул, побелел.

— Если кто побежит — не стреляйте. Это местные. Им мы не враги, ясно? Я спрашиваю — ясно?

— Ясно, — нестройно ответили голоса.

— Вперёд.

Спустились по склону. Вошли в город — медленно, озираясь. Текате был пуст. Не мёртв — именно пуст. Двери на замках, ставни закрыты. Не выходят. Наблюдают.

В гостинице ничего не изменилось. Стена в выбоинах, окна разбиты, дверной проём выворочен взрывом. Во дворе, у бассейна, лежали тела — раздувшиеся, облепленные мухами. Стервятники нехотя отступили, расселись по забору. Ждали.

После бойни сюда никто не приходил, даже оружие так и валялось у бассейна. Боятся. До чёртиков, до икоты. Неплохо их Хорхе запугал. Да и прийти ведь кто-то может, стребовать украденное.

Что, собственно, и случилось.

Лео блеванул. Отвернулся, упёрся руками в колени. Дуэйн стоял неподвижно, только желваки ходили. Добро пожаловать на войну.

Пустоброд первым вошёл внутрь: автомат наперевес, в левой руке фонарик. Коридор завален штукатуркой, гильзами, осколками стекла. На стене — разводы. Кровь, засохшая до корки.

Он помнил планировку: направо — общий зал, кухня. Налево — кладовая. Прямо — лестница наверх. На втором — номера. Там, в люксе, он оставил Бо. Туда он не пойдёт. Пока — не пойдёт.

— Рамон, бери кухню и кладовую. Томас — за ним. Марко — наверх, только осторожно. Я беру зал.

Разошлись. Тишина, только хрустит под ногами стекло.

В зале было чисто — если не считать перевёрнутых столов и дырок от осколков. За стойкой — бутылки, частью разбитые, частью целые. Под стойкой — железный ящик. Пустоброд выволок его, сбил замок прикладом. Внутри — деньги. Много: бумажные пачки, серебро, горсть золотых монет. Мексиканские песо, доллары, и что-то ещё, не разобрать. Потом пересчитает.

Из кладовой послышался свист Рамона. Пустоброд пошёл на звук. Рамон стоял посреди комнаты, обводя фонарём стеллажи. Консервы. Бутылки. Мешки с мукой и бобами. Ящики с патронами — россыпью, вперемешку с барахлом. И в углу, под брезентом — оружие. Карабины, дробовики, пара автоматов. Неплохо. Даже весьма.

Сверху спустился Марко. Доложил коротко: пять номеров, в трёх — тела. В четвёртом — пусто. В пятом…

В пятом был Бо. Точнее, то, что от него осталось.

— Его похороним, — сказал Пустоброд. — Здесь, в городе. Как положено.

Марко кивнул.

К ночи управились. Трупы бандитов стащили за город, облили чем нашли, подожгли. Столб жирного чёрного дыма поднимался в темнеющее небо. Местные потихоньку начали выглядывать — сначала поодиночке, потом смелее. Какая-то старуха принесла воды. Мужик с тачкой предложил помочь с телегой. Пацан лет тринадцати молча встал рядом с Дуэйном и смотрел, как горит костёр.

Бо похоронили отдельно, за гостиницей, под старым вязом. Рамон сколотил крест из досок, перекрестился, что-то зашептал. Пустоброд молча встал рядом. Молиться он не умел.

На площади, у фонтана с отбитым ангелом, Пустоброд собрал своих. Все были грязные, усталые, даже Лео больше не болтал. И в лицах — что-то изменилось в них. Не храбрость, нет. Причастность?

— Завтра начинаем, — сказал Пустоброд. — Знакомимся. Объясняем, кто мы и зачем. Понятно? А сейчас — привал и ужин. Рамон — организуй караул. Четыре смены, по двое. Марко, Томас — разведка, на рассвете. Лео…

— Да? — Лео вскинулся.

— Набери в колодце воды, вымой посуду. Сегодня ты старший по кухне. И ты, — он ткнул в прибившегося к Дуэйну пацанёнка. — Как звать? ¿Cómo te llamas?

— Мигель.

— Будешь мне помогать, Мигель.

Кто-то хмыкнул. Лео насупился, но промолчал. Правильно. Армия начинается с посуды. С дисциплины.

И со страха.

Они не друзья, они здесь — власть. Навести порядок, набрать рекрутов. Но это полдела. Как жить потом? Порядок нужно поддерживать. Назначить мэра или как он тут называется. Налоги — на армию, на новое, крохотное пока государство. Проглотят ли? Вряд ли. И значит, нужно действовать жёстко.

Он пальцем поманил к себе пацанёнка. Протянул: сурово, по-командирски:

— Пойдёшь к своим, скажешь, чтобы завтра явились на стадион. С утра, как солнце встанет. Всё понял?

Пацанёнок кивнул, убежал. И на сегодня, пожалуй, хватит. Утро вечера мудренее.

Но мудренее не получилось.

Рано утром они пришли к стадиону. Не все — половину отряда он оставил охранять здание. Выяснилось, что не зря оставил. Потому что оставшийся без власти народ осмелел.

Их было несколько дюжин, под сотню, наверное. Худые, загорелые, настороженные. Женщины, мужики, старики. Подростки. Смотрят со страхом, но и с вызовом. Особенно молодняк.

Пустоброд прошёл в центр толпы — не спеша, демонстрируя оружие. Их обступили — плотнее, чем надо бы. Рамон махнул прикладом: назад, мол. Назад. Народ нехотя отступил.

Шепотки. Тихий гомон. Но молчат, первые не начинают. Слушают. Как в Потреро, только больше их в несколько раз.

Пустоброд огляделся. Набрал в лёгкие воздуха. Гаркнул, как учил отец:

— Меня зовут Эрик Кросс. Я убил Хорхе и его людей. Теперь Текате — свободен. Теперь он — под защитой Потреро.

Тишина. В задних рядах что-то обсуждали. Наконец толпу раздвинул мужик: невысокий, коренастый, с обожжённым лицом и руками.

— Меня зовут Энрике, — в тон ответил он. — Хорхе захватил наш город десять лет назад. Я помню, как мы жили до него: свободно. Мы хотим и дальше жить так же. Без хозяев.

Гул одобрения. Женский голос добавил:

— Деньги наши верните. И еду. Защитники.

Пустоброд опешил: такого он не ожидал. Местные казались покорными. Баранами.

— Мы наведём порядок… Проведём выборы…

Не то, совсем не то. Что он несёт? Толпа зашумела, кузнец тоже воодушевился.

— Мы сами проведём выборы. Сами наведём порядок. А вы уходите. Спасибо вам, gracias, но уходите.

Сквозь толпу протиснулся ещё один: толстый, обрюзгший, в сомбреро и модных сапогах с острыми носами.

— Вас Гас послал? — спросил он без обиняков. — Если из Потреро, то точно Гас. Он давно мечтал нас подмять. Только не выйдет. Верно, парни?

Двое-трое гаркнули: «Верно, Карлос!» Крепкие, сытые — не похожие на остальных. А вот другие молчали. Словно выжидали.

— Я — кантинеро, — важно продолжил Карлос. — Хозяин постоялого двора. Меня все знают. И я всех знаю. Хорхе был бандит, брал дань. И ещё всякое брал. Но он не лез в нашу жизнь. Не говорил, что делать. Вас прислало не Потреро, вас прислал Гас. Он хочет здесь командовать, всё скупить. Передайте ему, что это мы его купим. С потрохами!

Толпа всё же разволновалась, расшумелась. Приблизилась — нехорошо, опасно.

— Скажи мне, сеньор Эрик, — глазки Карлоса хищно заблестели, — сколько вам платит Гас? Я дам больше. Гораздо больше. Пусть Текате будет столицей, верно?

Деньги суёт… Он что, их наёмниками считает?!

И вот тут Пустоброд взбесился, по-настоящему. К чёрту политику. К чёрту Потреро. Свобода, вашу мать. Союз и справедливость!

Он вскинул ствол, щёлкнул предохранителем. Простучала короткая очередь, поверх голов просвистели пули.

Толпа охнула, отшатнулась. Карлос вспотел, Энрике вскинул к лицу руку, словно закрыться пытался. Снова стало тихо.

— Деньги мне суёшь? — прошипел Пустоброд. — Да если я скажу, ты и так всё отдашь. До копейки, до последнего вонючего цента! Мы не на рынке, Карлос. Не на базаре. Мы пришли отстраиваться. Не стой у нас на пути.

