Часть I

Часть I

Глава 1

Глава 1 — Пакет

— За мной. Не отставай. Быстрее, Эрик!

Эрик бежал, отчаянно ловя ртом воздух. В боку кололо, сердце колотилось. Чужая рука сжимала маленькую ладошку так, что было больно. Большая, крепкая, надёжная рука.

— Быстрее!

Куда уж быстрее. Он едва успевал перебирать ногами. Казалось, сейчас упадёт.

Камни. Песок. Что-то кололо в ботинке. Эрик не знал. Не понимал. Он вообще ничего не понимал, с того самого момента, как его разбудили. Папа? Где он? Да вот же, впереди, тащит за руку. Или это не он?

Хотелось остановиться. Заплакать. Попроситься на ручки. Но его тянули вперёд, прочь от горы, в долину, где набухало лиловым предрассветное небо.

— Ещё быстрее! Ещё!

Взрыв. Землю тряхнуло так, что Эрик упал и проехался по камням голыми коленками. Его рванули вверх. Потащили, что-то крича. И люди. Откуда вокруг столько людей? Они бегут вместе с ними. А тот, кто тащит Эрика, что-то командует, отрывисто и хрипло.

На мгновение рука выскользнула из чужой ладони. Эрик перевёл дух. Обернулся. И застыл, открыв рот.

Гора была теперь далеко. Гораздо дальше, чем за мгновение до этого. Над ней, ломая и вздыбливая камень, расползалось пепельно-сизое облако в форме гриба. Налетел ветер — горячий, сухой. Швырнул в лицо песком и каменной крошкой. Эрик зажмурился. Закрылся от ветра локтем. А гриб всё разрастался. И тряслась, словно в невыразимой муке, земля.

Эрик хотел закричать. Открыл было рот, но из горла вырвался лишь сдавленный писк. Было жутко. Страшно. Где папа? Гриб уже поглотил собой весь мир. И Эрика поглотил, и ничего там не было, только громко что-то стучало. Сердце? Падающие с неба камни? Но почему так громко?

Почему?

Стук повторился: ещё громче и настойчивее. Распахнув глаза, Пустоброд схватил с тумбочки револьвер и в одних трусах слетел с кровати. Прислушался, взвёл машинально курок. Щелчок. Барабан провернулся.

Стучали в дверь. Не стучали даже — колотили. Так что дребезжали в рассохшихся рамах стёкла, а сама дверь была готова вот-вот сорваться с петель.

Грабители так не стучат. Так ломятся лишь те, кто имеет на это право. Особенно те, кому ты должен. Особенно когда пришла пора возвращать должок.

— Кто? — спросонья прозвучало глухо и сипло.

— Марти. От Гуннара. Откроешь?

Пустоброд вздохнул. Задвинул щеколду, накинул цепочку, приоткрыл — совсем чуть-чуть. Проныра Марти стоял на пороге, привычно пожёвывая спичку. Выцветшие глаза смотрели хитро и нагловато. Ноги в щегольских штиблетах слегка пританцовывали от влажного океанского холода.

— Чего ломишься? — хмуро спросил Пустоброд. — Попозже нельзя? Ночь на дворе.

— Нельзя, — хмыкнул Проныра. — Гуннар сказал — есть разговор. Прямо сейчас. Смекаешь?

Если Гуннар вызывает на разговор, то пойдёшь и среди ночи. Побежишь. Даже если у тебя нет с ним никаких дел. А у Пустоброда дела были. Дела и делишки. Потому что кушать хочется всем. Будь ты хоть трижды стрей.

— Жди здесь, — буркнул Пустоброд.

Марти состроил обиженную физиономию:

— Как, ты даже не пригла…

Пустоброд захлопнул дверь у него перед носом. Проныру он не любил. И никому не верил. Даже Гуннару.

Особенно Гуннару!

Он постоял, прислушиваясь к звукам за дверью. Похоже, Марти пришёл один. Но это ещё ничего не значит.

Одеться. Быстро. Армейские, оливкового цвета штаны, такая же рубашка со стёршейся биркой. Затем портупея. Нож. Кобура с револьвером. Кольт, сорок пятый калибр. Надёжная машинка. Что тогда, на Диком Западе, что сейчас. Потому что разницы больше нет.

Её давно уже нет.

Он проверил барабан револьвера. Сунул оружие в кобуру. Повязал на шею шарф — длинный, песочного цвета. Хорошая защита от холодов. И от песка, если идти южнее. Ещё можно намотать на лицо, чтобы не узнали. Впрочем, здесь, в Бэй-Сити, узнают всё равно. Он примелькался. Давно уже примелькался.

Вроде всё. Остаётся лишь плащ. Тяжёлый, длинный, до середины голени. Цвет — что-то между болотным и коричневым. Грубая ткань. Отпоровшаяся, но бережно подлатанная кусками старого одеяла подкладка. Внизу, на правой поле — подпалина от костра. Ещё тогда, когда уходил на север. Чем дальше на север, тем лучше.

Пустоброд надел плащ. Повёл плечами — плащ сел привычно, как вторая кожа. Сколько он в нём прошёл? Сколько ночей спал, завернувшись? Пятнадцать лет? Кажется, да. Хотя плащ был и до этого. Плащ был подарком.

Он вышел на улицу и закрыл за собой дверь. Комната была чужой. И дом чужим. Купленным по случаю у местного забулдыги, но чужим. И хотя Пустоброд прожил здесь пару лет, родным это место так и не стало. У него вообще не было родных мест. Лишь те, где удобно. Безопасно. Где можно отсидеться. Перед тем, как идти дальше.

А в том, что придётся идти, Пустоброд не сомневался. Он чуял это, шестым чувством, словно старый уличный пёс. И сейчас, когда шёл за Марти по сонному Бэй-Сити. И до этого, когда Гуннар послал его в Портленд кое за чем.

Плевать. Он всё равно засиделся, а это плохо для стрея. Домой он не вернётся. Ключ выбросит. А всё самое важное несёт на себе. Хотя нет, не всё. Самое главное лежало в другом месте. Два квартала отсюда, за сгоревшей прачечной. Тайник под грудой битого кирпича. В нём — сумка. Которую лучше не хранить дома.

Узкие улочки. Бельевые верёвки. Разбросанные тут и там хибары, построенные из чего придётся. Хибары спят. Лишь кое-где горят окошки ранних пташек. Надеющихся, что бог подаст им даже в этом безумном мире.

Подаст ли? Сомнительно. Пустоброду не подавал, всё приходилось выцарапывать. Рассчитывать на других — глупо. Надеяться на доброту вселенной — тем более. Вселенная не добра. Ей просто нет никакого дела.

Они шли переулками. Марти вёл в обход — мимо задворок, через проходные дворы, вдоль глухих стен складов. С океана повеяло солёным — доки были где-то рядом, но Проныра старательно обходил их стороной.

Пустоброд напрягся, глянул на Марти. В засаду ведёт? Проныра? Смешно. Вон как башкой вертит — боится, что увидят. Видать, приказ был доставить анонимно. А приказы Гуннара принято выполнять.

Поворот. Ещё один. Залив и доки остались позади. Какие-то задворки, Пустоброд здесь ни разу не был. Что за дела?

— Сюда.

Воровато оглянувшись, Марти сунул ключ в висящий на ржавых воротах замок. Потянул на себя створку — немного, лишь чтобы хватило проскользнуть внутрь. Пустоброд зашёл, положив ладонь на револьвер. Зыркнул по сторонам. Ничего, кроме пары проеденных ржавчиной лодок.

— Не дрейфь, — усмехнулся Марти. — Грохнуть можно было и поближе.

Пустоброд не ответил. Он не любил Проныру.

— Заходи.

Марти распахнул дверь покосившегося сарая и сделал приглашающий жест. Внутри стоял стол. И горела аккумуляторная лампа. Лишь немногие в Бэй-Сити могли позволить себе такую роскошь. Гуннар Торсен был одним из них.

Пригнувшись, Пустоброд зашёл. Хотел было сесть. Но дорогу преградил набычившийся Медведь: охранник Гуннара метров двух в высоту и столько же, если не больше, в ширину. Он скрестил на груди руки, смотрел молча и исподлобья. Бывший борец, участвовал в подпольных турнирах. Весь в шрамах. Но Пустоброд его не боялся. Он вообще мало кого боялся.

— А, а! — Марти подошёл, протянул руку. — Вы знаете правила, господин шатун.

Пустоброд поморщился. Достал из кобуры кольт, вложил рукоятку в узкую влажную ладонь. Марти повертел оружие. Прицокнул.

— Прелесть, а не пушка. Может, всё же продашь?

— Выйди, — коротко бросил Гуннар. — Медведь, проводи.

Медведь повернулся к Проныре. Глянул свирепо. Марти вскинул руки и выскользнул за дверь.

— Садись, — кивнул Гуннар на пустую скамейку. — Извини, что так поздно.

— Ничего.

Гуннар смотрел спокойно. Как всегда. И непонятно, то ли нравишься ты ему, то ли сейчас тебя грохнет. Вот уж кто настоящий медведь.

Гуннар был стар. Лет шестьдесят, может больше. Широкий, грузный, с короткой седой бородой и тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. Кожаная куртка, вязаный рыбацкий свитер. И руки — большие, узловатые, в шрамах и наколках. Руки человека, который всю жизнь работал. Строил свою маленькую империю. Любой ценой.

Пустоброд немного знал о Гуннаре. Что-то от других, что-то от самого Торсена, размягчённого бутылкой хорошего виски. Тот доверял Пустоброду, особенно после последнего заказа. А доверял Гуннар немногим.

Когда случилась Война, он был ребёнком. Приехал из Норвегии с родителями, посмотреть Америку. Посмотрели. На все деньги. Особенно когда снесло лежавший к востоку Портленд.

Бэй-Сити спасло лишь то, что в тот день дул северный ветер. А дальше… отец не выдержал, спился. Связался с бандой, его так и не нашли. Мать тащила на себе сына. Занималась… чем угодно, лишь бы прокормиться. Гуннар про это не говорил, но показывал фотографии высокой стройной блондинки. Всё остальное Пустоброд додумал сам.

А потом мама умерла. Что-то с лёгкими, кто в этом тогда разбирался. Гуннар остался один. Подросток в чужом, полном беженцев, крови и предательства мире. Он понял, что надеяться не на кого. Что надеяться можно лишь на себя. И принялся выгрызать место под тусклым от выбитой в стратосферу пыли солнцем. В этом они с Пустобродом были схожи.

Убивал ли он людей? Убивал. И Пустоброд убивал. Правда, Гуннар убивал больше. Иначе не стать хозяином доков. И одним из хозяев города. Ведь даже сейчас некоторые шипят в спину: чужак, приезжий. А что было тогда, в холодное, голодное первое время?

Пустоброд работал на него третий год. Гуннар платил честно, не обманывал. А потом и вовсе перевёл на зарплату. По меркам Пустоши — почти святой.

Но доверять ему Пустоброд не собирался. Он вообще никому не доверял. Уже пятнадцать лет как.

— Зачем я здесь?

Гуннар многозначительно помолчал. Затем откупорил бутылку и придвинул Пустоброду стакан.

— Выпей.

— Сейчас не стоит.

— Выпей, — с нажимом повторил Гуннар.

Пришлось подчиниться. Виски обжёг рот, стёк жидким огнём по пищеводу. Пустоброд крякнул. В голове приятно зазвенело.

— Мы же здесь не для того, чтобы нажираться?

Гуннар усмехнулся. Помотал седой головой, откинулся на спинку стула. Посмотрел с интересом.

— Ты мне сразу понравился, — сказал он. — Ещё когда тебя в первый раз увидел.

— Это намёк?

Гуннар расхохотался, обнажив крепкие, пожелтевшие от табака зубы. Грохнул кулаком по столу, да так, что звякнула бутылка. Пустоброд не сдержался — тоже улыбнулся. Виски било в голову и приятно согревало.

— Никаких намёков, сынок. — Отсмеявшись, Гуннар глянул прямо в глаза: тяжело и пристально. — Я же могу на тебя положиться, верно?

Пустоброд подобрался. Похоже, пришла пора расплачиваться за оказанное доверие. Что ж, он этого ждал. Такие, как Торсен, не приближают к себе просто так. Они вообще ничего просто так не делают.

Он взял бутылку. Налил немного виски, отхлебнул. Напрягаться нет смысла. Теперь уже можно и расслабиться.

— Я слушаю.

— Есть для тебя дело. Большое. Последнее. — Гуннар говорил чётко, с лёгким акцентом. — Доставить пакет. Всё, как ты любишь.

— Почему последнее? — Пустоброд позволил себе натянуто улыбнуться.

Гуннар хмыкнул:

— Потому что за него я отвалю столько, что сможешь уйти на покой. Поселишься хоть на востоке, хоть в Канаде. Или в Мексику подашься — что там от неё осталось. А лучше здесь. Под моей защитой. Мне верные люди не помешают, даже на пенсии.

— Мне не нужна защита.

— Ага. — Гуннар хрюкнул и разлил остатки виски. — Как скажешь.

— Что за пакет?

— Это неважно, — помотал головой Гуннар. — Важно — куда и кому.

— И куда же?

— В Харбор.

— Куда?!

— Харбор, — с расстановкой повторил Гуннар. — Доставишь пакет и вернёшься. Взамен получишь…

Он назвал сумму. В серебряных долларах. Такую, что можно купить Великое озеро и основать там новый город.

— Это больше тысячи миль. На юг, — тихо сказал Пустоброд.

— Я знаю, — кивнул Гуннар. — За это и плачу. А что касается юга… Чего это ты его так боишься?

Пустоброд промолчал. Он понял, что про юг брякнул зря.

— Передашь пакет Чифу. Это у них главный, — принял молчание за согласие Гуннар. — Надо будет дождаться ответа — дождёшься. И доставишь сюда. Нос не совать. Не болтать. Вопросов не задавать. Сделаешь всё быстро — получишь бонус. А ты сделаешь. Больше некому.

— Мне нужны будут деньги. Документы. До Харбора можно только по шоссе. Через Пустошь не вариант.

— Даже тебе? — прищурился Гуннар. — Что же ты за пустоброд такой, если в Пустошь сойти боишься? Мне бы лучше, чтобы ты мимо шоссе топал. Подальше от любопытных.

— Мимо шоссе — это побережье. Фриско, Санта-Барбара, где режут за ботинки. А ещё Лос-Анджелес. Рассказать про Лос-Анджелес?

— А то я не знаю. — Гуннар вынул из куртки бумажный конверт. — Тут хватит, чтобы арендовать свой караван. Но не советую, привлечёт внимание. Впрочем, решай сам. Я в твои дела не лезу.

Пустоброд принял конверт. Машинально пересчитал: старые, довоенные доллары, несколько серебряных монет. Тут хватит. До Харбора и обратно раза три сходить.

— Я согласен.

— Вот и ладушки.

Гуннар протянул Пустоброду широкую лапищу. Задержал, сжал на мгновение руку.

— И не вздумай дурить, сынок, — тихо сказал он. — Найду везде, не спрячешься. А прятаться тебе негде, я знаю. Так что буду ждать.