— А вы, — он перевёл взгляд на толпу, — зарубите себе на носу. Мы никуда не уйдём. Только начинаем. Здесь останется гарнизон. Потом из Потреро пришлют мэра. И шерифа. Будут налоги. Законы. Привыкайте.

— Мы не хотим, — пискнул кто-то.

Пустоброд скривился в ухмылке.

— Конечно не хотите. Хотите, как раньше, жить на руинах старого. Только вот старое — оно не вечное. Дороги разрушатся, дома, мосты — тем более. И что потом? Не думали? Или сдохнете, или к одичалым подадитесь. Los Salvajes — слышали? Хотите такого для своих детей? Мы откроем школы. Больницы. Починим дороги. И однажды вернём старую жизнь — без картелей, одичалых и прочих bandidos. Разве оно того не стоит? А?

Ему, конечно, никто не ответил. Но и спорить не стали. Он сплюнул себе под ноги. Встретился глазами с бледным Карлосом.

— А ты — иди домой и хорошенько подумай. Не советую с нами ссориться. Советую с нами дружить.

Карлос икнул и затряс всеми подбородками сразу. Но Энрике не отступался. Упрямые они люди, кузнецы.

— Мы сами хотим выбирать мэра. И шерифа. Сами хотим собирать налоги. Ты говоришь про старую жизнь? В ней было так. Что здесь, в Мексике, что в Америке. У вас своя страна. У нас своя.

Пустоброд зло расхохотался, затряс головой. Смахнув слёзы, глянул на недоумевающего кузнеца.

— «Своя страна»? Ты это называешь своей страной? Ну иди, съезди в Мехико. В Халиско. Посмотрим, через сколько минут будешь болтаться на столбе со спущенной шкурой. И прежде, чем что-то скажешь — да, в Америке не лучше. Нет больше Америки. И Мексики нет. Будет что-то новое. Старое, но новое. Можешь считать это вторым Суперблоком. Мы ведь до Войны союзниками были.

Кузнец набычился. Протянул:

— Не были мы союзниками. Вы — хозяева, а мы служили. Всё скупили, все на вас батрачили. Старики рассказывали, как было. Мы хотим выборов.

— Выборов не будет, — осадил Пустоброд. — Потому что выберут Карлоса, а чего хочет Карлос и так ясно. Будет переходный период, пара лет, пока будете учиться жить вместе. Потом посмотрим. Я решу.

Он прищурился, задумался. В голову пришла интересная идея.

— Но если хочешь, Энрике, могу назначить тебя шерифом. Будешь собирать налоги, следить за порядком. Рекрутов поставлять, у вас наверняка найдутся.

Идея нравилась всё больше и больше. Отличная идея, на самом-то деле.

— Если справишься, тогда и в мэры пойдёшь. Выборы, всё чин по чину. Кандидат от народа. Вы что, разве не согласны?

Вокруг опять загудели: нерешительно, но и беззлобно. Кто-то крикнул: «Правильно!» Кто-то пытался хлопать, на него пришикнули.

— Так что, Энрике? — подвёл черту Пустоброд. — Согласен, или как? Воду мутить каждый может. А ты попробуй пользу принести.

Рядом гаркнули:

— Соглашайся!

Энрике дёрнулся, закусил губу. Глянул упрямо:

— Я согласен.

— Вот и отлично. — Пустоброд похлопал его по плечу. — Сидеть будешь в гостинице, найдёшь людей, наведёте там порядок. И чтобы ничего не пропало: сделаем опись, я проверю. Ты же шериф? А это государственная собственность.

— Государственная? — вмешался, придя в себя, Карлос. — Какого такого государства?

И вот тут в Пустоброда словно молния ударила. И прошила всего: от макушки и прямо до пяток. Не говоря ни слова, он принялся протискиваться через толпу. Махнул нетерпеливо: чего стоите?

Так они и шли — от стадиона до гостиницы. Люди нерешительно тянулись следом. Кто-то приходил, кто-то уходил. Но прибывающих было больше. Весь город уже стоял на ушах.

Дошли до гостиницы. Пустоброд поманил пальцем Энрике, что-то сказал. Тот кивнул, подозвал каких-то парней. Ушёл с ними в подсобку.

Через пару минут они вынесли банку краски и кисть. Энрике стащил откуда-то доску, обтёр рукавом. Пустоброд присел на корточки, прикусил язык и стал выводить кистью — старательно, по-школьному. Буквы выходили кривые, краска подтекала. Но он не сдавался. Продолжал писать.

Карлос стоял поодаль, скрестив руки на груди. Молчал, но сомбреро надвинул на глаза — так, что лица было не разобрать.

Наконец Пустоброд выпрямился, отёр руки о штаны. Двое парней подсадили третьего, и тот приколотил доску над входом. Гвозди были ржавые и гнулись, пришлось постараться.

Толпа подалась вперёд, задрала головы. На доске значилось — криво, с потёком на последней букве:

ДЕПАРТАМЕНТ ШЕРИФА.

А чуть выше, прямо как на отцовских часах:

КОНТИНЕНТАЛЬНЫЕ ФЕДЕРАТИВНЫЕ ШТАТЫ.

Тишина. Кто-то присвистнул. Энрике смотрел на доску так, будто ему всучили гранату без чеки.

— Что за штаты? — спросил он тихо.

— Наши, — ответил Пустоброд. И сам удивился тому, как легко это прозвучало. — И ваши тоже. Добро пожаловать в Америку, ребята. И я считаю, это повод отпраздновать.

Ради такого дела раскупорили подвалы. Расставили столы: прямо на улице. Уставили их бутылками, дичью, консервными банками. Пустоброд не скупился, платил за всё щедро. Кнут и пряник.

Расчёт сработал, изголодавшиеся по нормальной жизни люди набросились на еду. Захмелели, раздобрели. Пустоброд почти не пил, больше знакомился. Энрике он уже знал, Мигеля тоже. Ещё познакомился с Сильвио, бывшим школьным учителем. Лупе, торговкой с местного рынка. Пепе, владельцем второй кантины, помельче. И Начо, Игнасио, местным механиком. Они быстро спелись с Винсом — и спились, несмотря на все замечания. Пустоброд сделал знак Рамону. Тот кивнул, подошёл, выдрал у Винса автомат несмотря на вялые протесты. Пусть пьёт, чёрт с ним. Сегодня большой праздник.

— Следи за Карлосом, сеньор, — улучив момент, сказал Пепе. — Он не простит. И своего не отдаст.

— А ты? — Пустоброд смерил его взглядом. — Отдашь?

Пепе подобострастно закивал:

— Я как Энрике, ссориться не хочу. А Карлос гнилой, они с Хорхе спелись, народ грабили. Ну как грабили: взаймы давали. Тебе сегодня песо, а ты завтра полтора. Теперь так не будет, вот он и бесится.

— А сам-то? Белый и пушистый?

— Вовсе нет, — помотал головой Пепе. — Но такого не делал. Спросите кого угодно, сеньор. Пепе чист.

— Чист… — проворчал Пустоброд. — Понял. Учту. Можешь идти.

Он не любил торгашей и не сильно им верил. Нельзя верить торгашам. Но и без торгашей ведь — тоже нельзя.

Наутро они ушли в Потреро, оставив в Текате Энрике и братьев Агилар. Надо было многое обсудить, особенно с Ритой. Рита — идеальный кандидат, присмотрит за местным. Заодно они с Гасом избавятся от занозы в духе Мелиссы.

Рация затрещала, когда до Потреро оставалось меньше часа. Старая, армейская, из запасов Бо — одну оставили Энрике, вторую Пустоброд нёс на поясе. Больше для порядка, чем по необходимости. Не думал он, что так быстро пригодится. Не гадал.

— Сеньор Кросс, на нас напали, — голос Энрике хрипел, прерываясь помехами. — Нам нужна помощь. Одного ранили.

Пустоброд встал, как вкопанный. Махнул остальным.

— Докладывай.

— Четверо. — Энрике говорил торопливо, захлёбываясь. — Зашли через заднюю дверь, полезли в кладовую. Томас услышал, окликнул. Марко ранен в плечо. Томас ответил, одного положил. Ещё одного взяли. Двое убежали.

— Кто?

Пауза. Треск. Потом — глухо:

— Местные, молодёжь. Тот, которого Томас застрелил… Это Мигель.

Вот дурак. Дурачок. Что же тебе пообещали? Что наплели?

— Держи пленного. Мы возвращаемся.

И уже Рамону:

— Бегом.

Они вернулись в Текате через полтора часа. Марко сидел у стены гостиницы. Левая рука на перевязи, рубашка бурая от крови. Во дворе, у бассейна, лежало накрытое тело. Из под края одеяла торчали худые ноги в стоптанных сандалиях.