Пустоброд выдержал тяжёлый взгляд. Кивнул молча. Гуннар выпустил его руку и улыбнулся.

— Пойдёшь прямо сейчас, домой не возвращайся. К утру тебя в городе быть не должно.

На стол лёг пакет, плотно замотанный коричневым скотчем. Пустоброд взял его. Подержал на весу. Тяжёленький.

В углу, под скотчем, тускло блестела сургучная печать. Якорь и волна. Герб Бэй-Сити. Чуть ниже выбит номер: 0914.

Пустоброд поднял на Гуннара удивлённый взгляд.

— Откуда?

— Не твоё дело, — отрезал Гуннар. Самодовольно отрезал. И было, отчего.

С такой печатью не досмотрят: официальная корреспонденция. Можно проверить по реестру, запросить подтверждение по радио. Да никто и не будет. Дураков нет — такое подделывать.

Но главное даже не это. Торсен, сукин сын, всё рассчитал. А Пустоброд ещё удивлялся, чего его гоняют по мэрским поручениям. Депеши, запросы, ерунда всякая. Оказывается — не ерунда. Приучал. Чтобы привыкли: ходит человек по делам города, ничего особенного. И если стукнет кто конкурентам — а им рано или поздно стукнут, — ну, опять Пустоброд с пакетом, обычное дело. А что в пакете — поди разбери. Разве что мэра допрашивать.

— Спасибо, что напоил на дорожку.

— Ничего. В пути развеется, — хохотнул Гуннар. — А теперь брысь. Одна нога здесь, другая там. И через пару месяцев жду с новостями.

Когда Пустоброд вышел, то первым делом забрал у Марти кольт. Пересчитал патроны, сунул оружие в кобуру. Проныра хотел что-то сказать, но Пустоброд сверкнул глазами, и Марти тут же куда-то растворился.

Форт-Хилл, стоянка караванщиков. До него часов двадцать пехом. По бывшему Федеральному-101 на юг, потом по Двадцать второму на восток. Но по шоссе лучше не идти. Легенда — для чужих, а здесь все свои. Увидят ночью на шоссе — языки зачешутся. Так что первые миль двадцать, до Бер-Крик, придётся продираться через леса. А дальше уже можно светить физиономией.

Всё это он додумывал машинально, уже сворачивая к тайнику. За ним не следили — своё дело Пустоброд знал крепко. Да и не будет сейчас никто следить. Гуннар голову оторвёт.

Гуннар… Аккуратно разбирая кирпичи, Пустоброд снова и снова проигрывал в голове разговор. Пакет. Посылка. Вернуться и доложить.

Заплатит Гуннар или нет? Другой бы точно кинул. Проще прикопать курьера где-нибудь в Пустоши, чем отваливать жирный кусок, да ещё серебром. Но Гуннар — не другой. И дело тут явно непростое.

Под кирпичами показалась крышка деревянного ящика. Внутри лежал армейский рюкзак. На вид неказистый, потёртый. Но таких сейчас не найти.

Пустоброд достал рюкзак. Открыл, проверил пожитки. Консервы, галеты, фляги — по пути надо наполнить и напиться, чистая вода в Пустоши роскошь. Пенициллин с востока, срок ещё вроде не вышел. Коробок спичек, бинты, иголка с ниткой. Немного довоенных стимуляторов, если придётся отрываться от погони.

Но было в рюкзаке ещё кое-что. Обтекаемое, чёрное, с удобной рукоятью и выбитой на корпусе гравировкой. И спрятанное хорошо: в тайнике, под двойным дном.

Тайник — работа мастера, кучу денег стоил. Швы не видно, толщину не прощупать. За пятнадцать лет ни один досмотрщик не нашёл. Да и не искали особо: по местным маршрутам стража не зверствует. Проверят документы, глянут на оружие — и машут рукой. Рыться в чужих вещах — это работать. А работать никому не охота.

Вроде, всё. Можно идти. За домом Гуннар обещал присмотреть. А по возвращении можно купить новый, у озера. Подальше от города и от людей.

Пустоброд усмехнулся таким мыслям. Старость — не радость, это точно. А с другой стороны, идти ведь и правда больше некуда. Разве что в Мексику бежать, или в Канаду. Но как бежать в Канаду, когда здесь могила отца? И где-то на юге — брат. Пусть дурной, заплутавший. Но брат. Семья. Единственная, что у Пустоброда осталась.

Пустоброд резко застегнул рюкзак. Взвалил на лопатки привычную тяжесть, проверил, подтянул лямки. Ничего не бренчит, не звенит. Всё готово к походу. Длиной в тысячу миль.

Давненько он так далеко не забирался. Последние пару лет всё больше шарил по окрестностям, выискивая для Гуннара довоенные диковинки. Последний заказ вообще удивил: надо было найти карты побережья. Течения, глубины, всё, что можно. Пришлось тащиться в Асторию, рыться в руинах лоцманской станции. И в Портленде полазить, точнее в том, что от него осталось. Мрачное там место, хуже Фриско. Зато в руинах порта сыскалось недостающее.

Двадцать часов. Леса. Днём — жара, ночью — сырая, пробирающая до костей промозглость. Дальше, правда, должно быть полегче — если сложится с попутными караванами.

Старость. Полегче захотелось. Пустоброд тряхнул головой, выпятил немного челюсть. Он всегда шёл трудностям навстречу. Даже уходя всё дальше и дальше на север.

Обманет Гуннар или нет — плевать. Даже если обманет — ну, значит, отмучился. Что ему, Пустоброду в этом мире искать? На что надеяться? А сейчас… сейчас важно сделать первый шаг. Пройти дорогу до конца. И неважно, что будет потом.

Пустоброд вздохнул. Снова проверил лямки. Посмотрел прощальным взглядом на всё так же спящий город. И зашагал узкими улочками к южным воротам.

Глава 2

Глава 2 — Дорога на юг

До Форт-Хилла он добрался без приключений, если не считать беженцев в Бер-Крик. Грязные, оборванные, Пустоброд думал — южане, а оказалось, что аж с Манхэттена. Что у них случилось, Пустоброд так и не понял. То ли война, то ли мор. На востоке, если крупные города не считать, хреново. Вот и снялись всей деревней, подались куда глаза глядят. Одна только проблема: заняты давно места. А пришлые не нужны никому, одни проблемы от пришлых. Шериф им так и сказал: мол, в Канаду идите. Там места полно, селись — не хочу. Только в Канаду никому неохота. Холодно там, и людей почти не осталось. Потому и прутся все на запад. Будто им мёдом намазано.

Пустоброд не стал с ними общаться — протиснулся к колодцу, наполнил флягу. Какой-то мужик преградил дорогу, заговорил: быстро, отрывисто. Изо рта у него воняло, как из помойки. Пустоброд отодвинул его в сторону и молча двинулся дальше. Не его проблема. Пускай шериф разбирается.

Нужный караван обнаружился на удивление быстро. Прямёхонько до Салема, без остановок. Кони крепкие, молодые. Повозки всего две. Охрана: пара парней с ружьями и ещё один постарше с ржавым автоматом. Немного, но для севера нормально. Южнее такую охрану на смех поднимут.

Хозяин каравана, сухой жилистый дядька по имени Бен, оглядел Пустоброда с ног до головы. Задержался взглядом на кольте. На плаще.

— До Салема, говоришь?

— До Салема.

— Серебром?

Пустоброд молча выложил пару монет. Бен взял их, кивнул. Вопросов больше не было.

— Вон на той поедешь. — Он указал на заднюю повозку: крытый латаным брезентом фургон на скрипучих деревянных колёсах.

— Сколько ехать?

— Дня два-три. Сегодня до Уилламины, заночуем там. Завтра через Даллас до Салема. Если без приключений.

— А что, случаются приключения?

Бен вздохнул. Понизил голос.

— Всякое бывает. Пошаливают. Говорят, это пришлые. Так что как повезёт.

— Мне надо в Салем, — твёрдо сказал Пустоброд. — Безо всяких «как повезёт». Если надо — помогу отбиться, но тогда с тебя скидка. А не согласен — гони назад монеты.

— Ладно, ладно, — вскинул руки Бен. — Будет тебе Салем. Это я так…

Он ещё раз оглядел Пустоброда. Уже по-другому — с уважением. И ушёл куда-то по своим делам.

Пустоброд забрался в фургон сразу. Нечего светиться, даже здесь. Знакомых рож он, правда, не видел. Но это не значит, что в Форт-Хилл не занесло из Бэй-Сити кого-то из любопытных.

В фургоне уже сидели двое: баба средних лет с корзиной и тощий парень, похожий на мелкого торговца. Остальное место занимали мешки и ящики. Пахло солёной рыбой и чем-то кислым.

Пустоброд кивнул попутчикам, устроился в углу. Разговаривать не хотелось.

Тронулись чуть позже. Зацокали копыта, заскрипели по камням колёса. Вздохнув, баба вытащила из корзины завёрнутый в промасленную бумагу сэндвич. Парень достал пару очищенных яиц.

— Угощайтесь, — нехотя предложил он.

Пустоброд покачал головой. Он был не голоден, да даже если бы и был… Брать еду у случайных попутчиков — надо быть идиотом. Особенно если ты курьер с посылкой. Особенно с такой.

Мысли крутились вокруг загадочного пакета. Открывать его, конечно, никто не собирается. Но ведь и думать про содержимое не запрещено. Тем более когда скучно и нечего делать.

Считается, что курьеры не задают вопросов. Пустоброд и не задавал, просто любил поупражнять мозги. Это полезно: и для мозгов, и для шкуры. Иные посылки ведут прямо в могилу, и примеров на своём веку он видел предостаточно.

Что он везёт в Харбор? Не наркоту же. За наркоту там вешают. И на севере вешают. Много курьеров на том погорело, особенно тех, кто не задавал вопросов. А Пустоброд задавал. И сейчас задаёт. Такая привычка. Неявно связанная с долголетием.

Он перевернулся на другой бок, лицом к стенке. Сощурился, сосредоточенно размышляя.

Пакет предназначен самому Чифу, главе городского совета. Потом должен последовать ответ, из чего вытекает, что в пакете какое-то послание. Какое? Чёрт его знает. Возможно, деньги. Или драгоценности. За это голову не снимут. Но и не погладят, если что-то пойдёт не так.

Бред. Зачем Чифу деньги? Харбор сам кому хочешь ссудить может, торговля с Мексикой идёт будь здоров. Нет, тут что-то другое. Что-то важное. Достаточно важное, чтобы вызвать к себе среди ночи. И, кстати, почему среди ночи? От кого прятался всемогущий Гуннар в ржавом сарае на окраине доков?

Пустоброд нахмурился, закусил губу. Что-то большое затеял господин Торсен. Потому и скрывался: не иначе, от глаз конкурентов. Потому и приблизил к себе опытного «стрея»: бродягу, излазившего Пустошь вдоль и поперёк. А затем отправил к тигру в пасть, а точнее — в Портленд за картами.

Карты. На черта ему карты? В Портленде почитай с самой Войны не живут. Даже в Канаде живут: вдоль южной границы. А в Портленде — нет. Потому что дурные слухи про него ходят. И люди пропадают. Пустоброд и сам, когда там шарился, чуял спиной чей-то взгляд. Следили за ним. Ненавязчиво, но внимательно. Кто — чёрт его знает, он так и не понял. Но спал на всякий случай только хорошо заперевшись: в заброшенных, пропахших пылью домах на сохранившихся окраинах. А ведь там ещё и радиация, нехилая. Пятьдесят лет прошло, а она толком не ушла.

За тот поход он выкатил Гуннару внушительный счёт — и это плюсом к зарплате. Был уверен, что Торсен его пошлёт. Но он не послал — оплатил, как миленький. И даже на чай оставил.

А были и другие походы, за довоенными побрякушками и золотом. Где искать, иногда подсказывал Торсен. Часто — нет. И тогда приходилось искать самому, в чём Пустоброд был мастер. Он искал. И находил. То, чего другие найти не могли. Например, старые книги. Журналы. Оружие. Ещё — кое-как действующие лекарства.

Много по Пустоши припрятано на чёрный день. И вот день тот настал, и даже прошёл, а ценности так и остались в земле. Некому их выкопать, некому вспомнить: истлели давно хозяева. А дети их, если остались, дай бог, чтобы умели читать. Да что читать? Друг друга не едят — и ладно.

Так зачем, всё же, Торсену карты? И не лежат ли они, часом, в посылке? Как часть некоего заманчивого предложения. Несомого в Харбор одним не очень далёким курьером.

Пустоброд похолодел. Сглотнул. Вспомнил снова увесистый пакет. Прикинул.

Если там лежат карты, то там может лежать и золото. Как аванс. Демонстрация доброй воли. У Торсена есть чем торговать, но нет флота. А у Харбора он есть: надёжные ещё, довоенные корабли, которые вполне могут дойти вдоль берега до Бэй-Сити. И тогда Торсен срывает куш, подминает под себя доки и весь город. Да что город — он и окрестности подомнёт, вплоть до Салема. Торговля с Харбором — это же мечта! А других нормальных доков на побережье не сыскать.

А ведь есть ещё Край. «Викинги». Север Канады, Аляска: свирепые, холодные места. Но есть там и плюсы. Много плюсов. Нефть, золото, рыба, лес. Про то, правда, только слухи ходят, на юг эти ребята почти не спускаются. Может, и правильно. Только вот с помощью Харбора Торсен может дотянуться и до них.

Пустоброд не удержался и тихонько присвистнул. Серьёзная заварилась каша, а он, выходит, в самой гуще. И если всё так, то его могут искать. И тогда нужно быстрее добраться до Харбора. И постараться вернуться оттуда живым.

Может, конечно, ерунда. Фантазия. Только отчего Торсен отправил именно его? А не передал пакет с надёжным караваном? И потом, есть ведь радио. Плохонькое, хрипящее, но есть. Короткое сообщение можно передать, не из Бэй-Сити, так из Салема. Можно, но… нельзя. И значит Пустоброд всё понял верно.

Есть в происходящем, впрочем, и хорошее. Когда такие масштабы, Торсен точно не будет мелочиться. Заплатит, как и обещал. А если всё пойдёт хорошо, даже пристроит к новому делу. Почему бы и нет? Пустоброд его ни разу не подводил. А надёжных людей нынче мало. Не на Марти же Проныру, в самом деле, полагаться!

Копыта лошадей зацокали по растрескавшемуся асфальту. Двадцать вторая, старая Орегонская трасса. Теперь по ней до Уилламины. И в Даллас придётся заглянуть — там, вроде, в Войну не долбануло. Скукотища, конечно. Но что делать. Всё лучше, чем тащиться пешком.

Пустоброд вынул флягу. Отхлебнул. Затем подложил под голову рюкзак: хитро, чтобы если потянут, сразу вскочить. Закрыл глаза. Вспомнил ещё раз Гуннара. И заснул.

Он проснулся уже под вечер, когда караван не спеша втягивался на стоянку. Мимо проплыла деревянная вывеска на двух почерневших от времени столбах. Красные буквы на тёмном фоне выцвели и облупились: «Willamina High School». И ниже, помельче: «Elementary Complex».