Дуэйн стоял рядом. Жевал погасшую сигарету. Когда Пустоброд подошёл — сказал, не глядя:

— Пацан ведь. Совсем пацан…

Пустоброд положил ему руку на плечо. Втянул носом, заиграл желваками.

Пацан.

Пленный сидел в подсобке, привязанный к стулу. Молодой, смуглый, с разбитой губой. При виде Пустоброда он задёргался.

— Как зовут?

— Серхио, сеньор.

— Что вы тут делали? Кто послал?

Парень замотал головой. Пустоброд присел на корточки. Заговорил — тихо, вкрадчиво, страшно:

— Из-за вас убили Мигеля. Ранили одного из моих людей. — Он достал кольт, вдавил ствол парню в коленку. — Говори. Калекой сделаю. Ну!

Парень вытаращил глаза, задышал: хрипло и часто.

— Дон Карлос, — выдавил он. — Сказал, ему нужны бумаги. Из сейфа, за стойкой. Сказал — если найдут, нам всем конец. Просил тихо: зайти, забрать, уйти. Он сначала мужиков звал, Педро и Сальвадора. Они отказались. Сказали — не полезем, у тех автоматы. Тогда Карлос пришёл к нам. Мигелю пообещал двадцать серебром. Нам — по тридцать. Мигель бедный. Очень бедный, сеньор. У него мать болеет. Он первый согласился.

— А стрельба? — процедил Пустоброд.

— Мы зашли через заднюю дверь. Искали сейф, Карлос сказал — за стойкой. У Хесуса был пистолет, Карлос дал. Сказал: только припугнуть, если что. Мы рылись в ящиках, тут этот, окликнул. Хесус дёрнулся, выронил. Мигель поднял. Он… он его первый раз в жизни держал, сеньор. Испугался и выстрелил. А дальше…

Парень всхлипнул. По чумазому лицу побежали дорожки слёз.

— Карлос сказал — тихо зайдём, тихо выйдем. Он обещал. Он обещал, сеньор.

Пустоброд скрипнул зубами. Встал, залепил парню здоровенную затрещину.

— Это тебе за Мигеля. За то, что не остановил.

Из разбитого носа потекла струйка крови. Парень шмыгнул. Всхлипнул. И, уже не сдерживаясь, зарыдал.

— Карлос, это всё Карлос. Discúlpe, сеньор. Простите. Простите.

Пустоброд скрипнул зубами. Встал. Прошёлся по подсобке.

Сутки. Гостиница стояла пустой почти сутки — после боя и до их прихода. Почему Карлос не полез сразу? Ответ простой: боялся. Боялся, что Пустоброд оставил кого-то внутри. Или всё заминировал. Или вернётся. Сидел у себя в кантине, выглядывал из-за занавески. Ждал. А когда пришли — обмер: чужие, с автоматами, хозяйничают. Всё, бумаги уплыли. И тогда — после праздника, после самогона, когда увидел, что все ушли и осталось трое — решился. Не от храбрости. От отчаяния. Трус, загнанный в угол, опаснее смелого. Смелый думает. Трус — нет.

Карлоса привели через полчаса. Он шёл сам, не упирался. Его лицо посерело, сомбреро съехало набок. При виде пленного он дёрнулся, но тут же взял себя в руки.

— Кто это? Я ничего не знаю.

Пустоброд не перебивал. Дал договорить. Потом вывел всех на стадион. Народ уже собирался — стрельбу слышали многие.

Суд был коротким. Пустоброд встал перед толпой, выложил как есть. Один убит, один ранен. Назвал имена. Пленные — двое, третьего поймали в холмах — стояли в ряд, понурые. Серхио трясся.

— По нашим законам, — сказал Пустоброд, — за нападение на представителей власти полагается расстрел.

Кто-то всхлипнул. Кто-то выругался. Карлос стоял в стороне, под охраной Дуэйна. Его губы дрожали.

Пустоброд выдержал паузу. Посмотрел на тело Мигеля, которое так и лежало во дворе. Потом на парней.

— Вас использовали. Вы это знаете, и я это знаю. Мигелю было тринадцать. Он этого не знал. Приговор: общественные работы. Полгода, под надзором шерифа. Деньги пойдут семье Мигеля. Сбежите — найду.

Парни закивали. Один заплакал. Какая-то женщина перекрестилась. Ещё одна, видимо, мать, охнула и принялась оседать — её поддержали, оттащили в тень.

Пустоброд повернулся к Карлосу.

— А с тобой — отдельно.

Он подошёл вплотную. Карлос попятился, упёрся спиной в Дуэйна. Тот не шелохнулся. Оттолкнул брезгливо от себя.

Пустоброд поднял над головой пачку листов. Мятых, засаленных, исписанных мелким почерком — из того самого сейфа за стойкой. Долговые расписки. Десятки. Имена, суммы, даты. Карлос Сальдивар брал у Хорхе песо под процент — и ссужал своим. Соседям, знакомым, друзьям. Сто, двести, триста процентов. И всегда оставался в выигрыше.

— Кто должен Карлосу? — спросил Пустоброд. — Поднимите руку.

Одна рука. Другая. Десяток. Полтолпы.

— Вот так, — сказал Пустоброд, — ваш дон Карлос кормился с бандитского стола. А потом он же послал детей выкрасть эти бумаги. Мигель поплатился за это жизнью. Ему было тринадцать лет.

Толпа повернулась к Карлосу. Молча. Это было хуже крика.

— Долги отменяю, — сказал Пустоброд. — Все, до единого. Бумаги сожжём здесь, при всех. Кто Карлосу должен — больше не должен. С сегодняшнего дня. Я сказал.

Он чиркнул спичкой. Положил пачку на камень. Бумага занялась неохотно, потом разгорелась. Люди смотрели молча. И, казалось, с облегчением.

— Из-за тебя погиб ребёнок. — Пустоброд буравил Карлоса взглядом. — Я мог бы тебя расстрелять. Имею право. Но ты не стоишь пули. Собирай вещи. Бери, что унесёшь, и уходи. Из Текате, из округа. Навсегда.

— Куда? — прохрипел Карлос.

— К одичалым. Картелям. К чёрту. Мне всё равно.

Карлос побледнел. Потом побагровел. Подался вперёд — Дуэйн придержал за шиворот. Прошипел:

— Ты пожалеешь, гринго. Есть люди посерьёзнее тебя. И они придут.

Он оглядел толпу, явно ища поддержки. Но толпа молчала, даже Энрике отвёл глаза. Лишь Пепе глянул на Пустоброда: «я же говорил». Говорил, подумал Пустоброд. Говорил…

Через сорок минут Карлос уходил по пыльной дороге на юг. Осёл, два тюка, сомбреро, сапоги… Он не обернулся. Вслед ему кто-то плюнул.

Мигеля похоронили рядом с Бо, под старым вязом. Рамон сколотил второй крест.

Поменьше.

Глава 10

Глава 10 — «В Дирхорне нет хозяев»

— Раз. Два. Три. Это что, отжимания, по-твоему?

Рекруты потели. Пыхтели. Стонали. Но отжимались.

Пустоброд ходил между ними. Следил. Рявкал, чтобы жали до конца. Один, прибившийся к Потреро доходяга из Пустоши, не выдержал. Упал в пыль, вытянул дрожащие руки. Не руки даже — ручонки. Цыплячьи, худые.

Рамон к нему подлетел. Зарычал, мешая испанские и английские слова. Пустоброд сделал знак, чтобы отошёл. Приблизился, поставил ботинок промеж тощих лопаток.

— Упор лёжа. На кулаках.

— Не могу, сэр.

— Я сказал, отжимайся.

Дуло автомата упёрлось тощему в затылок. Щёлкнул предохранитель. Тощий икнул, глотая пыль.

— Считаю до трёх. Раз.

— Я не могу, сэр. Не могу!

— Два!

— Я не…

— Пристрелю! — прошипел Пустоброд. — Отжимайся, червяк!

Тощий всхлипнул, упёр в землю разбитые костяшки. Закряхтел, поднялся, провиснув над землёй впалой грудью. Отжался: раз, другой, третий.

— Ниже. Ещё ниже. — Пустоброд убрал ногу, перевесил автомат за спину. — Вот так. А говорил «не могу». Делаем, делаем!

Всё они могут, даже самый распоследний дохляк. Отец учил: не надо жалеть солдат. Заботиться — надо, беречь — тоже. А вот жалеть нельзя ни в коем случае. Потому что враг их не пожалеет.

Армия, тоже мне. Сборище разношёрстных, высоких и низких, сильных и слабых. То ли дело у отца, когда Койоты только начинались. Морпехи, рейнджеры, даже пара «дельт» затесалась. Кровь с молоком, спецы, не подпорченные жизнью в бункере. А это…

И всё же — это.

Это!

Потому что другой армии нет и не будет. И хреновый он полководец, если будет ждать другого. Да и солдат — он в голове начинается. Когда перестаёт ныть и себя жалеть. Когда готов взять в руки хоть автомат, хоть копьё, и пойти с этим на танки и пулемёты. Вот это — солдат. А всё остальное приложится. Но такую армию надо ещё построить. Сплотить, сковать, и дружбой, и кровью. Потому что иначе никак — без крови. Иначе это не армия.

Он гонял людей до седьмого пота, сгоняя с них гражданскую дурь. Подъём в полпятого, кросс, стрельба. Чистка оружия. Пусть уже чистого, пусть даже ни пылинки — плевать. Тут важен процесс. Порядок. Дисциплина.

Спустя пару месяцев они съехали от Гаса в собственную казарму. Старая хибара на отшибе Потреро. Её отремонтировали, залатали протекающую крышу, даже вставили стёкла. Рядом смастерили штаб: сколоченный из грубых досок домик. Кто-то хмыкнул, когда закончили: «штаб», мол. Одно название. Пустоброд влепил ему пять суток «губы». Потому что не форма важна, а суть. Отношение. Можно иметь всё и быть недовольным. Он видел такое, и не раз.

И поэтому штаб — это штаб. Часовой у двери, пропускной режим. Внутри — идеальный порядок. Сейф с картами и документами. Стол. Пара стульев. Часы на стене, континентальный флаг. И главное — никаких посторонних. Никогда. Вход — только по личному разрешению Пустоброда.

То же касается и казармы. Поначалу народ возмущался: зачем, мол, мести? Красить? Убирать? Штрафовать, наказывать за брошенный окурок? Пустоброд объяснял: терпеливо, спокойно. Поначалу. Потом, когда понял, что не слушают, прибег к «мерам физического воздействия». Начистил пару рыл, ещё парочку выпер. Стало лучше. Немного. Потому что всё же его не боялись. Побаивались — да, но не боялись. Вот отца Койоты боялись. Потому что знали, на что он способен. А Пустоброда — нет. Потому что генералом тоже ещё надо стать. Заслужить. Доказать.

Он не стал торопить события. Решил подождать — и ждал, терпеливо. Случай вскоре представился. Как не представиться, если люди не боятся?

Дейл Пустоброду всегда не нравился. Вроде старается, делает, а всё равно — с каким-то вызовом, с издёвочкой. Пустоброд его пару раз отчитывал, даже на «губу» отправлял. Не помогло. Ходил руки в карманы, пока никто не видит. Шептался о чём-то с другими. И козырял с таким видом, что хотелось в морду дать. Стрелял и бегал, правда, неплохо.

Его сдали. Его же дружбан, повар Винни. Винни работал на Пустоброда с тех пор, как был застукан за кражей еды. Крысятничество — расстрел, объяснил ему ровным голосом Пустоброд. Винни умолял. И вымолил себе прощение в обмен на то, что станет стучать.

Пустоброд его презирал. Но ценил. Стукачи нужны, на одном доверии далеко не уедешь. Он не знал, были ли стукачи у отца. Теперь подозревал, что да. Нормальная часть работы командира.

Винни стучал, исправно. Доносил каждую мелочь, ему даже внушение сделали — не забивай, мол, эфир. Винни исправился, стал стучать реже. И всё равно ничего существенного не докладывал. До этого самого дня.

— У Дейла есть «глина», — шепнул он, наливая суп. — Ребятам продал.

Пустоброд как ел — так и замер. «Глина» — это серьёзно. Та ещё дрянь. Лютая смесь химии, мозги выжигает в два счёта. Запрещена почти везде, даже рейдеры за такое гоняют.

Он медленно опустил ложку. Спросил тихо:

— Откуда?

— Не знаю, — подобострастно зашептал повар. — Думаю, с караваном дела имеет. Пару дней назад проезжали тут залётные. Вот тогда и началось.

Залётных Пустоброд не любил. Залётные могут стукнуть Койотам про то, что творится в захолустье. Но тут уж ничего не поделаешь, караванщиков и след простыл. Когда вернутся — чёрт их знает. А вот Дейл…

Он расспросил Винни получше. Узнал имена тех, кто брал у Дейла «глину». Не удивился, когда узнал — там уже небольшой клуб образовался. Винни, помнится, докладывал. Но повода не было.

Сразу он ничего делать не стал. Выждал пару дней, потом ещё до утра. А вот утром…

Утром он скомандовал Рамону собирать людей. Рамон кивнул, выскочил на улицу. Забил в колокол, заорал, выгоняя солдат. Народ собирался — быстро, испуганно. Парочка забыли автоматы, метнулись обратно в казарму. Надо будет выписать им по первое число. Потом. Сейчас есть дела поважнее.

Пустоброд подождал, не стал сразу выходить. Доел суп, отставил тарелку. Пора.

Выйдя из штаба, он прошёлся вдоль строя. Остановился напротив Дейла:

— Калхун, шаг вперёд!

Дейл дёрнулся, вытянулся. Глаза — прямо, в пустоту, как положено.

— Сэр!

Пустоброд приблизился к нему вплотную. Процедил:

— Я всё знаю.

— Сэр?

И всё же он вздрогнул. Заметно так, испуганно. Попался, говнюк. Попался.

Пустоброд отступил. Набрал воздуха, принялся выкрикивать имена:

— Уиттакер. Пауэлл. Гарсия. Ко мне.

Уиттакер вышел первым. Низкий, нескладный, с вечно бегающими глазами. Верный пёсик. Трусоватый. Руки подрагивают — и не от утренней прохлады.

За ним — Пауэлл. Этот покрепче: широкоплечий, коротко стриженный, с тяжёлой челюстью. Морда серая, под глазами залегли тени. Челюсть ходит из стороны в сторону, словно пережёвывает что-то. Характерный признак. Специфический. Пустоброд такое не раз видел.

Последним подошёл Гарсия. Молодой, смуглый, совсем пацан. Этого жалко — толковый парень, Рамон его хвалил. А теперь стоит, моргает, глаза — в точку. Думал, вечером примет, к утру отпустит. Но глина, брат, так не работает. Глина так легко не отпускает.

Дрянь нашли быстро: дурачок Уиттакер прятал её под матрасом. Он же и сдал двух других — прямо перед строем. А уже потом «святая троица» сообща кивнула на Дейла.

Он пытался спорить, даже кричал. Мол, ничего не нашли же. Но Уиттакер сказал, что он просто всё продал. Им троим и продал. И этого было достаточно.

— Вы знаете, что за это полагается.

Они знали. И всё же не верили. Пустоброд построил четвёрку в ряд. И вызвал четверых других с автоматами. Не случайных бойцов вызвал — друзей. Тех, что ждали сейчас своей участи.

— Товсь! Целься!

Тут-то до них и дошло, что это не игра. Дейл — надо отдать ему должное. Руки за спину, смотрел с вызовом. Уиттакер плакал. Пауэлл зажмурился. Гарсия что-то шептал.

Стрелки выглядели не лучше: вспотели, ручки дрожат. Один из них, Берни, тот, что стоял напротив Дейла, опустил ствол.

— Я не могу, сэр. Не могу.

Пустоброд в ответ потянул из кобуры револьвер. Ощерился.

— Встанешь рядом с ними, Стоун. Три секунды у тебя!

Берни задрожал, посерел. Утёр со лба пот. Посмотрел на друга — прости, мол, ничего личного. Поднял автомат.

Дейл сплюнул. Посмотрел на него — злобно, с вызовом.

— Ну давай, чего ждёшь? С предохранителя снять не забудь.

Не раскаялся Калхун. Плохо. Надо, чтобы раскаялся. Умолял. Или психанул. Иначе героем уйдёт.

И пришла опять в голову мысль. Не своя — генеральская. Вспомнил он, что отец уже такое делал. Тогда, давно, когда всё только начиналось. Он не хотел, чтобы Эрик это видел. Но тот всё равно подсмотрел. Трудно что-то скрыть от любопытного пацана. Даже, можно сказать, невозможно.

Пустоброд не отдал последнюю команду. Дал знак — стрелки опустили оружие.

— Вы трое — ко мне. Калхун — стоять на месте.