Старшая и младшая школы. Тогда, до Войны, детей учили долго — лет десять, а то и больше. Читать, писать, считать. Историю, географию. Всякую ерунду, которая теперь никому не нужна. Впрочем, читать и считать по-прежнему полезно. Особенно считать. Особенно деньги.

Фургон выкатил на старую парковку — широкую асфальтовую площадку, всю в трещинах и выбоинах. Кое-где асфальт провалился, обнажив песок и щебень. Пророс травой и упрямыми кустиками.

Выцветшая жёлтая разметка ещё угадывалась — ровные линии, когда-то отмечавшие места для машин. Теперь вместо машин стояли телеги и фургоны, а между ними бродили расседланные лошади.

Пустоброд выбрался наружу, разминая затёкшую шею. Огляделся.

Школа была длинная, приземистая, из тёмно-красного кирпича. Широкие окна забиты где досками, где листами ржавой жести. Крыша местами просела. Но место обжитое: у входа дымила полевая кухня, сновали люди — не то охранники, не то местные.

— Располагайся, — подошёл к нему Бен. — Можешь ночевать в фургоне, или в школе, если места есть. Двадцать центов за ночь, приличная койка. Правда, говорят, клопы покусывают.

— Нет уж, я лучше здесь.

Клопов Пустоброд не боялся. Вот клещей, особенно крестовиков — боялся, потому как заразу разносят. Чужих глаз, опять же, опасался. А клопы… Да что клопы? Безобидные, в общем, создания.

Баба с корзиной куда-то запропастилась. Видать, сюда и ехала. Бен уже отошёл и толковал о чём-то с местными. Тощий паренёк помогал выгружать из фургонов ящики. Снова запахло рыбой.

Пустоброд отошёл чуть в сторонку. Достал галету, медленно разжевал. Осмотрелся.

В Уилламине он не был ещё ни разу. В местах этих — да, а с Уилламиной как-то не срослось. Впрочем, много он не потерял. Типичная дыра, на которую жалко тратить боеголовку. До Войны, говорят, была побольше Бэй-Сити. Но то до Войны. Сейчас Бэй-Сити разросся, отстроился. А здесь словно ничего и не изменилось.

Заморосил лёгкий дождик, зашуршал по крышам фургонов. Одна из лошадок повела ухом и фыркнула. А люди даже ухом не повели.

Лет двадцать назад они бы забегали. Фоллаут, мать его. Радиоактивные осадки. Красивое слово для дряни, которая сыпалась с неба и убивала медленно, но верно. Сейчас другое дело. Полвека прошло — вся гадость давно в земле. Теперь не боятся радиации. Теперь боятся друг друга.

Стемнело. Тут и там зажглись костры, потянуло дымком и чем-то жареным. Экономные караванщики не хотели платить за постой в бывшей школе. Да и пассажиры тоже всё больше остались на парковке. Парковка… странное слово, оставшееся в далёком прошлом. Но даже сейчас вокруг виднелись ржавые остовы машин, аккуратно растащенные по краям. Чьи они, интересно, были? Почему остались здесь? Теперь уже не узнать. Полвека назад в Уилламине прозвенел последний звонок. А спустя три коротких страшных дня мир замер навсегда.

Бен тоже развёл костёр. Сказал что-то тощему, сел на картонку, грея руки над огнём. Тощий опустился рядом и вопросительно посмотрел на Пустоброда. Тот вздохнул: надо идти.

Знаменитое караванное гостеприимство. Можешь молчать, можешь спать в углу, но хоть раз покажись у общего костра. Поздоровайся. Дай на себя посмотреть. Иначе — Loss of trust, как говорили когда-то. Потеря доверия. А без доверия в пути туго.

Пустоброд подошёл, кивнул. Сел на перевёрнутый ящик. Бен протянул ему жестяную кружку — пахнуло травяным отваром, горьковатым, горячим. Пустоброд отхлебнул. Кивнул ещё раз — в благодарность.

— Далеко едешь? — спросил тощий. Голос у него был неожиданно густой и басовитый.

— В Салем.

— А дальше?

— Дальше видно будет.

Тощий хмыкнул, но допытываться не стал: не принято. Бен подбросил в костёр щепок. Отпил из дымящейся кружки.

— Слыхал, на юге неспокойно, — сказал наконец он. — Ребята из Юджина рассказывали. Говорят, Койоты зашевелились.

— Они всегда шевелятся, — пожал плечами тощий. — Это ж Койоты.

— Не, тут другое. — Бен понизил голос. — Ходят слухи, они куда-то собираются.

— Куда собираются? — спросил Пустоброд.

Бен пожал плечами:

— А хрен их знает. Может, к нам, может, в Техас. У них с техасскими счёты. Те им не раз харю кровили.

— Брешут, поди, — отмахнулся тощий. — Какой «к нам»? Слишком далеко.

— Может, и брешут, — согласился Пустоброд. — Может быть…

— Озверели они совсем, — буркнул Бен. — Посёлки жгут, людей угоняют. Истинно койоты. Не люди. Рейдеры.

— А ты больше слушай, что другие мелют, — проворчал Пустоброд.

— Люди же говорят…

— Люди и про голос с востока говорят. И про Проводника болтают, что в прошлое уводит. Тоже верить будешь? Или головой сначала подумаешь?

— Ты ещё скажи, что Бункерных нет, — прищурился тощий.

— Конечно, нет, — отмахнулся Пустоброд. — А даже если были, то давно передохли. Пятьдесят лет прошло, парни. Где они, ваши Бункерные?

— Даже если сдохли, надо их раскопать, — с внезапной злостью сказал Бен. — И в Пустоши побросать, чтобы койоты жрали. Дерьма куски. Отсиделись. — Он сплюнул. — Пока мы тут горели и за кусок хлеба грызлись.

— Не любишь их, я смотрю. — Пустоброд усмехнулся. Отхлебнул из кружки.

— А кто их любит? — вмешался тощий. — Тут даже не в том дело, что попрятались. А только несправедливо это. Что те, кто мир спалил, за это не ответили. Другие за них ответили. Те, кто ни при чём.

— Справедливо, несправедливо, — покачал головой Пустоброд. — В Пустоши кто сильнее, тот и прав. Всегда так было. И будет.

— Всегда… — вздохнул Бен. — Может, и всегда. Только знаешь, чего не пойму? Ведь не хотели же люди той войны. Я точно знаю, мне отец рассказывал. Были, конечно, психи. Но психи всегда есть. А люди не хотели, ни у нас, ни у них. Протестовали, в самоволку сбегали, иные в тюрьму даже шли. А война всё равно случилась. Как так вышло?

Пустоброд помолчал. Отхлебнул остывший отвар.

— А так и вышло, — сказал он наконец. — Люди — они по отдельности, может, и ничего. А вместе — стадо. Куда погонят, туда и бегут. Кто громче крикнет, за тем и идут. А потом удивляются, что всё в тартарары полетело.

— Мрачно как-то, — поёжился тощий.

— А ты веселья хотел? — Пустоброд поставил кружку на асфальт. — Возьми хоть рейдеров. Думаешь, они с рождения звери? Да нет. Обычные были люди. Голодные, злые, напуганные. А потом пришёл кто-то и сказал: вот добыча, бей-хватай. И всё. Нет больше людей. И до войны так было. И сразу после. — Он пристально взглянул на караванщика. — Отец тебе не рассказывал, Бен?

— Он всякое рассказывал, — тихо ответил Бен. — А только не все люди зверьё. Были те, кто за банку консервов кишки выпускал. А были и те, кто последнее отдавал. У нас, когда еда кончилась — сосед поделился. Вот так пришёл — и пол-ящика тушёнки отдал. Дядя Сэм. Смешно, да? Дядя Сэм… — Бен сглотнул. — Он людей собрать хотел. Не как у других, все под одним. А чтобы сообща. Помогать, делиться…

— …а потом его убили, — тихо закончил Пустоброд. — Свои же. Так?

Караванщик кивнул.

— Почти. Он в соседний посёлок пошёл. Договариваться хотел, чтобы вместе держаться. — Бен помолчал, вздохнул. — Там его и убили. А через неделю к нам пришли. С оружием.

— И что община?

— Стояли. — Бен сглотнул. — До конца стояли. Людьми умерли, не на коленях.

— А ты?

— А я совсем мелким был. Отец нас с матерью вывел. Ночью, через овраг. — Бен смотрел в огонь, не мигая. — И ещё двоих детей забрал. Соседских. Они теперь мои брат и сестра. Названые.

В сердце кольнуло, но Пустоброд не подал виду.

— Отец мог остаться, — продолжал Бен. — Драться. Но тогда бы нас всех…

— Не осуждаешь его? — тихо спросил тощий.

— Нет. — Бен покачал головой. — Он детей спасал. Это тоже выбор.

Повисло неловкое молчание. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сырой воздух. В тёмном небе россыпью горели звёзды. Промелькнула яркая чёрточка: может, метеорит, или старый спутник. Они и сейчас там болтаются. Шлют сигналы. Не понимая, почему с поверхности больше не отвечают. А кто им ответит? Когда не все уже знают, что такое космос.

— Ладно, — Пустоброд встряхнулся. — Давайте жрать, что ли? Я угощаю.

— Ну уж нет, — покачал головой Бен. — Сегодня угощаю я. Надо помянуть дядю Сэма. У него сегодня День рождения.

***

У деревянных, обитых железом ворот Салема столпились несколько караванов. Досмотр, бумаги, «предъявите». Пустоброд терпеливо ждал. Подошла его очередь, досмотрщик полез было в сумку — и замер. Увидел печать. Толкнул рюкзак обратно.

— Проходите.

Даже на оружие не взглянул. Официальная корреспонденция, особое поручение — к таким и отношение другое. Молодец Гуннар. Спрятал на виду у всех, да ещё и пропуск выписал. Знал ведь, шельма, что через Пустошь до Харбора не дойдёшь.

Караван на юг тоже нашёлся быстро — Салем немаленький, торговля идёт бойко. Хозяин, пузатый мужик с рыжей бородой, оглядел Пустоброда и кивнул.

— До Сакраменто? Ладно. Выходим завтра на рассвете. Южные ворота.

— Почему не сегодня?

— А пропуск у тебя есть? — Рыжий хмыкнул. — Даже транзитным теперь бумажка нужна. Особое положение.

— Это ещё с чего?

— А хрен их знает. — Рыжий пожал плечами. — Говорят, на юге неспокойно. То ли рейдеры шалят, то ли ещё что. Комендант перестраховывается. — Он сплюнул. — Короче, топай в комендатуру, третий кабинет. Там оформят. Только очередь с утра займи, а то до вечера просидишь.

В комендатуре и правда была очередь — длинная, унылая. Пустоброд тоже приуныл. Но тут к нему подскочил шустрый парень в чистенькой рубашке.

— Срочно надо, да? Могу помочь. Услуги оформления, всё официально. Десять долларов — и через полчаса заберёте.

— Официально, значит?

— Абсолютно. — Парень и глазом не моргнул. — Мы с комендатурой работаем. Партнёры.

Партнёры… Вот за это он Салем и не любил. Воруешь — так воруй. Или порядок наводи. А когда ни так, ни эдак… Впрочем, чего ещё ждать от нацгвардии? Отец про них рассказывал. Вояки недоделанные.

Хотя, если честно, тогда они город удержали. Пока другие разбегались, эти собрались, окопались, порядок навели. Многие выжили только благодаря им. Но то было тогда. А сейчас у власти их дети и внуки. Которые сами ни черта не держали и не заслужили.

Развели полицейщину: патрули на каждом углу, пропуска, доносы. Зеков бывших из местной тюрьмы понабрали — людей-то не хватало. Вот и вышла помесь ужа и ежа. Тьфу!

Пустоброд отсчитал деньги. Через двадцать минут ему вынесли пропуск — настоящий, с печатью и подписью. Всё чинно. Всё благопристойно.

Салем.

А ведь со стороны посмотреть — город как город. Улицы метут, патрули ходят. Правила строгие: за насилие, кроме мелких драк — расстрел на площади. Комендант речи толкает: про закон, порядок, про светлое будущее. Соседние посёлки под себя подмял, и дальше тянется — амбиции у него, видишь ли. Новое государство строит.

Только вот фундамент гнилой. Сверху красиво, а копни — труха. Сынок торгует пропусками. Начальник стражи крышует бордель. Судья берёт взятки. И все молчат. Потому что так заведено. Потому что «партнёры».

А Пустошь такого не прощает. Она вообще вранья не любит. Рано или поздно — треснет. И посыплется. Пустоброд это видел не раз: крепкие вроде городки, с амбициями и планами. А потом приходят рейдеры, или мор, или просто голодный год — и оказывается, что стоять-то не на чем. Что те, кто должен защищать, драпают первыми. Или продают своих за пропуск на выход.

Впрочем, не его это дело. Он тут проездом. А Салем — да гори он огнём. Людей только жалко. Тех, что не судьи и не начальники.

До Сакраменто добрались за четыре дня. Шли по Континентальной-5 — бывшей Пятой межштатной, которую незадолго до Войны расширили и укрепили. Бетонное покрытие вместо асфальта, усиленные мосты, широкие обочины. К Войне готовились, ясен пень. Тогда все к ней готовились.

Зато дорога до сих пор держится. Кое-где просела, кое-где заросла. В паре мест зияют старые воронки — объезжают по обочине, по грунтовке. В мосты, слава богу, не попали, так что идти можно. И идут — ещё как. Чем дальше на юг, тем больше караванов. Одни тянутся по Пятой к Харбору — рыба, соль, мексиканские товары. Другие сворачивают на «Восьмёрку», на восток: там зерно и патроны. И вода. На юге без привозной никак — немало источников до сих пор фонят. Воду берут из Колорадо, она чистая, с гор. Набирают в цистерны, везут через пустыню. Дорого, долго, но выбора нет. Акведуки разнесло первыми же ударами.

В Юме Восьмая Континентальная упирается в Переправу, а на Переправе сидят Койоты. Дань берут со всех — и ничего, платят. Потому что иначе никак. Иначе западу крышка. Впрочем, Койоты не злобствуют и берега видят. Живи и дай жить другим. Как-то так.

После Салема переночевали в Реддинге. Городок маленький, но крепкий. Живут охотой и тем, что с караванов капает. Люди неразговорчивые, себе на уме. Пустоброд таких понимал.

Проехали Ред-Блафф, объехали стороной Чико. Там когда-то был университет — большой, богатый. Сейчас в корпусах живут одичалые. Не такие, как под Фриско, но лучше не соваться. И держать оружие наготове. Что Пустоброд и сделал.

Он ехал в хвосте каравана и всё больше помалкивал. Смотрел, слушал. Чем больше попутчиков, тем больше новостей. И тем проще затеряться.

Снова говорили про Койотов. Неудивительно: чем южнее, тем больше про них говорят. Судачили, что они снова грызутся с Техасом. Что взяли пару поселений, до которых раньше не дотягивались. И даже лезут куда-то на восток.

Люди вздыхали: при Генерале такого не было. Генерал Кросс держал Койотов в узде, за беспредел расстреливал. А как умер, как сынок его, Джеремайя, на трон взошёл, так всё и покатилось. В… известном направлении.