Троица подошла — на дрожащих, несгибающихся ногах. Уиттакер чуть не упал, завалился на Гарсию. Тот, даром, что щуплый — выдержал. Пауэлл тоже еле шёл. Спотыкался.

Пустоброд смерил их взглядом. Заговорил: так, чтобы слышали другие.

— Из-за Калхуна вас чуть не поставили к стенке. Не из-за меня, из-за него. Он принёс сюда дрянь. Продал вам. Он знал, чем это кончится. И ему было плевать.

Пауза. Уиттакер шмыгнул носом. Гарсия смотрел на Пустоброда остановившимся взглядом. Что, ребятки, протрезвели? То ли ещё будет.

— У вас есть выбор. Один шанс, последний. Вы берёте оружие и делаете то, что должны. Не я — вы. Сами. Потому что это ваш долг. Перед собой и перед товарищами. Сделаете — живёте. Служите дальше. Сегодняшний день — забыт. На этот раз — забыт.

Пустоброд помолчал. Добавил:

— Откажетесь — встанете рядом с ним. И ляжете рядом с ним. Так что думайте быстро.

Уиттакер взял автомат первым. Глянул исподлобья на Дейла. Тот ощерился.

— Что, твари, выслуживаетесь? А почему только я, сэр? Если стрелять, то всех! Всех!

И вот это «всех» тех самых «всех» и подтолкнуло. Гарсия потемнел, потянулся за оружием. Пауэлл сплюнул. Смерил Дейла взглядом. Выругался неслышно. Пустоброд разобрал лишь слово «гнида».

Они встали в ряд, подняли винтовки. Дейл не затыкался — так и орал. Про справедливость, про то, что — почему его одного? Странное, всё же, существо — человек. Казалось бы, всё равно тебя убьют, так какая разница — одного или нет? Но есть разница, есть. И глядя на бьющегося в истерике Дейла Пустоброд вдруг испытал мрачное удовлетворение.

Он тут же подавил в себе это чувство. Он не каратель, не господь бог. Он человек, и тоже совершает ошибки. Но в этот раз ошибки не будет. В этот раз он всё делает правильно.

— Огонь!

Три выстрела бахнули почти одновременно. Дейл дёрнулся, отшатнулся, осел на землю. По грязной рубахе расползались тёмные пятна. Рубаха. Не дело — рубаха. Нужно достать форму. А то выглядят все как бомжи.

— Он ещё жив, — сказал Уиттакер и тут же спохватился: — Сэр.

Пустоброд раздвинул их плечом, подошёл. Дейл скрёб ногтями землю, дышал — хрипло, тяжело. Его глаза остановились на Пустоброде. Он что-то прошептал.

Дейл расплатился за грехи — факт. Дальше просто мучения, которых ни одна живая душа не заслуживает.

Пустоброд достал кольт, взвёл курок. Калхун не видел. Он ничего уже не видел.

Рявкнул выстрел. Дейл откинулся, затих. Выдохнул. Пустые глаза смотрели в небо. Они уже не видели, эти глаза.

Ветер подхватил облачко дыма, закружил, понёс куда-то ввысь. И показалось, что это душу Калхуна уносит сейчас из бренной Пустоши в царство божие. Впрочем, Пустоброд в это не верил. Сколько Библию не читал, а поверить так и не смог. Если есть на свете бог, как он такое допустил? А вот если нет, то всё, хочешь не хочешь, становится на свои места.

Он убрал револьвер, сделал знак троице вернуться в строй. И заметил, не мог не заметить, как на него смотрели. По-другому смотрели, с опаской, с уважением. Как смотрели когда-то на отца будущие Койоты.

Кровь. Та самая, что сплачивает, спаивает, создаёт из сброда — армию. Не она одна, но и она — тоже. Потому что до этого, если по-хорошему, были игры. С бегом, со стрельбой, с командами, но игры. А по-другому и быть не могло: им ведь даже Текате даром, почитай, достался. Подумаешь, пацан с пистолетом. Подумаешь, Карлос.

Но Дейла мало. Мало! Армия должна воевать. Страна должна расти. И значит, следующим шагом будет Дирхорн.

Но с Дирхорном вышло по-другому. Армия не пригодилась. Хитрость — пригодилась.

***

Дирхорн оказался крепким орешком. Крепче, чем Пустоброд ожидал. Главным у них был Уэйн Сэттерфилд: седой, но жилистый и крепкий ещё мужик. Настоящий американец, стопроцентный. Даже улыбка сверкает, будто он зубы пастой каждый день чистит.

После Трёх дней его отец перекочевал в эти края, а если точнее — бывшее ранчо «Сол-Вэлли» к востоку от Дамбы. Папаша Уэйна, как и у Бо, тоже был идейным. Тоже хотел вернуть страну, только без государства. Дескать, люди сами должны решать, без центра. Как это возможно — Пустоброд не представлял. Но спросил: при первой встрече, из вежливости.

Уэйн встретил их радушно. Показал хозяйство: скважину, теплицы, кузню. Много чего у него было. И у других тоже было, правда, поменьше. Почти ничего и не было, только огородики да козы, как в Дамбе. Уэйн не стал ждать вопросов, объяснил: у нас не всё поровну, а свобода. Кто раньше встал, того и тапки, а прочих никто не держит. Или своё создавай, или нанимайся, или уходи. Места в Пустоши полно. Отпочковывайся, и будет тебе счастье.

Пустоброд спросил: а если некуда отпочковываться? Некуда идти? Пустошь-то большая, да только места для жизни не то чтобы завались. Всё, что есть — всё давно расхватано. Речки, озёра, ручьи, дороги — везде уже кто-то, да живёт. И куда же новичку податься? В Сан-Диего? В Мид, прости господи, уэст?

«Не моя проблема, сэр», сказал в ответ Уэйн. И добавил, что если руки прямые, да из нужного места, всё срастётся. Не сразу, но срастётся. Потому что иначе…

— Потому что иначе будут подачки. — Он ковырял самодельной зубочисткой между резцами. — Государство и дармоеды-бюрократы.

— Америка не может без государства, — возразил Пустоброд. — Кто-то же должен управлять.

— Во-от! — поднял палец Уэйн. — Управлять. Распределять. Решать за других. У красных тоже: сначала народ главный, а потом кучка умников решает, кому и что. Мы всё это проходили, мистер Кросс. И скажу вам одно: в Дирхорне нет хозяев.

— Без хозяев страну не вернуть. — Пустоброд даже растерялся. — Или как ты себе это видишь?

— Никак. — Сэттерфилд пожал плечами. — Да и нужна ли она, та страна? Мне кажется, сэр, лучше как сейчас. Каждый сам живёт и за себя решает. Свобода. Торговля.

— Койоты, — ехидно вставил Пустоброд. — Голод. Болезни. Одичалые. Что вы будете делать, если однажды придут рейдеры?

— Сражаться. — Взгляд Уэйна сфокусировался на Пустоброде. — А если не получится отстоять Дирхорн — всё сожжём. Отравим, засыпем скважину. Вы же за этим пришли, мистер Кросс? Прощупать почву? Так вот почва здесь для вашего вторжения нехорошая. Болотистая она, почва-то. В другом месте союзников поищите.

— И что же, все, как один согласятся? — недобро ухмыльнулся Пустоброд. — Жечь, засыпать? Я думал, у вас свобода.

— Верно. И мы её ценим. — Доковыряв, Сэттерфилд элегантным щелчком отправил зубочистку в кусты. — Дирхорн уважает других. А вот власти чужой никогда не признает. Да, не всё у нас гладко, сэр. Но мы уж как-нибудь сами разберёмся.

Пустоброд понял, что дальше говорить бессмысленно. Поднялся, пожал Уэйну руку, пожелал спокойной ночи. Тот попрощался — спокойно, с улыбкой. Крепкий парень, крепкий. Просто так не дастся.

Вечером Гас подтвердил его опасения.

— Уэйн — та ещё заноза. Мы с ним давние конкуренты, и всю жизнь он мутит. То цены сбросит, то траву мне на пастбище спалит. Доказать не могу, но знаю — он это, больше некому. Да и Дирхорн этот… Сборище чудаков. Сэттерфилд не врал, анархисты они. И если туда сунуться, могут и правда всё пожечь.

— Нам нужен Дирхорн, — Пустоброд мрачно отставил стакан. — Не мытьём, так катаньем. Нужен, Гас.

Монтойя крепко задумался. Хмыкнул, потёр щетину.

— Я давно на этом свете живу, сеньор Эрик. И если у кого-то больше, значит, у другого — меньше. Папаша Сэттерфилд вовремя устроился: всё подмял, загробастал. И значит — что?