— А что Техас? — спросил Пустоброд.

Ответили, что с Техасом всё то же. Сидят на остатках нефтяных полей, гоняют рабов. Богатеют. Если бы не Койоты, давно пошли бы на запад. И слава богу, что не пошли. У них ведь как? Город сдался — ладно, живи. Будешь подданным, будешь платить, но живи. А если с боем — то всё. Всех в рабство, без разговоров. И неважно, что лично ты думал. Мэр твой гордый что-то решил, а тебе потом кирку в зубы — и в шахту. Вот и вся лотерея. Играть в которую не хочется.

Колокола услышали ещё за милю. Тяжёлые, мерные удары плыли над дорогой, над полями, над выжженными холмами на западе. Чуть позже показались стены: высоченные, из кирпичей и бетона, с разбросанными тут и там пулемётными гнёздами. Над массивными, не чета салемским, воротами колыхался флаг: тёмно-синий, с белым крестом во всё полотнище.

— О, — сказал возница. — Сакраменто, господа.

Рыжий караванщик, ехавший рядом, сплюнул.

— Началось. — Он поймал взгляд Пустоброда. — Бывал тут?

— Нет. Я всё больше на севере.

— Тогда держись. Скучнее места на всей Пятёрке нет. — Рыжий понизил голос. — Ни выпить нормально, ни… — Он махнул рукой. — Да вон, сам посмотри.

Здесь тоже стояла очередь. Досматривали всех — неторопливо, тщательно. Молодые ребята в одинаковой одежде: серые рубашки, тёмные штаны, ружья и автоматы. У девушек — тоже пистолеты и ружья. И платки на головах. Все чистые, опрятные. И одинаковые, как близнецы.

— Оружие?

— Кольт. — Пустоброд откинул полу плаща, показал кобуру.

Парень кивнул. Записал что-то в тетрадь. Не отобрал — и на том спасибо.

— Что в рюкзаке?

— Личные вещи. Еда, одежда.

— Открой.

Пустоброд открыл. Предъявил рюкзак к досмотру. Парень порылся и кивнул. Тайник он, само собой, не заметил.

— Цель визита?

— Транзит. На юг.

— Караван отходит послезавтра на рассвете. — Парень говорил ровно, без выражения. — Гостевой квартал — по главной улице, второй поворот направо. Правила знаете?

— Нет.

— Узнаете, — сказал парень. — Проезжайте на площадь. Стоянка там. Храни вас Бог.

На площади перед бывшим Капитолием — теперь над ним висел огромный деревянный крест — толпились караванщики. Стояли кучкой, переминались с ноги на ногу. Ждали чего-то.

— Это ещё что? — спросил Пустоброд у рыжего.

— Проповедь. — Рыжий скривился. — Обязательная. Пока не отслушаешь — в город не пустят.

— Шутишь.

— Какие уж тут шутки.

На ступенях Капитолия стоял человек в чёрном. Немолодой, седой, с густой бородой. Пастор. Он ждал, пока соберутся все. Потом поднял руку — и площадь затихла. Каждому хотелось убраться отсюда побыстрее.

— Братья и сёстры, — начал громко святоша. — Вы пришли в город, который Господь уберёг от огня. Пятьдесят лет назад на нас летела смерть. И Господь отвёл её руку.

ПРО сбила, подумал Пустоброд. Или с наведением что-то. Вот и шарахнуло не по центру, а по холмам неподалёку. «Уберёг», как же. Полгорода пылью надышалось, и поминай, как звали. Но попробуй им объясни. Блаженные.

— Вы спросите: почему мы? Почему не Сан-Франциско, не Лос-Анджелес, не миллионы других? — Пастор обвёл взглядом толпу. — Я не знаю. Это не моё дело — знать замысел Божий. Моё дело — благодарить. И хранить то, что нам доверено.

Он помолчал. Толпа нетерпеливо ждала.

— Старики рассказывают, — продолжил пастор тише, — что после Трёх Дней, когда развеялся дым и люди вышли из укрытий, над городом встала радуга. Огромная, от края до края неба. Как тогда, когда Господь заключил завет с Ноем. — Он поднял руку с потрёпанной Библией. — «Не будет более истреблена всякая плоть водами потопа». И мы поняли: это знак. Господь даёт человечеству второй шанс.

Пустоброд покосился на рыжего. Тот закатил глаза, но молчал.

— Но второй шанс — это не прощение, — голос пастора окреп. — Это испытание. Старый мир погиб во грехе. Содом и Гоморра от моря до моря. Разврат, алчность, гордыня. Люди плевали в протянутую руку Божью — и Господь руку отвёл. — Он обвёл взглядом толпу. — Мы не повторим их ошибок. Здесь, в этих стенах, мы живём по заветам. Труд, семья, вера. Никакого блуда. Пьянства. Скверны. Наказание будет суровым. Запомните это.

Проповедь длилась ещё минут десять. Про одичалых за западной стеной — тех, кто отверг Бога и перестал быть людьми. Про то, что Сакраменто — светоч в темноте, последний оплот. Что каждый день — дар, и разбрасываться им грешно.

— Вы здесь ненадолго, — закончил пастор. — Но пока вы здесь — вы под нашей защитой. Уважайте это. Чтите наши законы. И вспомните Бога. Он про вас не забыл.

Толпа зашевелилась. Потянулись в город. Но кое-кто остался: задрипанного вида мужик и пара тёток в платках поверх засаленных волос. Мужик что-то тихо втолковывал пастору. Одна из тёток поцеловала святоше руку.

— Глянь, — кивнул рыжий. — Уверовали. Думают, тут молочные реки.

— А что, нет?

— Ага, щас. Первые пару лет — на стене. И в походы ходить, одичалых гонять. Потом — пахота. Тут только и знают, что пахать.

— Зато выстояли, — возразил Пустоброд. — Стена стоит. Город. Пусть верят.

— Город-то стоит, — согласился рыжий. — Зато люди падают, особенно бабы. Бабы тут знаешь, как? Рожают, пока не помрут. Пятеро, семеро. Дюжина, если повезёт. Господь велел. А надорвалась — значит, слаба верой. Удобно.

Пустоброд не ответил.

— И попробуй вякни, — добавил рыжий тише. — Что устал там, или засомневался. Сразу к святому отцу на беседу. А не одумаешься — за стену. Без ничего. Господь, мол, рассудит.

— Сам видел?

— Не. Рассказывали. — Рыжий дёрнул плечом. — Может, брешут. А может, и нет.

Пустоброд посмотрел на чисто выметенную улочку, ведущую от площади. На детей, чинно идущих за матерью — он насчитал пятерых. Дети хилые, чахлые, мать не лучше. Едят, похоже, что придётся. Зато много. Как-нибудь да вырастут.

Мимо прошёл пузатый священник. Раскланялся с мамашей — та улыбнулась беззубым ртом, — осенил детей крестным знамением. Этот явно питается лучше: физиономия аж лоснится. А разве не сказано в Писании, что делиться положено? Особенно с детьми?

— Не нам их судить, — выдавил Пустоброд, проводив священника взглядом. — Живут — и ладно.

— Да кому они нужны, — отмахнулся рыжий. — Пойдём, расслабимся чутка. Пиво тут дрянь, и больше двух кружек за вечер не наливают. Но хоть поспать дадут. Они, прикинь, клопов повывести умудрились!

***

Пустоброд ушёл из пивной раньше рыжего — хотел выспаться перед дорогой. Заодно немного пройтись, осмотреться. И проверить, не тянется ли хвост.

Он не успел пройти и ста шагов, как понял — хвост тянется. За спиной мелькнула тень, послышались и стихли чьи-то шаги. Пустоброд зашагал быстрее, свернул в узкий глухой переулок. Прислушался. Почуяв движение, обернулся.

Двое вышли спереди. Один, отрезая путь к отступлению, сзади. Вышли беззвучно, как по команде. Слаженно вышли.

Не местные. И не оборванцы с большой дороги. Эти знали, что делают. И загоняли его сюда специально.

— Стой, — негромко сказал передний. Коренастый, в тёмной куртке, с аккуратной бородкой. — Пакет. Отдай — и разойдёмся.

Пакет. Значит, нашли. Значит, легенда Гуннара дала течь. Ай-яй-яй, как нехорошо!

— Какой пакет? — Пустоброд развёл руки в стороны. — Вы меня с кем-то путаете.

— Не тяни. — Коренастый шагнул ближе, в его руке блеснул нож. — Рюкзак на землю. Медленно.

Ножи. Не пистолеты. Умные. На выстрел сбежится стража, а так…

Пустоброд потянулся к лямке. Снял рюкзак: медленно, покорно. Вытащил пакет. Показал.

Трое подошли ближе, не отрываясь, глядя на добычу. Что, ребятки? Видать, много вам пообещали.

— Лови!

Пустоброд швырнул пакет в лицо коренастому.

Тот отшатнулся, вскинул руки. Второй дёрнулся. Третий, что сзади, кинулся вперёд с ножом.

Но Пустоброд уже двигался. И нож уже был в руке — выхватил одним движением, привычным как дыхание.

Отец учил: в бою думать некогда. Тело должно помнить само. Куда бить — горло, подмышка, бедро. Как бить — коротко, без замаха. Только так можно выжить. Не защищаясь — опережая!

Он ушёл от удара, полоснул третьего по предплечью. Тот взвыл, выронил нож. Пустоброд добавил локтем в висок — готов.

Коренастый сделал выпад. Пустоброд увернулся, ткнул его под рёбра. Провернул.

Коренастый охнул, осел на колени, зажимая рану. Второй попятился. Задрожал.

— Беги, — тихо сказал Пустоброд.

Тот бросил нож и метнулся прочь, в темноту переулка. Топот затих.

Пустоброд перевёл дух. Вытер лезвие о куртку коренастого. Сел на корточки. Ткнул кулаком в рану.

— Кто послал?

Коренастый застонал, сцепив зубы. Пустоброд нажал сильнее. Из-под кулака сочилась кровь.

— Я спрашиваю, кто? Салливан? Моретти?

— Я не знаю… честно…

Пустоброд вырубил его одним ударом. Быстро обыскал лежащих. Ничего — ни документов, ни знаков. Как он и думал.

Он подобрал пакет, закинул рюкзак на плечо и быстро пошёл прочь — другим переулком, задворками. В ночлежку возвращаться нельзя. Если нашли здесь — найдут и там. Могут уже ждать.

Пустоброд петлял, пока не убедился, что хвоста нет. Потом нашёл кладбище — старое, разросшееся, у восточной стены. Ночью туда не суются: кому охота тревожить мертвецов. А если и найдут — не накажут. Могилы целы, а что прикорнул за оградой — так мало ли, устал путник.

Он сел между надгробий, привалившись спиной к холодному камню. Нож убрал, кольт положил на колени. Для ночёвки сойдёт.

С рассветом надо уходить. Прямо в Харбор. Если это дело рук Моретти, то лучше, ей-богу, через Пустошь!

Следующим утром он отправился искать себе караван. Тот, про который сказали на воротах, забраковал сразу. Лошади хилые, охрана так себе. Отчаянный хозяин, видать, на грани банкротства. А идти пятьсот миль с гаком, да ещё через гиблые места… Нет уж.

К полудню он начал жалеть о своей разборчивости. Ничего путного не находилось. Были ещё караваны — но один шёл только до Мерседа, другой отправлялся через неделю, а третий… третий просто не понравился. Чутьё. Не раз спасавшее шкуру. Иногда стоит отказаться не раздумывая. Даже если очень торопишься.

Пустоброд уже почти отчаялся, когда на площадь, рыча, въехали грузовики.

Три штуки. На ходу, без лошадей. Старые «федералы» из довоенной службы доставки. Выцветшие буквы на бортах: «Continental Federal». Ржавчина на крыльях, стёртые покрышки. Но движки урчат ровно, не чихают.

Впереди и позади — «хамви». Четыре джипа, с автоматчиками и пулемётами на крыше. Стволы лениво поводили по сторонам. Местные уважительно расступались.

Толпа смотрела жадно, как на диковинку. Грузовики — ценность несусветная, особенно такие. У многих руки чешутся, но харборские своё не сдают. Попробуй угони — рванёт так, что мокрого места не останется. Иные не верили. А Пустоброд однажды видел.

В том, что это харборские, он не сомневался. Грузовиков в этих краях ни у кого больше нет. Или почти нет. А у Харбора есть.

Ходят они с юга на север и обратно. К Койотам не суются. Что возят — лучше не спрашивать. Рыба, соль, мексиканские диковинки — это для виду. А запечатанные ящики — не твоё дело. Харбору многое прощают. Без их торговли половина Косты загнётся. Да и не пустили бы в Сакраменто вооружённый до зубов конвой, если он не оттуда.

Скрипнули тормоза, толпу обдало жаром разгорячённых моторов. Из грузовиков вышла охрана. Не местные, наёмники. Экипированы чуть вразнобой, но оружие у всех что надо. Двигаются собранно, смотрят цепко. Серьёзные ребята.

С такими можно ехать.

Пустоброд выждал, пока они припаркуются. Похоже, ненадолго — моторы не глушили, охрана не расслаблялась. Короткая стоянка, на «оправиться». Значит, действовать надо быстро.

Он подошёл к старшему — жилистому мужику с сединой в коротко стриженых волосах. Тот курил, привалившись к капоту. Окинул Пустоброда делано-ленивым взглядом. Отвернулся.

— На юг идёте?

— Попутчиков не берём. — Мужик всё так же смотрел в сторону.

— Я заплачу.

— Себе оставь. Лишние люди — лишние проблемы.

— Я не лишний. — Пустоброд откинул полу плаща, показал кольт. — И проблем не доставлю. Скорее наоборот.

Мужик хмыкнул. Заинтересовался.

— Стрей? Бродяга?

— Он самый.

— Что тут забыл?

— Пакет. К Чифу. Официалка. — Пустоброд снял рюкзак, продемонстрировал, не доставая, лежащий сверху пакет.

Мужик медлил. А Пустоброду показалось, что из толпы за ним следят. Ну же, давай! Решайся, болезный!

— Официа-алка… — Мужик затянулся, выпустил дым. — До Харбора — шестьдесят баксов. Или двадцать серебром. Жратва своя, место в кузове. В груз не лезть. Отстанешь — ждать не будем.

— Идёт.

— Выходим через десять минут. — Мужик протянул руку. — Коннор.

— Эрик.

Рукопожатие было коротким и крепким. Спустя ровно десять минут Пустоброд выехал из Сакраменто под завистливые взгляды зевак.

Глава 3

Глава 3 — Хоуп

Возле Сан-Франциско их и подловили. Пустоброд дремал в кузове, привалившись к ящикам, когда грузовик резко затормозил. Пустоброда швырнуло вперёд, он едва успел выставить руки. Врезался в металлическую стенку фургона. Выматерился крепко.

Снаружи послышались крики. Потом выстрелы — короткими, злыми очередями. Дробно стучал пулемёт. В кузов что-то гулко ударило. Пустоброд выхватил кольт. Рванулся к двери, попытался открыть. Не хватало ещё сдохнуть взаперти!