— Что?

Монтойя плеснул себе ещё немного. Воздел к потолку тонкий палец.

— Значит, будут недовольные. А там, где недовольные, там и революция. Смекаешь?

— Прямо как красный говоришь. — Пустоброд опёрся локтями на столешницу. — Революции нам зачем? Революция — это плохо.

— Не всегда это плохо, мой друг. Не всегда. — Ранчеро снова о чём-то задумался. — Всё, знаешь ли, зависит от того, кто, кого и для чего скидывает. Я помню старую жизнь. Немного, но помню. Когда мексиканцы не захотели в Суперблок, им тоже устроили революцию. Континентальное разведуправление — слыхал про такое? Вот они и устроили. А народ повёлся.

— Я не кэрэушник, понял? — повысил голос Пустоброд. — Я солдат!

Гас надул от удивления щёки. Потом картинно всплеснул руками, словно ушам не верил.

— Ну, раз солдат, то собирай людей и бери Дирхорн штурмом. Достанется вам, правда, немного, но всё же лучше, чем ничего.

Увидев, что Пустоброд молчит, он вкрадчиво добавил:

— «Военная хитрость» — слыхал? Уверен, твой генерал Кросс тоже не всегда на амбразуры пёр.

Про генерала — это он зря. Пустоброд смерил его взглядом. Пригнулся, поманил недобро пальцем.

— Ты бы про амбразуры молчал, старина. Я смотрю, с делами у тебя хорошо, аж морда лоснится. Карлоса нет, во всём Текате лавки… А теперь Дирхорн подмять не терпится? Конкурента чужими руками убрать?

— Да ты что, партнёр? — вскочил Гас. — Я же помочь хочу!

— Знаю я, чего ты хочешь. Риту в Текате сбагрил, а сам всем заправляешь. Свободен, «партнёр». Обойдёмся без тебя.

Но Гас так просто не сдавался. Сделав подобострастное лицо, он подошёл поближе, пригнулся, зашептал.

— Делай, как знаешь, ты здесь босс. А только если надумаешь по-моему, то ищи в Дирхорне Клэйтона Пруитта. Молодой, горячий, не раз с Сэттерфилдом бодался — за воду и вообще. Ты поговори с ним, поговори, сеньор Эрик. Война — с ней всегда успеется. Разве не так?

Змей. Самый, что ни на есть. В ту ночь Пустоброд не спал. Думал.

Отец рассказывал про КРУ. Нечасто, но рассказывал. Ушлые ребята, везде лезли, и чаще всего успешно. Военные их не любили, впрочем, взаимно. Но терпели. Потому что как ещё воевать с красными в той же Мексике?

Вспомнилось ещё кое-что: брошенное отцом в сердцах имя «Хаггард». Это он подорвал тот бункер под горой. Они бежали, а он подорвал. Потому что не хотел дать сбежать другим.

Хаггард… Кэрэушник. Вроде, главный у них. Или нет? Как бы там ни было, это сволочь убила отца. Настоящего, не приёмного. Того, что навсегда остался в бункере, когда Хаггард рванул в нём килотонный боеприпас.

Пустоброд встал, подошёл к брошенному на рассохшийся стул плащу. Отогнул вкладку на левом плече, подпорол пару стежков. Плечи при обыске не щупают, особенно сверху. Да и ткань там плотная, не разберёшь.

В руку скользнул пластиковый квадратик. Пустоброд сел на кровать, бережно рассматривая его при свете луны. Карточка. Пропуск. Довоенная ещё, с коричневой, магнитной, всей в царапинах полосой.

Пластик пожелтел, углы обтёрлись и загнулись. Полвека на поверхности, и пятнадцать лет — в плечевом шве. Сверху — буквы, тиснёные: «Континентальные Федеративные Штаты». Ниже, чуть помельче: «Департамент стратегических исследований». Звучит. Что они там исследовали — Пустоброд не знал. А генерал, хоть убей, ничего не рассказывал.

«Все они давно сдохли». Так он говорил. Упрямый. Пустоброд выдохнул. Перевёл взгляд на затёртую, чёрно-белую фотографию. Провёл по ней пальцем, хоть и зарекался — сотрётся же — этого не делать.

Молодой мужчина в очках. Худое лицо, тонкие губы, прямой взгляд. Густые, зачёсанные набок волосы, очки в тяжёлой оправе. «Яйцеголовый», коим полагается сидеть за столом, а не бегать с автоматом. Очкарик.

Отец.

Под фотографией значилось имя. «Морган, Патрик Р». Должность: старший научный сотрудник. Уровень допуска: Сигма-4.

И всё. И больше ничего, если не считать полоски голограммы. Защита от подделки. Хотя кому сейчас подделывать?

Отец разбудил его тогда среди ночи. «Одевайся, Эрик». Всучил заспанному мальчишке рюкзачок с одеждой и водой. Потом они шли, даже бежали: какими-то переходами, лестницами, туннелями. Из их бункера — в другой, где уже ждал генерал.

«Ты обещал о нём позаботиться, Реймонд».

«Обещал».

Реймонд. Так звали генерала. А отца звали Патриком. И он остался внизу.

Он не должен был остаться внизу. И другие — те, кто помогал генералу. Нервные лица, форма, руки сжимают автоматы. Генерал вышел первым. «Группа Альфа — за мной, как условились». И Эрика прихватил, словно чуял. Рискнул. Никто ведь толком не знал, что на поверхности. Отец остался — сказал, помочь другим, и что пойдёт следующим. Собирался с духом, наверное. Можно понять.

Только следующим никто не вышел. Восставший бункер заперли, дистанционно. А потом взорвали. Хаггард взорвал.

Уже потом, спустя годы, Эрик понял, что генерал и его люди подняли мятеж. Почему — он не знал и не пытался уже узнать. Но уверен был, что ключ ко всему — его отец. Морган, Патрик Р. Старший научный сотрудник с допуском Сигма-4.

«Заварил он кашу» — первый и единственный ответ на все вопросы. Но сказано было не со злостью, нет. С уважением было сказано. Мало про кого генерал так говорил. Про отца — говорил. Ещё, сквозь зубы, говорил про Хаггарда: «надеюсь, он сдохнет». А потом, спустя годы, уже на смертном одре повторил: «все они давно сдохли, сынок».

Хаггард, кем бы он ни был — кэрэушник. Генерал ненавидел кэрэушников, и Пустоброд ненавидел, хотя, скорее, по инерции. Кэрэушник убил его отца, убил ещё кучу людей и чуть не прикончил его самого. И теперь он, выходит, должен стать таким же?

Чушь. Бред. При чём тут КРУ? Перед ним стоит задача: взять Дирхорн. И желательно не силой, потому что силой будет хуже. Значит, надо хитростью. Непрямыми, что называется, действиями. Противно? Скажем так — непривычно. Но ведь в непривычном и возможности кроются — так говорил генерал. Когда они, спустившись в долину, поняли, что больше никто не придёт.

А ведь правда, чёрт возьми. Генерал разве не выживал на поверхности? Разве не делал то, что надо, наплевав на старые правила и уставы? Делал, ещё как делал. «В непривычном — возможность».

Возможность!

Генерал изменился. Не ныл. Нашёл в себе силы не цепляться за прошлое. И Пустоброд изменится. Изменится, ещё как! Если надо для дела и для страны. И КРУ тут ни при чём.

И Хаггард, кем бы он ни был — тоже.

***

Клэйтон Пруитт пришёл через пару дней. Добирался не по дороге — через холмы, чтобы не видели. Ободранный, запылённый, он долго пил, рискуя оцарапать губы о неровные края жестяной банки, из которой в салуне разливали воду.

Пустоброд сидел напротив, разглядывая парня. Крепкий, темноволосый, брови густые, лицо — широкое. И ручищи здоровые, прямо лапищи. Работяга, в общем. Соль, что называется, выжженной бомбами земли.

— Ещё воды? Может, поесть?

Клэйтон икнул, махнул рукой неопределённо. Пустоброд расшифровал это так: воды не надо, а вот подкрепиться бы не мешало. Он обернулся, сделал знак Консуэле. Девчонка засуетилась, метнулась на кухню. Притащила ароматно дымящийся поднос.

Консуэла — младшая сестра Риты. Толковая девушка, с салуном справляется как надо. Рите теперь не до него, она в Потреро рулит. А Консуэла, мало, что толковая, так ещё и посговорчивее будет. В общем, сплошные плюсы от этого расширения.

Клейтон накинулся на еду разве что не с урчанием. Пустоброд украдкой переглянулся с Гасом. Возвращённый из опалы Монтойя почтительно кивнул и скосил глаза: действуйте, босс, я с вами. Ну что ж.

— Как еда? — спросил Пустоброд, дождавшись, пока Клэй насытится.

Тот кивнул, отрыгнул, торопливо прикрыв рот.

— Простите, сэр. Очень вкусно. Спасибо.

— Редко наедаешься, да?

Это уже Гас спросил. И в точку попал, зараза. Парень вскинул глубоко посаженные глаза. Его уши зарделись.

— Вы правы, сэр. Давно так сытно не ел.

— Давай без «сэров», — мягко вмешался Пустоброд. — Ты лучше расскажи, что там у вас и как. А то Сэттерфилда если послушать, так у вас всё хорошо. Свобода, мол. «В Дирхорне нет хозяев».

При упоминании Уэйна лицо парня исказила гримаса. Он схватил с тарелки недообглоданную куриную кость. Швырнул обратно.

— Не хочу про него говорить. Там сложно всё… сэр.

— А ты всё же поясни.

Клейтон нехотя пояснил. В целом ничего удивительного, всё как Гас и предсказывал. Формально все равны, а неформально — Сэттерфилд равнее, потому что у него скважина, лучшие пастбища и вода. И продаёт он её втридорога, а если захочет — то и дороже. Не нравится — бури свою скважину, или вали. Разговор короткий.

— Я пытался, сэр. Честно пытался. Есть у нас скважина, засыпанная. Старик Сэттерфилд её экскаватором завалил, он там до сих пор стоит, ржавый. Говорил — вода фонит, опасно. Мы хотели проверить, разобрать, но Уэйн запретил. Мол, отец не просто так засыпал, там радиация. А кто его знает — может, и правда фонит? Проверить-то нечем. Ну и побоялись. Потом думали уйти, да некуда — пришлых нигде не любят. А своё поселение строить… — Он грустно улыбнулся. — Были у нас ребята, всё других на это подбивали. Потом ушли — вчетвером, остальные не решились. На восток куда-то. Долго о них слышно не было. А после их караванщики на трассе нашли.

— Рейдеры?

— Да почём же мне знать, — отмахнулся Клэй. — Может, рейдеры, или одичалые, или просто на лихих людей нарвались. Развешали их, сэр, на столбах. И разукрасили при этом так, что мать родная не узнает.

Пустоброд молчал, думал. По Пустоши ходить — уметь надо. Эти — не умели. Не знали дорог. А Пустошь дорого берёт за учёбу. Иногда — кровью. А иногда и жизнью.

Гас поёрзал. Кашлянул. Сказал:

— Так это же, выходит, они из-за него погибли. Из-за Сэттерфилда. Разве нет? Он на вас наживается, вот люди и не выдержали. Я и сам торговец, но меру всё же знать надо. А из-за таких, как он нас «кровопийцами» кличут.

— Нет уж, сэр, вы так не говорите, — запротестовал Пруитт. — Сэттерфилд никого уходить не заставлял, другие-то живут. И про то, что наживается — вовсе не так. У него кузня, фермы, лошадей он подковывает и лечит. Хорошо лечит, другие так не умеют. Дирхорн, можно сказать, на нём держится. И на нём тоже, сэр.

— Складно говоришь, — усмехнулся Пустоброд. — Складно… Только если он такой хороший, чего же ты с ним цапался? Земля слухом полнится. Претензии, говорят, у тебя к нему были.

Клэйтон засопел. Почесал затылок. Спросил:

— А можно ещё? Курочки?

Пустоброд щёлкнул пальцами, Консуэла, шурша юбкой, метнулась на кухню. Пруитт проводил её взглядом. Вздохнул.

— Претензия была, это правда. Вода. У Сэттерфилда скважина — не своя, довоенная. Глубокая, и вода там чистая. Он эту воду качает, продаёт — я говорил уже, кажется. Ну вот я и решил, что неправильно это. Что водичка-то общая, а досталась ему одному. С народом говорил, что надо бы той скважиной вместе пользоваться. За плату, конечно, но разумную. Но народ не понял. Не поддержал.

— А чего же он не понял? — поинтересовался Пустоброд. — По-моему, вполне здравая идея.

Но Пруитт только руками замахал.

— Нельзя, сэр. Никак нельзя. Частная собственность, понимаете? Она у нас священна, что моё — то моё. Вам, может, трудно понять, но мы в Дирхорне в это верим. Потому как если делить — кто решать будет? Сегодня одни «по справедливости», завтра другие. И всегда это плохо кончается. Как у красных — кончается.

— Какой уж там «плохо», когда тебе жрать нечего, — вставил Монтойя.

— Нет, — замотал головой Пруитт. — Сэттерфилд мог бы меньше за воду брать. И за работу больше платить. Но это его дело — сколько платить. Иначе сами понимаете.

— По-моему, несправедливо, — напирал Гас.

Пруитт кивнул.

— Несправедливо. Но честно. Есть правила, так? Одни продают, другие покупают. А что выйдет — не наше дело и вмешиваться в это нельзя. Иначе только хуже будет. Хотя поначалу как лучше хотят.

Гас раздраженно цокнул, скрестил на груди руки.

— Откуда ты знаешь…

— Погоди. — Пустоброд пытался поймать за хвост какую-то мысль. — А Сэттерфилд своё ранчо разве купил?

Клэй запнулся. Посмотрел исподлобья — долго, задумчиво.

— Не знаю, сэр. Про это как-то никто не говорит. Да и давно было, чего вспоминать. Ушёл тот поезд.

— Нет, постой-ка, — вмешался Гас. — Как это — «чего вспоминать»? Если Сэттерфилд ранчо купил — это одно. А если пришёл и забрал — это другое. Потому что тогда, выходит, преимущество у него, нечестное. С вас три шкуры, а сам бесплатно отхватил.

Пруитт замешкался, опустил глаза.

— Он, вроде, говорил, что прежние хозяева ушли. Что на ранчо не было никого. Потому они здесь и осели.

— Ушли? Из такого оазиса? — хохотнул Монтойя. — Вот прямо так взяли — и ушли?

— Вы на что это намекаете? — хрипло уточнил Пруитт. — Нет, вы скажите?

— Мы ни на что не намекаем, — перебил Пустоброд. — Но только ты сам говоришь — люди продают и покупают, и это закон, и нельзя в это лезть. Вот ты, к примеру, хочешь честно. И друзья твои тоже. Мы это уважаем. А Сэттерфилд, выходит, нет. Потому как если с нуля, то понять можно. А если у одного такая фора… Восстановить бы надо, справедливость-то. Не находишь?

На этот раз Пруитт задумался надолго. Уставился в стол, сцепил в замок здоровенные кулаки. Пустоброд не мешал. Пусть думает.

— Выходит, всё же отобрать? — спросил наконец Клэй.

Пустоброд покачал головой:

— Не отобрать, а восстановить равновесие. Правила игры. Потом делите как хотите, хоть за деньги, хоть бесплатно. Сэттерфилд же этот… монополист? Вот и уберём его, и всё у вас нормально заработает. Мы готовы вмешаться, помочь. Уэйн, если честно, не вас одних до печёнок достал.

Но Пруитт оказался не таким уж дураком.

— А вам-то, сэр, какой интерес? — тихо уточнил он. — У вас своё, у нас своё. Чего это вы нас жалеете?

— Интерес у нас простой — инвестиции, — снова влез Гас. — Уэйн договариваться не хочет, сколько ни предлагай. Он хочет вас в кулаке держать. А мы готовы вложиться. Я — готов. Откроем, наконец, банк. Будем ссуды давать: под фермы, под строительство. И всё у вас расцветёт. И заживёте.

— Мы помогаем разобраться с Сэттерфилдом, — вмешался Пустоброд, видя, что Пруитту сложновато. — Вкладываем деньги, следим за порядком. Ну и отдача должна быть, конечно. Иначе какой нам резон?

Просунуть ногу в дверь, чтобы не дать закрыться. А дальше втиснуть задницу и влезть целиком. Если, конечно, Пруитт клюнет.

Пруитт клюнул.

— Только мы сами будем управлять. Не вы.

Пустоброд важно кивнул.

— Само собой, это не обсуждается. А нам — возврат с инвестиций и рекруты. Ты с друзьями будешь за порядком следить — на первое, конечно, время. Оружие получите, после вернёте. А там уж сами решайте, кому и чего.

В глазах Клэйтона на секунду вспыхнул огонёк. На секунду, но Пустоброд заметил. И ухмыльнулся — про себя.