Раздался чей-то вой. В кузов снова что-то прилетело. Грохнуло ещё несколько выстрелов, затем дверь заскрежетала и распахнулась. В проёме стоял Коннор с автоматом наперевес.

— Вылезай! Помоги!

Пустоброд выпрыгнул из кузова. Пригнулся, метнулся в сторону, под прикрытие колеса. Глянул вперёд. Скрипнул зубами.

На дороге лежало дерево. Не упавшее — аккуратно положенное. Ветки обрублены, ствол здоровый, сразу не оттащишь. Засада. Классика.

Поумнели.

Из зарослей по обочинам тем временем лезли фигуры. Много. Прямо до чёрта.

Одичалые. Грязные, оборванные, размалёванные белыми и красными полосами. Полулюди. Звери. Дети нового, прекрасного мира.

Пустоброд видел их и раньше. Обычно — издалека. Живут стаями, жрут что попало. И друг друга жрут, когда голодно. Трусливые твари. На конвои не суются. Эти — сунулись. Рискнули. Видать, совсем во Фриско жрать нечего.

Кто-то свистнул — громко, заливисто. Одичалые заулюлюкали и рванулись вперёд. С палками, с камнями, с заточенными кусками арматуры. Психи. Крысы. Дьявол их всех задери!

Охрана открыла огонь. Застучали автоматы, захлопали пистолеты. Одичалые падали, но лезли. Через трупы, по трупам. Лица пустые, глаза мёртвые. Не боятся. А чего им, с такой-то житухой, бояться?

Рядом с Пустобродом охранник вскинул автомат, дал очередь — и вдруг захрипел, хватаясь за шею. Из его горла торчала стрела. Наконечник из зелёного бутылочного стекла прошёл насквозь.

Парень осел. Выпустил автомат. Недолго думая, Пустоброд схватил оружие и передёрнул затвор. Он не сдохнет здесь, на этой грёбаной трассе, от рук каких-то вонючих дикарей. Он доставит пакет. Вернётся к Гуннару. И купит, мать его, тот самый домик у озера!

Он стрелял одиночными, как учили. Как вбивал в него отец — там, в пустыне. Экономь патроны, но и не жалей. Один выстрел — один труп. И начнёт он, пожалуй, с того урода с луком.

Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Бой длился минуты три. Потом одичалые отхлынули — так же внезапно, как появились. Растворились в зарослях, оставив на асфальте тела. Свои и чужие.

Тишина. Только звенит в ушах, да плывёт над асфальтом кисловатая пороховая гарь.

Пустоброд опустил автомат. Выдохнул. Поставил на предохранитель — машинально. Утёр со лба пот.

— Эй!

Он обернулся. У кабины стоял Коннор.

— Ты где так научился?

— В дороге.

Коннор хмыкнул. Помолчал, разглядывая Пустоброда. Потом кивнул на кабину.

— Лезь вперёд. Поболтаем.

***

Грузовик трясло на выбоинах. Мимо проплывали руины — бетонные скелеты небоскрёбов, заросшие плющом и мхом. Фриско. Мёртвый город. Когда-то — миллионы людей. Теперь — гнездо одичалых.

— Откуда ты, Эрик? — спросил Коннор, не отрывая глаз от дороги.

— С севера. Бэй-Сити.

— Далеко забрался.

— Я же пустоброд. Работа такая.

— Ага. — Коннор покосился на него. — Пустоброд. А стреляешь как… — Он недоговорил.

Пустоброд промолчал. Коннор тоже замолчал. Грузовик подпрыгнул на яме, водитель выругался.

За окном всё так же тянулись развалины. Ржавые остовы машин на обочинах. Выцветшие рекламные щиты с грудастыми девками. Одна из них держала в руках бутылку «колы».

— В следующий раз огнемёты возьмём, — зло сказал Коннор. — Подпалим им шкуры. За парней наших.

— Расплодились они, вот и прут, — заметил Пустоброд. — Рейд надо. Вглубь. Вычистить всё хорошенько.

— Надо, — вздохнул Коннор. — Я Чифу давно говорил. Но тут деньги нужны, людей, опять же, набрать. Во Фриско соваться никто не хочет. Разве что с Койотами сторгуемся.

— Думаешь, полезут?

— Койоты везде полезут.

Пустоброд вздохнул. Снова помолчал.

— Умнеют одичалые. Медленно, но умнеют, — сказал он, наконец.

— Не сами, — буркнул Коннор. — Перебежчики учат.

— Перебежчики?

— Ну. Бывает, уходят к ним люди. Не выдерживают. — Коннор сплюнул в приоткрытое окно. — Там же легче. Думать не надо. О том дерьме, что вокруг творится.

— И что, принимают?

— А хрен их знает. Иных потом видели. Уже… — Лицо Коннора перекосило. — Всякое болтают. Что чуть ли не вербовщики у них имеются, ещё на людей похожие. Болтаются по городам, вынюхивают — кто ослабел, в стаю хочет. Детей похищают. Брешут, наверное.

— Бред какой-то. Кто к ним пойдёт? Да ещё добровольно?

— А вот это ты зря, — серьёзно сказал Коннор. — У нас тут целое движение нарисовалось. Хиппари, придурки. «Назад к природе». С востока пришли, сунулись было к нам. Ну им, конечно, объяснили, попёрли. Сказали, ещё раз придут — отправим в Сакраменто, на перевоспитание. Но каковы, а?

— Рыба ищет, где глубже, а человек — где проще, — процедил Пустоброд. — Вот и находят. Всякую дрянь.

— Точно.

— Давно с Харбором? — спросил Пустоброд.

— Лет пять. — Коннор усмехнулся. — Нормальные ребята. Платят честно, не кидают. О чём ещё мечтать?

— Кто там сейчас Чиф? Нейтан?

— Нейтан, кто ж ещё. Как отец умер, так и правит.

Пустоброд кивнул, глядя на дорогу. Про Дуэйна Коула, отца Нейтана и основателя Харбора, в Пустоши рассказывали у костров, с подробностями и небылицами.

Коул был из тех, кто чует беду раньше других. Двадцать лет в «морских котиках», повоевал вдоволь, научился доверять нутру. Когда понял, что будет плохо, начал готовиться: свозить продукты на старое семейное ранчо в горах на востоке.

В канун Войны он начал действовать. Позвонил старому другу, морпеху Рэю Дэвису из Пендлтона. Сказал забирать своих и уходить. Рэй знал Коула пятнадцать лет. Потому вопросов не задавал.

Коул объявил своему взводу учебный выход. Самоволка, по сути. Кто-то удивился: почему с семьями? Коул ответил: потому что я так решил. И люди послушались, ведь это был Коул. Не раз спасавший им задницы, рискуя своей.

За Коулом пошли почти все. А через шесть часов Сан-Диего перестал существовать. Вместе с семьями тех, кто сомневался. И самими сомневающимися.

Полгода они просидели в тех горах. Сотня человек с семьями, набившихся в старый дом и сараи. Тесно, голодно, страшно — зато живы. Запасы, правда, таяли, охотой столько ртов не прокормить. К весне стало ясно: надо уходить.

Коул повёл их к морю. Не наобум, он до этого лично ходил на разведку. Сан-Диего был мёртв, сплошь стекло и пепел. Но севернее он кое-что нашёл. Бывший парк развлечений, где когда-то кормили дельфинов, умудрился уцелеть. При нём сохранился искусственный залив. И даже несколько островков, где можно жить и ловить рыбу. По новым меркам, идеальное место для жизни.

Только вот они оказались не одни. На юге, в Мексике, была Энсенада. Почти не пострадавший портовый город, попавший после Трёх дней Войны под власть картелей.

Картели смотрели на север голодными глазами. Рабы, рабыни, территории… Они пришли на кораблях, с оружием, уверенные в победе. И нарвались на «котиков» и морпехов, которым нечего было терять.

Бой шёл на парковках, среди замерших аттракционов и выцветших плакатов с улыбающимися косатками. Американцы дрались как бешеные, поливая каждый метр кровью. За спиной у них были семьи. И новый дом. Отдавать который они не собирались.

Понеся тяжёлые потери, картель откатился. Но Коул знал: они вернутся. Нужно было действовать.

Ночью, на лодках, горстка отчаянных ушла на юг. «Котики» делали то, чему учились годами: проникновение, захват, отход. Они ворвались в порт Энсенады, угнали корабли — сколько смогли увести. Подожгли склады, рванули причал. Ушли на север с добычей и оружием.

«Los Muertos», «мертвецы» — так их прозвали в Мексике. Прошедшие сквозь Войну и Пустошь. Выстоявшие в жестокой схватке с превосходящими силами. И победившие! О них говорили со страхом, потом — с уважением. С мертвецами не воюют. С ними договариваются.

Из этого вырос Харбор. Корабли, торговля, власть над побережьем. Двадцать лет Коул его строил. Потом сдал, умер. К власти пришёл его сын.

— Нейтан, значит, — повторил Пустоброд. — И как он?

Коннор пожал плечами:

— Да нормально. Торгует, рулит. Не отец, конечно, но ничего.

— А Рэй? Всё так же в своей деревне?

— Умер Рэй недавно, — покачал головой Коннор. — А деревня стоит, да. Как были чудиками, так и остались.

— Ясно…

Мимо промелькнул выгоревший дорожный знак. «Лос-Анджелес — 5 миль». Пустоброд напрягся.

— Через город пойдём? Может, в объезд?

— Времени нет, и горючка кончается. — Коннор порылся под сиденьем, протянул видавший виды армейский противогаз:

— Надень. На всякий случай.

Пустоброд спорить не стал, натянул бесполезную маску. Все знают, что от Хвори она, если что, не защитит. И если пешком идёшь или на лошадях, то лучше не полениться и обогнуть. Здоровее будешь.

Колонна прибавила ходу. Утробно загудел мотор. Коннор похлопал по плечу, показал большой палец. Пустоброд кивнул и отвернулся, стараясь не думать о плохом.

Никто не знает, что такое Хворь. Лекарств от неё нет. Противогазы никакие не спасают. От неё вообще ничто не спасает.

После Войны Лос-Анджелес почти не пострадал. Что-то туда попало, но город стоял целёхонький. Туда бросились — толпами, десятками тысяч. Поселились, успели даже подраться за территорию. Пока не обнаружились первые заболевшие.

Оттуда бежали. Кашляя и харкая кровью. Их не подпускали к поселениям. Расстреливали. Готовились к вспышкам заразы.

Только вот ничего не случилось.

Спустя несколько лет Харбор попробовал заселить город снова. Умерли все, без исключения. И снова зараза не пошла дальше. Словно на поводке каком-то сидела.

Ходили слухи, что это неспроста. Что на Лос-Анджелес сбросили что-то особенное, делающее землю непригодной для жизни. Навсегда. Чтобы враг не мог занять территорию, даже если победит.

«Оружие воспрещения доступа», — сказал бы отец. Может, и так. Какая теперь разница? Ещё одно место, куда нельзя соваться. Ещё одна точка на карте.

Город миновали через два часа. Сняли маски, вздохнули с облегчением. Коннор достал бутылку. Плеснул на маску, протёр грязной тряпкой. Запахло спиртом. Пустоброд иронично хрюкнул.

— Нечего ржать, — серьёзно сказал Коннор. — Никогда не знаешь.

— Извини, — взял себя в руки Пустоброд. — Я понимаю.

Проехали ещё пару часов по побережью. По правую руку замелькал океан.

— А ты про подлодку слыхал? — спросил вдруг Коннор.

— Чего?

— Лет десять назад к Харбору подлодку прибило. Не нашу — евразийскую. Из народного союза, или как их там. Красные, короче.

— Да ладно! — хохотнул Пустоброд.

Коннор набычился:

— Я серьёзно. Чуть выход из залива не перекрыла, такой шухер поднялся… Ну, её на абордаж, вскрыли. А там мертвецы одни. И капитан застрелившийся. Люки ракетные открыты — по нам, сволочи, били. Реактор заглушен, где сорок лет болтались — чёрт их знает. В общем, такая история.

Ближе к вечеру замелькали указатели. Ржавые, простреленные, но ещё читаемые. «Сан-Диего — 30 миль». Потом — «Мишн-Бэй». Потом — «Си-Уорлд-драйв, следующий съезд».

— Почти дома, — сказал Коннор и свернул на развязку.

Восьмёрка. Континентальная-8, уходящая на восток, к пустыне. Здесь асфальт был получше — латали, следили. Харбор берёг свои дороги.

Колонна сбросила скорость. Впереди показались ворота: массивные, сваренные из корабельной стали и кусков бетонных плит. По бокам — вышки с пулемётами. На одной лениво курил часовой, на другой торчал прожектор размером с бочку.

Над воротами висела старая вывеска. Выцветшая, облупившаяся, но всё ещё узнаваемая: синие буквы на белом фоне, силуэт косатки, выпрыгивающей из воды. «Морской мир» — так назывался этот парк до Войны. Сюда привозили детей смотреть на дельфинов и китов.

Рядом, на высоком флагштоке, полоскался флаг. Пустоброд смотрел на него и чувствовал странное — не то ностальгию, не то тоску. Красные и белые полосы, синий угол. Три крупные звезды треугольником — и над ними, полукругом, россыпь мелких. Флаг Континентальных Федеративных Штатов. Страны, которой давно уже нет.

— Боже, храни Америку, — пробормотал Коннор. Пустоброд на него покосился, но так и не понял — шутит тот или всерьёз.

Грузовик остановился у ворот. Подошёл охранник — молодой, коренастый. Коннор протянул бумаги. Охранник глянул, кивнул, махнул рукой. За стеной загудели моторы. Ворота со скрежетом поползли в стороны.

— Добро пожаловать в Харбор, — сказал Коннор. — Не облажайся.

— Постараюсь.

Неподалёку прогудел входящий в залив корабль. Пахло морем, мазутом и чем-то тошнотворно-жареным.

Пустоброд вылез из кабины. Размялся, потянулся. Привычно показал страже рюкзак, отчитался, зачем пришёл.

— К Чифу? — Стражник окинул Пустоброда равнодушным взглядом. — Мостик вон там, по набережной. Не ошибёшься.

Пустоброд кивнул и пошёл, куда указали. Мимо ржавых аттракционов, мимо бассейнов. В одном, кажется, разводили рыбу. В другом сушились сети.

Мостик оказался приземистым двухэтажным зданием с широкими, частично заколоченными окнами. Над входом висел всё тот же флаг. У двери скучал охранник — молодой, сытый, в чистенькой форме.

— К Чифу, — сказал Пустоброд. — Пакет из Бэй-Сити. Срочно.

Охранник зевнул.

— Чифа нет. Будет завтра.

— Когда завтра?

— Когда будет. — Парень посмотрел сквозь Пустоброда. — Приходи утром.

— Послушай, — Пустоброд шагнул ближе. — Я тащился сюда тысячу миль. Официальная корреспонденция. Печать видишь?

— Вижу. — Охранник даже не глянул. — Завтра утром. Часов в девять. Может, в десять.

— Мне сказали — срочно.

— Всем срочно. — Парень снова зевнул. — Ещё вопросы?

Пустоброду ужасно захотелось двинуть ему в зубы. Но это Харбор, не Пустошь. Здесь порядки. И тюрьмы.

— Где тут можно переночевать?

— В городе? — Охранник хмыкнул. — Нигде. Всё караванщиками занято. Ты с Луны, что ли, свалился?

— И что, на улице спать?

— Можешь в Хоуп сходить. Тут рядом, полчаса пешком. — В голосе охранника мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Они помогут, койку дадут. Добренькие.

Пустоброд нахмурился. Только этих ему ещё не хватало.

— Слушай. — Он смягчился. — Мне бы хоть где. До завтра. Я заплачу, не проблема.

Охранник вздохнул.

— Да говорю же тебе, ничего нет.

— А если на улице? Одну ночь. Могу здесь устроиться, заодно тебе помощь.

— Ты дурак? Хочешь, чтобы тебя за бродяжничество приняли?

Пустоброд скрипнул зубами. В деревню идти отчаянно не хотелось.

— Я тебе говорю: приходи завтра. — Охранник повысил голос и положил руку на дубинку. — Или полицию вызову. Там не посмотрят, что ты курьер.

— Да понял я, понял.

— Вот раз понял, так и вали.

Ну и чёрт с ним, подумал Пустоброд. Деревня — так деревня. Может, и лучше, чем в городе кантоваться. А уж если на хвосте висит Моретти — то вообще, единственный вариант.

Он пошёл по набережной: мимо домов, складов, мимо шумного кабака. В нос ударил запах жареного мяса, но Пустоброд сдержался, не стал заходить. Перебьётся консервами, или поест у чудиков. Ему сейчас и правда лучше не светиться.

Он дошёл до моста, ведущего через залив на соседний островок. Мост был высоким, бетонным, со следами стёршегося асфальта и разметки. Кое-где он прохудился. Сквозь дыры виднелась арматура и тёмная вода залива, по которой плыл сейчас очередной корабль.

На мосту почти никого не было, если не считать какого-то мужика, отчаянно махавшего кораблю. То ли знак подавал, то ли просто знакомый — чёрт его знает. Корабль дуднул, мужик в ответ что-то весело крикнул. Комедия. Пустоброд прошёл мимо, не оглядываясь.

Больше он на мосту никого не встретил. Так и дошёл — до неприметной жестяной таблички, аккуратно прибитой к старинному фонарному столбу.

«Хоуп. Основан: 2054. Население: 212».

«212» выведено мелом, аккуратными, красивыми цифрами. Было видно, что их не раз стирали и перекрашивали. Будто это имело какое-то значение.

Чудики.

У таблички Пустоброд помедлил, словно с духом собирался. Шагнул, словно пересёк невидимую черту. Огляделся.

Хоуп изменился с тех пор, как он тут был. Давным-давно, ещё с отцом. В той, старой жизни.

Узнают, не узнают? Конечно, не узнают! Двадцать лет прошло, Рэй ещё живой был, а он, Пустоброд, совсем пацаном. Да и не с ним тогда спор случился. Это отец с Рэем разбирались.

«Плохо кончите», — сказал он отцу. И как в воду глядел. Хоть Пустоброд тогда ничего и не понял.

Кругом стояли домики: простенькие, но аккуратные. Не хибары. На белёных дощатых стенах сушились сети. Рядом, на берегу, лежали вверх днищем несколько стареньких лодок.

Вокруг, как назло, никого не было. Только на берегу копошилась у лодки рыжая девушка. Пустоброд ещё раз огляделся. Ни гостиницы, ни вывесок. Ничего. Зря он сюда припёрся. Проще на мосту переночевать.

Он повернулся. Шагнул обратно. И тут же услышал за спиной:

— Вам помочь?

Девушка подошла, улыбнулась приветливо. Вытерла руку о штаны и протянула Пустоброду влажную ладошку.

— Мелисса.

— Пустоброд.

Девушка хихикнула. Окинула с ног до головы весёлым взглядом.

— Чем могу помочь, господин Пустоброд?

— Мне нужно переночевать. Одна ночь. Гостиница у вас есть? Комната, койка?

Он увидел, что девушка молчит, и добавил:

— Я заплачу, не проблема. И поесть бы неплохо.

Девушка ещё помолчала, словно сомневалась. Потом сказала, уже по-деловому:

— Идёмте за мной.

Она привела его в какую-то избу. Пустоброд думал: гостиница, но это, похоже, была местная администрация.

Внутри никого не было, но Мелиссу это не смутило. Она нырнула за стойку, извлекла снизу толстую книгу. Пролистала страницы, ткнула куда-то пальцем. Подняла на Пустоброда глаза.

— Вы вооружены?

Пустоброд молча продемонстрировал кольт и нож.

— У нас с этим строго, — сказала девушка. — Придётся сдать.

Пустоброд достал посылку, показал печать.

— Я курьер. С официальным поручением. Оружие — для самообороны. Сдавать не положено.

Девушка снова задумалась. Хмыкнула, посмотрела внимательно. Глянула ещё раз на пакет.

— Ну хорошо, господин курьер. Тогда мне потребуется ваше имя.

— Эрик. Меня зовут Эрик.

— Полное имя, пожалуйста. — Девушка уже записывала в книгу.

— Эрик… Морган.

— Отлично.

Она схватила какую-то бумажку. Быстро заполнила, шлёпнула печать. Протянула Пустоброду квитанцию.

— С вас три доллара. За постой.

Пустоброд положил на стойку серебряную монету. Девушка удивилась:

— Три доллара, сэр. Бумажных.

Пустоброд ткнул в монету пальцем и молча придвинул её к девице.

— Считайте это платой за… анонимность. Не хочу, чтобы про меня здесь болтали. Понимаете?

Девушка пожала плечами. Опустила монету в прорезь сейфа, выписала новую квитанцию. Протянула Пустоброду:

— Возьмите.

Пустоброд опешил. Уточнил:

— А… вы здесь работаете?

— Мы все здесь работаем. Идёмте.

— Куда?

— За мной.

Они вышли. Двинулись куда-то узкой улочкой, мимо курящихся труб и горящих окошек, застеклённых чем попало. Мимо промчалась стайка ребятишек. Прошла какая-то женщина с корзиной белья. Она бросила на Пустоброда взгляд, но спрашивать не стала. Кивнула Мелиссе и не спеша пошла дальше, покачивая полными бёдрами.

— Сюда.

Мелисса открыла дверь какого-то домика, пропустила Пустоброда внутрь. Провела через прихожую, кухню с печкой. Открыла покосившуюся дверь в маленькую комнатку с топчаном в углу.

— Здесь будете спать. Я принесу бельё и приготовлю ужин. Рукомойник во дворе, удобства там же. Завтра утром я ухожу на работу к девяти. Вы успеете собраться?

— Я… Что? — Пустоброд тупо уставился на Мелиссу. — Это ваш дом, что ли?

— Ну да, — пожала плечами Мелисса. — Где-то же надо вас расположить. Почему не здесь?

Чудики. Правильно их отец окрестил, когда с острова уходили.

— А… Вы меня не боитесь? Совсем?

— В Хоупе умеют за себя постоять, — спокойно ответила девушка. — А что, собираетесь что-то устроить?

— Да нет, просто… Почему к вам? Почему не к кому-то другому, покрепче?

— Потому что у меня есть свободная комната. — Мелисса пожала плечами, словно объясняла очевидное. — Потому что на бандита вы не похожи. А ещё потому, что если что-то выкинете, от наших вам не уйти. Вы, кстати, в курсе, что законы Харбора здесь не действуют? У нас автономия. Вы знаете, что такое автономия?

— Удивительно, что вы знаете, — буркнул Пустоброд.

— В школе хорошо училась, — улыбнулась Мелисса. — А вы голодный, потому и ворчите. Пирог с рыбой будете?

— Не откажусь.

Пустоброду стало неловко. Человек в дом пустил, а он себя ведёт как… рейдер неотёсанный.

Мелисса принесла холодный пирог, накрытый полотенцем. Пустоброд попробовал. И только сейчас понял, насколько проголодался.

— Вы не беспокойтесь, — сказал он, прожевав здоровенный кусок. — Я ничего такого не собираюсь. Просто спросил. Брякнул, не подумав.

— Я не беспокоюсь. — Мелисса положила на тарелку остаток пирога, придвинула его Пустоброду. — Вы ешьте, ешьте.

— А вы?

— Я не голодна. Поздно обедала.

— Ну уж нет.

Он решительно взял нож и разрезал кусок на две неровные половины. Себе взял маленькую, большую протянул Мелиссе:

— Я настаиваю.

Мелисса взяла кусочек. Пожевала, с интересом глядя на Пустоброда. Спросила:

— А вы откуда? Если, конечно, не секрет.

— Не секрет. С севера. Я живу в Бэй-Сити, это на западе от Портленда. Вы знаете, где находился Портленд?

— Знаю, конечно. В школе мы учили географию.

— В Харборе?

— Здесь.

— Здесь? — Пустоброд поперхнулся. — У вас же…

— Маленькая деревня? — Мелисса улыбнулась. — Вы договаривайте.

— Простите…

— Ничего страшного, я понимаю. Кстати, в харборскую школу нас не берут. Да и местных учат вовсе не бесплатно.

— А у вас… бесплатно?

— У нас… иначе немного. Вам сложно будет.

Она встала и развела в печке огонь. Поставила чайник. От сытости Пустоброд разомлел.

— Всё-таки объясните. Что у вас за место такое волшебное.

— Да какое же оно волшебное? — Мелисса села, кутаясь в старый плед. — Обычное место. Просто живём по-другому.

— В Харборе вас не любят?

Мелисса покачала головой.

— Это из-за Рэя Дэвиса, нашего основателя. Всё случилось, когда Дуэйн умер. Первый Чиф.

— Я знаю про Чифа.

— Тогда вы должны знать, что Рэй был недоволен тем, что творилось в Харборе.

— Про это я тоже знаю, — кивнул Пустоброд. — Город основали вместе, а потом дорожки разошлись. Я был в Харборе… давно, проездом. Слышал эту историю, но не вникал. В Харборе говорят, Рэй Дэвис хотел стать Чифом. А потом, когда не вышло, решил править хоть бы и маленьким островком.

— Чушь, — поморщилась Мелисса. — И ложь. Рэй ушёл не потому, что хотел править. А потому что видел, что творится в городе. За Харбор воевали все. А вышло так, что достался он немногим. Понимаете?

— Не очень.

Мелисса вздохнула. Разлила по чашкам кипяток, добавила ложку ароматной травы. Пустоброд отхлебнул. Вкус напомнил Уилламину и Бена.

— Когда напал картель, Дуэйн и Рэй отбили атаку, а затем пригнали в город корабли. Про это вы знаете?

— Угу.

— Корабли должны были служить всем. Всему городу. — Мелисса отпила из чашки. — Этого хотел не Рэй, а сам Дуэйн Коул. Только вышло иначе: делёжка, грязь и убийства. Корабли достались немногим, они и стали хозяевами. Рэй протестовал. Говорил об этом на мостике, городском совете. Но его никто не слушал. На кону стояли очень большие деньги.

Пустоброд хмыкнул:

— Так всегда бывает. Ничего удивительного.

Мелисса грустно улыбнулась:

— Вот и Дуэйн так сказал, уже при смерти. Они тогда крепко поругались, и Рэй ушёл на остров вместе с теми, кто разочаровался в Харборе. Они запомнили тот урок с кораблями. Теперь у нас не так.

— А как?

— Общая касса. — Мелисса грела руки о чашку. — Управляем сообща, по жребию. Каждый, что может — то и делает. Я вот вас приютила. А плата деревне пойдёт.

— А себе что, не хочется? — удивился Пустоброд.

— А зачем? — пожала плечами девушка. — На жизнь мне хватает: деревня платит каждому. Сколько и кому — мы сами решаем. Можно, наверное, приворовывать… Только глупо. И перед людьми стыдно.

— Да вы прямо… красные, — удивился Пустоброд.

Мелисса нахмурилась. Отставила чашку.

— Не произносите здесь этого слова. Никогда. Рэй запретил. И людям оно не нравится.

— Почему?

— Потому что когда Нейтан Коул назвал Рэя «красным», тот разбил ему лицо. Рэй не красный. И мы не красные. Красные начали войну. Всё уничтожили. Из-за какого-то несчастного острова…

— Колд-Бей.

— Что?

— Остров так назывался, — объяснил Пустоброд. — На севере, у их границ. «Алеутский кризис», кажется. Я… в старой газете видел.

— Да какая теперь разница, — отмахнулась Мелисса. — Главное, что…

— Вы меня простите, — перебил Пустоброд. — Я, пожалуй, спать пойду.

Он поднялся. Шагнул было в комнату, но на полпути остановился. В груди закипало раздражение: на себя, на чудиков. И отдельно — на Мелиссу.

— Как у вас просто. — Он повернулся. — Мир, дружба, балалайка. Ну хорошо, в одной деревушке ещё можно. Только вот Пустошь, дамочка, — она побольше и пострашней. Это тут вы под крылышком Харбора устроились.

Мелисса вспыхнула. Хотела что-то ответить, но Пустоброд прервал её жестом.

— Не будем спорить. Завтра с утра я уйду. Благодарю за гостеприимство. И доброй ночи.

Мелисса молча встала и принялась убирать посуду. Пустоброд прикрыл дверь, лёг на топчан. Поворочался.

Странная деревня не шла из головы. «Хоуп». «Надежда». Название-то какое! Корабли. Рэй Дэвис. «Мы не красные». Да хоть зелёные!

Звякнула в раковине посуда. Зажурчала тонкой струйкой из ковшика вода.

Чёртова девчонка. Чёртова деревня. Чёртов пакет. Чёртов мир!

Завтра же он уберётся отсюда.

На этой мысли Пустоброд и уснул.

Глава 4

Глава 4 — Дым над заливом

Он проснулся ещё затемно. Одеваться не стал — так и спал одетым. Машинально проверил оружие, рюкзак. Всё на месте. Нетронуто. Можно уходить.

На кухне было пусто: Мелисса спала в соседней комнате. Тем лучше. Прощаться не хотелось от слова «совсем». Да и не вернётся он больше сюда, это точно. Он вообще на юг больше не вернётся.

Деревня уже проснулась: что с них взять, рыбаки. Кругом сновали люди, даже дети уже бегали. Пустоброд шёл молча, глядя прямо перед собой. Его провожали взглядами, но не подходили.

На мосту опять кто-то сидел. Не рыбак, не караванщик — бомжеватого вида старик. В выцветшем балахоне, босой, с длинными седыми космами. Сидя в проломе парапета, он смотрел на воду, свесив с края моста худые грязные ноги. Рядом лежала котомка и палка — то ли посох, то ли клюка.

Пустоброд не любил бомжей, даром что сам бродяга. Бомж — это дно. Тот, кто сдался. А Пустоброд не сдавался. Никогда.

Он опустил глаза. Хотел пройти мимо, но старик вдруг поднял голову.

— Тяжело, да?

Пустоброд остановился. Глянул на деда. Глаза у того были странные — светлые, почти белёсые. Как у слепого. Только он явно не слепой. Смотрел прямо, даже с вызовом немного. И слишком спокойно для бомжа.

— Чего тебе?