Чёрта с два ты отдашь то оружие, сынок. Власть не отдают. У каждого есть цена.

А дальше началась рутина. Познакомиться с товарищами Пруитта по несчастью. Обольстить, повторить уже сказанное, напирая не справедливость. Они поверили, не могли не поверить. Не потому, что идиоты. А потому что верить — хотелось. И каждый раз, когда верили — рассказывали. Про Дирхорн, про то, как Сэттерфилд своё ранчо охраняет. Хреновато он его, прямо скажем, охранял. Точнее, охранял-то неплохо, да половина охраны теперь у Пустоброда показания давала.

Пришлось, конечно, соблюдать конспирацию. Сэттерфилд не дурак, пронюхать может, да и люди у него в Дирхорне есть. Пустоброд действовал осторожно, аккуратно. Раздавал пистолеты — автоматов уже не так много осталось, они только для своих. Спрашивал, кто умеет стрелять, а кто нет. И про Сэттерфилда узнавал. Не про охрану, а вообще — как к нему в городе относятся. По всему выходило, что относятся не очень. Жадный он, до денег и вообще. Хозяин жизни. Хотя, конечно, никого ни к чему не принуждает.

— Вот здесь у него теплица. Здесь кузня, тут обычно охрана стоит. Джимми, или Тейлор, или сразу оба. С ними не договоришься, они Уэйну в рот смотрят. Но и толку никакого. Разве что шум поднимут.

Ребята Пруитта спорили. Тащили друг у друга лист бумаги, чертили линии и стрелки добытым Гасом карандашом. Скважина — чуть в стороне, это хорошо. Чтобы отравить — надо добежать, а Сэттерфилд не успеет. Может, конечно, пошлёт кого-то, но вряд ли. Нет там никого, у скважины. И не было. Пустоброд ещё перестраховывался, спрашивал — не заминировал ли её Уэйн? Но нет, не похоже. Блефует наш Сэттерфилд, ничего он в моменте не сделает. Теперь главное, чтобы заранее не пронюхал.

Сэттерфилд не пронюхал. Не успел. Его взяли тёпленьким, в своей постельке, ровно через неделю после визита Пруитта. К ранчо подошли ночью, сторожевого, любящего полаять пса заранее траванули крысиным ядом. Обезоружили, связали охрану: тех самых Тейлора и Джимми. Выбили дверь, выволокли Сэттерфилда на улицу — в одних трусах. Визжащую жену загнали в дом и приказали заткнуться.

Сэттерфилд, надо отдать должное, держался молодцом. Не причитал, не просил ни о чём — лишь стоял да скалился. Ему коротко объяснили, в чём дело. Он расхохотался.

— Делить, значит, пришли? Чужое? Что, Пруитт, сам заработать не смог, решил отнять? Подонки. Бандиты.

Клэйтон дёрнулся, но Пустоброд остановил его жестом.

— Не чужое, Уэйн. Общее. Которое твой папаша прикарманил.

— Мой отец пришёл на пустое место, — процедил Сэттерфилд. — Никого здесь не было. Голая земля и дохлые койоты. Он всё построил с нуля. Своими руками.

— А теплицы тоже он построил? — негромко спросил Пустоброд. — А пастбища — он вырастил? А скважины? Сам пробурил, сам потом засыпал? Прямо на все руки мастер твой отец. Не находишь?

Сэттерфилд молчал, гневно раздувая ноздри. Его скулы задеревенели, но взгляда он не отвёл.

— И прежние хозяева, — продолжал Пустоброд. — Которые «ушли». Вот прямо так — от воды, от пастбищ. Босиком в Пустошь. Ты сам-то в это веришь, Уэйн?

— Ничего не знаю, — отрезал Сэттерфилд. — Отец здесь осел, здесь и помер. А что до него — не моё дело.

— Зато твоё дело — жить на том, что он нахапал. И рассказывать соседям про свободу и честную торговлю. — Пустоброд смотрел ему прямо в глаза. — И если мы бандиты, то ты ещё хуже. Бандит хотя бы не прикидывается. Пришёл, забрал, ушёл. А ты забрал — и объяснил, что так и надо. Что это свобода. Что не нравится — вали.

— А что, неправда? — оскалился Сэттерфилд. — Я никого не держу. Дорога — вон. Пустошь большая.

— Большая, — согласился Пустоброд. — Четверо ушли. Их на столбах потом отыскали. Ты знал?

Сэттерфилд промолчал. Только челюсть дёрнулась.

— Красивая у тебя свобода, Уэйн. Работай за гроши — или сдохни в канаве. Я тебе скажу, даже рейдеры честнее делают — те хоть рабами в открытую называют.

— Я не рабовладелец! — Сэттерфилд рванулся так, что верёвки врезались в запястья. — Я никого не заставляю! Каждый сам решает!

— Решает, — эхом повторил Пустоброд. — Вот и мы решили.

— Что же вы решили? — прищурился Уэйн. — Ограбили, теперь убить хотите?

— Мы что, звери? — возмутился Пруитт. — Безоружного человека убивать? Скажите ему, мистер Кросс.

— Не звери, — подтвердил Пустоброд. — И убивать, конечно, не будем. Даже ферму тебе оставим, только скважина теперь будет общей. Все пользуются, все платят — одинаково. И ты тоже, чтобы по-честному конкурировать. А то неправильно как-то, а, Уэйн?

Тот не ответил. Так и стоял на крыльце в трусах, играя желваками.

— Я не согласен, — сказал он, наконец. — Это частная собственность. Вы не имеете права.

— А кто меня остановит? — Пустоброд хмыкнул. — Соседи твои? Так вон они, сбежались уже. И что-то я не вижу желающих за тебя подыхать.

Соседи правда сбежались — кто с ружьём, кто с вилами. Парочка пыталась возмущаться, но только пыталась. А уж когда разглядели в стороне Рамона с людьми, так и вовсе утухли.

Тут расчёт простой — кнут и пряник. Потому как не штурмом их берут, а свои же пришли, местные. Если бы чужаки — тогда, конечно, неизвестно. А когда свои порядок наводят, тут уже сложнее под автоматы лезть.

— Мы не бандиты. И чужого нам не надо, — обратился к толпе Пустоброд. — Это ваше дело, ваш посёлок. Мы сюда не командовать пришли. Клэйтон попросил помочь — мы помогли. И уйдём, когда закончим.

Он обвёл взглядом настороженные лица. Продолжил — спокойно, веско. Заранее заготовленную речь.

— Мы не нарушаем ваши законы. Их нарушил Сэттерфилд. Скважины засыпал, конкурентов задушил. Он монополист. Давит всех. Разве нет?

Кто-то в толпе опустил глаза. Кто-то переглянулся. Пустоброд продолжил:

— Мы его не грабим. Не отбираем. Пусть живёт, пусть торгует. Но скважина ему не принадлежит. Никогда не принадлежала.

Он помолчал, обвёл взглядом народ. Не спорят, слушают. Это хорошо.

— Мы скоро уйдём, а дальше — вы сами. Пруитт первое время за порядком присмотрит, потом живите, как жили. Единственное, что мы просим — дружить. Торговать. Помогать друг другу, если припрёт. Время сейчас такое, что поодиночке не выжить. Ни вам, ни нам. Согласны?

Люди подуспокоились. Кто-то даже ушёл — досыпать. А дальше всё случилось так, как Пустоброд и предполагал.

Пруитт власть не отдал. Да и кто бы отдал? Формально — шериф, по сути — мэр, да ещё и назначенный. Народ, что характерно, не возмущался. Как вода пошла, как фермы ожили, так про свободу все и забыли. Гас открыл банк — и в Дирхорне, и в Потреро, и в Текате. Выдал первые ссуды.

Но самое интересное случилось через пару месяцев, когда попытались разобрать засыпанную скважину. Уэйна уже не было, он с семьёй подался куда-то на север. Пустоброд тогда не понял, почему. Только теперь понял, когда в штаб вломился взмыленный Родриго, дружок Пруитта.

— Там… Та-ам…

«Там» оказались скелеты. Штук десять, может, больше. Клочья одежды, пуговицы, пряжки. Почти у всех в черепах — дырки от пуль. Папаша Сэттерфилд стрелял хорошо.

«В Дирхорне нет хозяев». Но они были. И лежали в скважине, присыпанные сухой землёй и камнями. Удобрение, компост. Навоз. Чего только не сделаешь ради свободы и частной, неприкосновенной, священной, мать её, собственности.

Пустоброд тогда промолчал, только останки похоронить распорядился. А потом пил и думал. Но о чём — никому не сказал.