— Ничего. — Старик пожал костлявыми плечами. — Просто вижу. Устал ты. Надоело. Каждый день выживать. По ночам не спать. Понимаю.

— Ты кто такой?

— Никто. — Бомж улыбнулся беззубо. — Могу помочь, если хочешь. Увести. Туда, где всего этого не было. Ещё не было.

— Куда — туда?

— В прошлое. До Войны. — Он сказал это буднично, словно о погоде. — Проживёшь жизнь. Нормальную, человеческую. Состаришься, умрёшь в своей постели. В настоящей, с простынями. Помнишь, какие бывают простыни?

Пустоброд хмыкнул.

— Псих.

— Может, и псих, — не обиделся старик. — А может, и нет. Тебе решать. Но подумай вот о чём: ты ведь не живёшь — существуешь. Каждый день — до следующего. Каждую ночь — до рассвета. И так пока не сдохнешь. Какой в этом смысл?

— А в твоём прошлом — есть смысл?

— Смысл в том, чтобы утром не хвататься за оружие. — Старик указал на кольт. — В завтраке, который не нужно отбирать. В людях, которые не хотят тебя убить. Этого разве мало?

— А в будущее? Тоже можешь? — усмехнулся Пустоброд.

— Будущее строить надо, — вздохнул старик. — А никто не хочет. Ты же вот не хочешь?

— Да пошёл ты. — Пустоброд отвернулся и двинулся дальше.

— Зря, — донеслось вслед. Тихо, без обиды. — Все сначала отказываются. Потом жалеют.

Пустоброд не ответил: шагал, нервно теребя лямку. И лишь на середине моста остановился как вкопанный.

Проводник!

Он резко обернулся. Мост был пуст. Только чайки кричали над водой, да внизу, в заливе, тяжело разворачивался очередной рыбацкий баркас.

Пустоброд подбежал к пролому. Глянул вниз: не сиганул ли старик в воду. Никого. Неужели правда?..

Он ещё постоял, уставившись вниз. Тупо, невидяще. Мысли не шли. Вместо них нахлынула злость.

— А дети? — рявкнул Пустоброд в пустоту. — Мои, которые родятся? Я проживу, а они пусть горят? Пошёл ты, проводник. Сам беги в своё прошлое, понял?

Ему, конечно, не ответили, только ветер свистнул в проломах. Плюнув, Пустоброд подтянул рюкзак и пошёл дальше. Но ещё долго оглядывался. И ещё дольше — слишком долго — думал о простынях.

Было ещё рано, пришлось поболтаться по Харбору. Потолкался на оживлённой набережной, зашёл в пивную. Постоял у причала, наблюдая, как от Хоупа отгребают лодки. В заливе не рыбачат, тянутся к выходу в океан. Смелые.

Или придурки. А может, и то, и другое.

У причала он встретил нищего. Ещё один старик в оборванной, но чистой форме сидел на картонке, положив перед собой потёртую фуражку. На фуражке виднелась потускневшая эмблема: орёл, глобус и якорь. Морская пехота. Пустоброд сразу узнал.

Этот — не бомж. Солдат. Другое. Отец учил: своих не обходят. Пустоброд и не обошёл.

Он остановился. Достал из кармана мелочь, бросил в фуражку. Старик поднял глаза — серые, ясные. Улыбнулся щербатым ртом.

— Благодарю, сынок. — Его голос звучал хрипло и надтреснуто. — Редко кто останавливается.

— Служил?

— А то. — Старик усмехнулся. — С самого начала. Ещё когда тут ничего не было. Кроме развалин.

Пустоброд присел на корточки. Положил в фуражку купюру.

— Расскажи.

Старик помолчал. Потом заговорил — медленно, с хрипловатой одышкой:

— Мы пришли сюда почти сразу после Войны. Голодные. Оборванные. Бабы, дети. Думали — всё, кранты. А Коул сказал: будем строить. И мы строили. Руками, сынок. Голыми руками.

Он кивнул на канал, где разворачивался баркас. Со стороны океана входил буксир, толкая перед собой ржавую баржу. На ней громоздились контейнеры, какие-то тюки, укрытые брезентом. Мексиканский товар. Ценность. На севере так вообще с руками оторвут.

— Видишь, какие посудины ходят? А раньше тут лодка брюхом скребла. Мелко было, по пояс, мы два года канал долбили. Драгу из Энсенады притащили. Чинили на ходу, запчасти сами ковали. Думали — сдохнем. Не сдохли.

— А потом?

— Потом корабли пошли. Торговля. Деньги. — Старик погрустнел. — Мне не досталось. Куда уж мне. Нанялся на судно, к другу. Вместе в Энсенаду ходили. Потом друг разорился. Продал всё. А новый хозяин… Я его знал, воевали вместе. Попёр он меня, сынок. Вот так. Я работал, перебивался. Потом здоровье пошаливать стало: сердце. А кому я больной нужен? Коли тут молодых хватает?

Он горестно замолчал, отвернулся. Смахнул что-то со щеки.

— Коул, покойник, хотел ведь по-честному. Только не вышло у него. Одни жируют, другие вкалывают. Всегда так было. Всегда…

Пустоброд молча добавил пару купюр. Спросил:

— А почему не уйдёшь? В Хоуп, к примеру.

Старик покачал головой.

— Это мой город. Я его строил, здесь и помру. Semper Fi, сынок. Не бросают своих, если что-то не нравится.

«Semper Fi», девиз морпехов. «Всегда верен». У отца служили такие ребята.

Какая-то девица, не глядя, чуть о них не запнулась. Прошипела что-то про «попрошаек». Пустоброд в ответ глянул так, что девица побледнела и растворилась в снующей по набережной толпе.

— А правда, что Нейтан, Чиф ваш, с Рэем подрался?

— Сам видел, — кивнул нищий. — Нейтан ему говорит: мол, красный ты. И Хоуп ваш — колхоз, как у евразийцев. А Рэй ему за такое в рожу. Я, говорит, не красный. Просто не слепой. Ну, Нейтан в крик, про Америку, свободу. А Рэй говорит: я за Америку кровь лил, когда ты мамкину титьку сосал. И про свободу мне не заливай. Где она, свобода, для тех, кому в Харборе жрать нечего? И ушёл. И с тех пор в городе не появлялся.

— А дальше что?

— А дальше… — Старик вздохнул. — Скандал был, Нейтан чуть не блокаду ввести грозился. Потом утихомирился, остыл. Рэй — герой, а он его «красным». В общем, договорились. Торгуют помаленьку. Харбор к ним не лезет, они сюда. Такая история, сынок.

Часы на ратуше пробили девять. Пустоброд попрощался со стариком, кинул ещё пару монет и отправился к зданию мостика.

В этот раз Нейтан оказался на месте. Охранник был другой, Пустоброда пропустил без особых вопросов. Он зашёл, прошёл по коридору. Поднялся по лестнице на второй этаж. Постучал.

Нейтан оказался примерно таким, как он и представлял: крепкий лысеющий дядька средних лет, с тяжёлым подбородком и цепким взглядом. Поверх чистой рубашки — новенький кожаный жилет. Редеющие волосинки аккуратно расчёсаны.

На стенах были развешаны карты и пробковая доска с приколотыми записками. Низкий стеллаж заставлен папками, банками и какими-то коробками. Нормальный кабинет, рабочий. Не для понтов — для дела. У Гуннара такой же.

Чиф сидел за столом и что-то писал. Глянул на Пустоброда: быстро, оценивающе. Задержался глазами на пакете. Протянул руку:

— Давай.

Пустоброд отдал. Нейтан повертел пакет, глянул на печать. Хмыкнул. Достал из ящика нож, аккуратно вскрыл. Потом подумал и бросил коротко:

— Выйди.

Пустоброд вышел. Встал у двери. Подошла тётка с папками, постучалась, просунула голову. Нейтан рявкнул, так что тётка умчалась чуть ли не в слезах. Пустоброд хмыкнул, проводил её взглядом. Стучаться и сразу входить — привычка дурная. Его от этого отучили давно.

Прошло, наверное, с полчаса. Пустоброд переминался с ноги на ногу, считал минуты. Стоять надоело, но что поделаешь. Иногда нужно просто ждать. И не такое иногда приходится.

Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял Нейтан:

— Заходи.

Пустоброд ждал, что ему вручат пакет с ответным посланием. Но ничего такого не было. Не в этот раз.

— Передашь боссу, что мы подумаем, — только и сказал Чиф.

— Это всё?

Нейтан набычился, смерил гостя взглядом.

— А чего ты хотел? Благодарственного письма с печатью города? Обойдёшься.

— Мне ничего не требуется, — ровным голосом ответил Пустоброд. — Благодарю за приём. Я могу идти?

— Иди.

Пустоброд повернулся. Шагнул за порог. И тут же согнулся от сильного удара в живот.

Его повалили на пол. Скрутили. Вырвали рюкзак, кольт, нож. Обшарили профессионально карманы.

Двое. Здоровые, хваткие. Пустоброд не сопротивлялся. Бесполезно.

— Чисто, — сказал один: мускулистый, чернокожий, в разгрузке поверх чёрной футболки.

Нейтан кивнул:

— Поднимите его. И вниз.

Его стащили по лестнице. Затем по ещё одной — в подвал. Нейтан шёл рядом. На Пустоброда Чиф даже не смотрел.

А лихо он. Задержал, вызвал охрану. Может, по телефону, в Харборе есть и такое. А может, просто поджидали. Какая теперь разница.

Его усадили на стул. Стянули за спиной руки, смотали скотчем. Рюкзак положили на стол напротив. Там же встал Нейтан.

— Что это значит? — Пустоброд старался говорить спокойно, чтобы не обострять. Хотя куда уже обострять.

Нейтан усмехнулся, покачал головой. Провёл ладонью по лысине.

— Давно под Гуннаром?

— Какое это имеет значение?

— Имеет. — Нейтан взял рюкзак и взвесил его в руке. — Гуннар про тебя много чего писал. Надёжный, говорит. Проверенный. И кое-что интересное с собой таскает.

Пустоброд похолодел.

Нейтан кивнул охраннику. Тот взял рюкзак, вытряхнул содержимое. Консервы, сухая одежда, фляга. Потом достал нож, начал прощупывать швы. Будто знал, где искать.

Двойное дно отошло с сухим треском. На стол легло содержимое тайника.

— Ого, — тихо сказал Нейтан. — Это то, что я думаю?

Пустоброд молчал. В голове стучало: знал. Гуннар знал. И сдал с потрохами, тварь.

— Твой босс умеет делать подарки. Ты, кстати, тоже его часть. — Нейтан повертел находку в руках. — Только вот незадача…

Он опёрся ладонями на стол. Глянул — почти сочувственно.

— Моретти вышел на меня раньше. И предложил больше. Понимаешь?

Моретти. Всё-таки Моретти!

— Так что подарочек твоего босса я, конечно, приму. — Нейтан усмехнулся. — А вот сделка не состоится. Зато с тобой может состояться другая.

— Какая?

— Гуннар, — ласково сказал Нейтан. — Он всем мешает. Моретти, мне… Вернёшься, сделаешь дело — получишь всё, что Торсен обещал. И игрушку верну. И уйдёшь свободным.

— Нет.

— Нет? — Нейтан приподнял бровь. — Он тебя сдал, дурак. Со всеми потрохами. А ты его выгораживаешь?

— Я не выгораживаю. Но убивать не буду.

— Принципиальный, значит. — Чиф вздохнул. — Ладно. Посиди, подумай. Может, к утру поумнеешь.

В голове вихрем неслись мысли. Гуннар сдал. Что при таких раскладах вполне логично. В Пустоши и другие пустоброды есть, а Харбор один. И Энсенада одна. Хреново, очень хреново. И то, что сдал, и то, что узнал про тайник. Марти? Или нанял кого? Гуннар умеет играть вдолгую. Ай да Гуннар!

Он пошевелил затёкшими кистями. Попросил:

— Руки хоть освободите. Куда я денусь?

Чиф кивнул, щёлкнул пальцами. Скотч разрезали. Пустоброд сжал кулаки, потёр, морщась, запястья. Прислушался. Ему показалось, что наверху что-то тихонько простучало.

— Я могу работать на вас, — предложил он. — Мне всё равно некуда идти.

— Хорошее предложение, но нет, — улыбнулся Нейтан. — Мне нужны гарантии. Иначе ты либо сбежишь, либо предашь.

— А если убью Гуннара — не предам?

— Докажешь свою серьёзность. И потом, бродяг у меня вагон. — Нейтан картинно зевнул. — А вот убить Торсена можешь ты один. Другого он к себе не подпустит.

— Как я объясню своё возвращение?

— Что-нибудь придумаем. Например, что сбежал.

— А если правда сбегу?

— Ну и ладно. — Нейтан пожал плечами. — Игрушка твоя достанется мне. А ты будешь бродить по Пустоши, пока не сдохнешь. И ждать пули — от меня, Гуннара, или Койотов. За хорошие деньги они с радостью тебя найдут и выпотрошат.

Пустоброд лихорадочно соображал. Торсен — сукин сын, но убивать его против правил. В Пустоши после такого никто руки не подаст. Да и с души, если честно, воротит.

Север закрыт. Юг тоже. Остаётся восток, но это через Койотов и Техас. Можно, конечно, по Мексике: до Тампико, оттуда с пересадками кораблём до Флориды. Пассажиров в Техасе не трогают. Но по Мексике ещё надо пройти…

Чёрт!

И всё равно надо вырваться. Любой ценой. Наобещать с три короба. Потому что иначе…

— Я согласен.

Чиф кивнул, улыбнулся победно.

— Вот и хорошо. Детали обсудим за…

В дверь забарабанили.

— Открой, — кивнул охраннику Нейтан.

Дверь распахнулась, внутрь влетел стражник. Тот самый, коренастый, что встречал Пустоброда и Коннора на воротах. Рот открыт, глаза — с серебряный доллар. Потный, бледный, будто привидение увидел. И трясётся. Мать честная!

— Что такое? — нахмурился Нейтан.

— К-Койоты.

Снаружи снова донёсся дробный стук. Пулемёт! Даже несколько.

— Что — «Койоты»? — рявкнул Нейтан. — Яснее излагай! Денег хотят? Мы же в прошлом мес…

— Ничего они не хотят, — выдохнул коренастый. — Прут толпой. Сотни, может, больше. С техникой, с бронёй, чуть не с артиллерией. Это не набег, Чиф. Это война!

— А катера? — Нейтан схватил стражника за грудки. — Где катера, чёрт возьми?! И Томми со своими парнями?

— Ушли. — Коренастый сглотнул. — Как увидели Койотов — ушли. В залив, к океану. И катера, и Томми.

Нейтан отпустил его. Отступил. Побледнел, потом посерел.

Три ударных катера — главная сила Харбора на воде. И наёмники: хорошо вооружённые, оплаченные. Первые, кто вступает в бой, и первые же, кто сваливает, когда запахло жареным. С Койотами не воюют — себе дороже. Проще уйти и переждать.

— Сторожи его, — кивнул Нейтан чернокожему и выбежал. Второй охранник торопливо последовал за ним.

Чернокожий встал у двери, скрестил руки. В руках автомат, лицо каменное. Работает человек.

Снаружи грохотало всё громче. Пулемёты, крики, что-то рвануло.

Пустоброд посмотрел на стол. Рюкзак, нож, кольт. И то, что лежало в тайнике. Всё рядом. Только руку протяни. Если бы только не этот…

— Как тебя зовут? — спросил он.

Охранник не ответил. Только зыркнул — заткнись, мол.

— Слышишь, что там творится?

Молчание.

— Койоты весь город сносят. — Пустоброд говорил спокойно, почти дружески. — Думаешь, Нейтан вернётся? Думаешь, ты ему нужен?

Охранник оскалился. Но промолчал.

— Ты наёмник. Тебе платят за работу, не за смерть. — Пустоброд кивнул на потолок, где снова что-то громыхнуло. — А там сейчас смерть. И она сюда идёт.

— Заткнись!

— Нейтан сбежит первым. Он такой. А у тебя семья. Ведь есть же, правда?

Охранник стиснул челюсти. Глянул свирепо.

— Тогда подумай о них. Кому ты нужен мёртвый?

Наверху рвануло так, что с потолка посыпалось. Охранник посмотрел на дверь. На Пустоброда. Снова на дверь.

— Уходи, — тихо сказал Пустоброд. — Я тебя не видел. Ты меня не видел.

Секунда. Две. Три.

Чернокожий выругался сквозь зубы. Шагнул к двери. Обернулся.

— Удачи.

Пустоброд рванулся к столу. Закинул в рюкзак пожитки, нацепил кобуру. То, что было в тайнике, убрал в карман плаща. Не дай бог, если пригодится.

Теперь надо уходить. Срочно. С Койотами Чиф договорится, тут явно непонимание вышло. Постреляют и уйдут. Бизнес у них такой.

То, что это не бизнес, Пустоброд понял, лишь когда выскочил на улицу.

Ворота — те самые, сваренные из корабельной стали — лежали на земле, смятые, искорёженные. В проломе догорали остатки грузовика. Адская машина. Древний, но надёжный способ.

Вышки молчали, пулемёты бессильно задрали в небо стволы. Через перила со стены свешивалось тело. Ещё одно лежало внизу, в луже чего-то тёмного.

У стены, на коленях, стояла охрана. Человек десять. Руки за головой, лица опущены. Над ними — двое Койотов с автоматами. Один спокойно курил.

Где-то справа ещё огрызались. Кажется, здание таможни. Сколько их там? Пятеро? Десяток? Храбрые ребята. Но глупые.

Один из Койотов вскинул на плечо трубу, прицелился. Труба дёрнулась, в воздухе просвистело — и стена таможни брызнула кирпичной крошкой. Ещё один выстрел. Взрыв. Крыша просела, повалил густой дым. Стрельба стихла.

Пустоброд обомлел. РПГ?! Да ещё два выстрела подряд? Они же в Пустоши на вес золота. Вот это ничего себе!

По улицам метались люди — кто с оружием, кто без. Визжала какая-то баба, волоча за руку ребёнка. Промчался мужик в трусах, с дробовиком наперевес. Куда — он сам, похоже, не знал. Короткая очередь — и он ткнулся лицом в асфальт. Койоты тем временем не спеша расходились по Харбору.

Камуфляж, разгрузки, автоматы. На головах — пыльные банданы, у некоторых — старые армейские каски. На рукавах — нашивки: оскаленный койот на красном фоне. Пустоброд знал эту эмблему. Слишком хорошо знал.

В заливе дымил траулер: накренился и чадил, оседая на корму. Остальные суда спешно отваливали от причалов, толкаясь, цепляя друг друга бортами. С пирса прыгали в воду люди, пытаясь догнать уходящую баржу. Парочке удалось. Остальных пристрелили прямо в воде.

Никто больше не сопротивлялся, даже не пытался. «Шок и трепет», Койоты знают в этом толк. Нет больше Los Muertos, что дрались до последнего. Прогнил Харбор. Прогнил и рухнул.

Пустоброд вжался в стену. Огляделся. До моста в Хоуп — минут десять, если бегом. Если очень повезёт.

Раздалась автоматная очередь. Послышался чей-то крик. Пустоброд чертыхнулся и быстро высунулся из укрытия. Посмотрел — и замер.

Дальше по улице сгоняли народ в колонну. Мужчин, женщин, детей. Связывали руки, цепляли друг к другу верёвками. Какой-то мужик упал — его ударили ботинком в бок. Схватили за волосы, поставили, толкнули к остальным. Мужик дёрнулся, хотел что-то сказать. Кашлянул выстрел. Мужик осел, завалился на бок.

Рабы. Койоты торгуют рабами? Детьми?!

Пустоброд стиснул зубы. Осмотрелся внимательнее.

Через ворота не вариант, Койоты оттуда и пришли. На север, вдоль побережья — надо пробиваться через весь город.

Значит, всё-таки Хоуп. Через мост на остров, оттуда — лодкой на север. Или по второму мосту. Если он ещё живой.

Он скользнул в переулок. Узкий, заваленный мусором, воняющий гнилой рыбой. Зато пустой.

Дальше — вдоль стены склада. Пригнувшись, короткими перебежками. Но не спеша. Оглядываясь и прислушиваясь.

Впереди мелькнула тень. Пустоброд замер, вжался в угол. Мимо протопали двое Койотов. Его они не заметили.

Пустоброд выждал. Досчитал до десяти. Двинулся дальше.

За складами тянулся проулок. За проулком — дыра в заборе, он заметил её ещё утром. Машинально, по привычке. Он всегда такое замечал.

Он протиснулся в дыру. Оцарапал плечо, выругался беззвучно. Выбрался на задворки какой-то забегаловки. Пусто. Тихо. Только вдалеке — выстрелы и крики.

Мост был уже близко. Пустоброд видел его — серая бетонная полоса над тёмной водой.

Бежать. Надо бежать.

Но тут до слуха донеслись крики и возня.

Кричал ребёнок. Девочка. Пустоброд нашёл взглядом дом. Богатый, с красивым фасадом и сохранившейся довоенной мозаикой: улыбающийся дельфин, подбрасывающий носом мяч.

Он оглянулся на Койотов неподалёку. На мост. Выматерился и метнулся ко входу.

Снова раздался крик. Женский. И звук пощёчины.

— Заткнись!

Кричали сверху, со второго этажа. Пустоброд выхватил кольт и напружиненными ногами поднялся по лестнице. Дверь комнаты напротив была выбита. Пустоброд приблизился, заглянул внутрь.

В глаза сразу бросился висящий на стене медный якорь. Гильдия капитанов, член городского мостика. Теперь понятно, откуда роскошь. И всюду развешанные, довоенные ещё картины.

Девочка стояла напротив. Рядом — пузатый мужик с окладистой бородой. Отец. И двое Койотов — солдат с автоматом и второй: седой, с командирскими погонами.

Перед командиром, стоя на коленях, рыдала женщина — молодая красивая брюнетка. Её держали за волосы. Командир держал.

— Не трогайте нас… Пожалуйста! — всхлипывала женщина. — Я готова… Готова!

Девочка с ужасом наблюдала за происходящим. По бледному личику беззвучно текли слёзы.

— Мария, не надо, — попытался вмешаться мужик. — Я заплачу… сколько скажете!

Седой сделал жест. Молодой Койот подошёл к мужику и врезал ему прикладом в живот. Мужик охнул, согнулся. Девочка в голос зарыдала.

— Не переживай, мы скоро, — подмигнул ей командир.

Он рывком поставил женщину на ноги:

— Веди. Где тут у вас спальня?

Пустоброд потащил из кобуры кольт. Взвёл курок. Спросил тихим от бешенства голосом:

— Ты что творишь?

Командир подпрыгнул, развернулся. Молодой Койот вскинул автомат.

Раздался выстрел. Койот схватился за пробитое горло и рухнул. Стрелял Пустоброд хорошо. А главное, знал, куда стрелять.

— Ты кто такой? — начал приходить в себя командир. — Ты кто такой, я спрашиваю?

Он потянулся к кобуре. Пустоброд демонстративно взвёл курок. Седой замер.

— Вас генерал Кросс этому учил? — всё так же тихо спросил Пустоброд. — Отвечай, паскуда!

Седой побледнел. Прищурился, вгляделся внимательно.

— Ты?!

— Я.

Снова грохнул выстрел. Женщина вскинула руки и завизжала.

— Тихо! — рявкнул Пустоброд. — Ты! — Он ткнул в мужика. — Обыщи их. Оружие, патроны. И уходим. Живо.

Мужик закивал. Подбежал к трупам, принялся неловко обыскивать.

— Да не так! — Пустоброд поморщился. — Вот тут, смотри. И автомат мне отдай.

Мужик подчинился. Спустя пару минут обыск был окончен.

— За мной!

Они спустились по лестнице, рысью пересекли салон. Пустоброд высунулся на улицу. Зыркнул по сторонам. На выстрелы никто не обратил внимания. Койоты увлечённо грабили захваченный город, но до дома ещё не дошли.

— По мосту. Быстрее!

Они побежали: впереди женщина с девочкой, за ними мужик. Следом, замыкая, Пустоброд.

Ботинки стучали по асфальту, автомат бился о хребет. Каждое мгновение в спину могла прилететь пуля. Пустоброд шкурой это чувствовал и подгонял:

— Быстрее! Быстрее!

Мужик задыхался, потел. Но не жаловался: бежал как миленький.

У входа на островок сбивался в кучу народ: мужики с ружьями, пара женщин. Бабы-то здесь что делают? Но думать было некогда.

— Пропустите!

— Ты кто…

— Беженцы мы! — взвизгнула женщина. — Пожалуйста! У нас ребёнок.

Мужики посторонились. Пропустили. Пустоброд промчался через деревушку, выскочил на северный мост.

Обрушился. Давно. Не пройти. Проклятье!

Он метнулся к берегу, где как раз стояли люди. И Мелисса. Они что-то горячо обсуждали.

— Дайте лодку, — подлетел к ним Пустоброд.

Мелисса смерила его взглядом.

— Мы не можем.

— Я прошу вас, — жалобно протянул спасённый Пустобродом мужик. — Мы заплатим. Деньги у меня есть.

— Дело не в деньгах, — вмешался стоящий рядом рыбак: высокий тощий негр. — Дело в лодках. Постараемся вывезти хоть кого-то. Начиная с детей.

Пустоброд дико озирался. До соседнего берега — футов шестьсот. Можно вплавь. Он-то доплывёт.

Кто-то вцепился ему в штанину. Девчонка. На глазах у которой чуть не убили отца. И едва не изнасиловали мать.

Смотрит молча, исподлобья. В руках — плюшевый мишка. Самое дорогое из дома взяла. Дурёха.

Пустоброд взвыл. Схватил рыбака за грудки, затряс.

— Они уже идут! — проорал он. — Дайте лодку. За любые деньги!

Вокруг угрожающе загомонили. Рыбак вырвался, отскочил.

— О себе только думаешь, — прошипел он. — А остальные? Лодку нужно будет вернуть, это время. А если ты через весь залив плыть вздумаешь? Где её потом искать?

На берег тем временем приводили детей. Они жались к взрослым, смотрели испуганно и с надеждой. Точь-в-точь как смотрела на Пустоброда девчонка.

Твою же в бога душу!

Громко зазвенел набат. Кто-то крикнул: «Идут! Сюда идут!»

Народ задёргался, потянулся к южному входу. Пустоброд переглянулся с папой девочки.

— Тебя как звать?

— Джеймс. Капитан Джеймс.

— Оружие в руках держал, капитан Джеймс?

— Приходилось.

Пустоброд молча протянул ему кольт. Перекинул из-за спины автомат. Кивнул девчонке:

— Всё будет хорошо.

И со всех ног рванулся обратно.

По мосту шли. Отряд, человек двадцать Койотов. Впереди — командир. Плечистый, с длинными светлыми волосами, сплетёнными в косички. Автомат несёт небрежно, перед собой. Грогнак-варвар, мать его. Комиксов начитался.

Протолкнувшись через толпу, рядом с Пустобродом встала Мелисса. В руках она держала обрез из старой охотничьей двустволки.

— Ну что, по-хорошему будем, или по-плохому? — осведомился, подходя, командир.

Он остановился в десяти шагах. За ним подтягивались остальные — растянулись по мосту, лениво, без спешки. Взяли на прицел толпу.

Мелисса вышла вперёд. Обрез она держала стволами вниз — но уверенно, привычно.

— Проваливайте, — сказала она. Голос ровный, будто в порту торгуется за партию трески. — Здесь вам нечего брать. Здесь рыбацкая деревня.

Пустоброд покосился через плечо. Человек сорок, может больше. Мужчины, женщины, старики и старухи. Вооружены кто чем, один мужик сжимал в руках якорную цепь. Лица серые, челюсти сжаты. Боятся. Но пойдут до конца.

— Ребята, — сказал командир терпеливо. — Харбора больше нет. Защищать вас некому. Отдайте, что есть, и, может, разойдёмся.

— И без Харбора справимся, — раздался из толпы голос. — Переживём.

Кто-то нервно хохотнул. Кто-то передёрнул затвор. Командир перестал улыбаться.

Следом за Койотами по мосту подъехал армейский джип с пулемётом. Такой же был у Коннора. А может, это и есть джип Коннора.

— Что, твари? — ощерился командир. — Крутых из себя строите?

Он отошёл, махнул джипу. Ствол пулемёта развернулся, упёрся прямо в людей.

— Считаю до трёх, — равнодушно сказал командир. — Раз…

Пустоброд сунул руку во внутренний карман. Нащупал рукоять, сдвинул рычажок.

«Нельзя, — билась в башке мысль. — Это на чёрный день!»

А сейчас какой? Светлый?

— Два…

Нужно остановить их. Выиграть время. И рвать когти через залив на север, к Краун-Пойнт. Каждый сам за себя.

— Т…

Пустоброд выхватил оружие. Нажал на спуск. А дальше…

Мост вспыхнул бледным пламенем. Весь, вместе с асфальтом.

Джип полыхнул мгновением позже — от капота до турели. Затрещал, как попкорном, разрывающимися от жара патронами. Зачадил резиной, краской и топливом.

Койоты орали, сгорая как спички. Джип взревел — водила жал на газ, не понимая уже ничего. Машина дёрнулась, вскарабкалась на ограждение передними колёсами. Секунда — и она опрокинулась вниз.

Зашипело. Забулькало. Рванулся вверх столб пара. И наступила тишина.

Толпа отхлынула. Кто-то охнул.

— Это что? — тихо спросила Мелисса.

— Лазерник. Берёг для особого случая.

— Лазерник?

— Надо бежать, — перебил Пустоброд.

Он смотрел на противоположный берег. Койоты засуетились, забегали.

— В лодку! Быстро! — Он обернулся. Схватил за руку спасённую девчонку. Потащил.

— Как зовут?

— Лили.

— Всё будет хорошо. Дорогу. Дорогу!

Он вылетел на берег. Схватил лодку. Ему попытались помешать, но он выхватил лазерник.

— Пропустите девчонку. Я вернусь. Даю слово.

Чёрта с два он вернётся. Гори оно всё огнём. И лишняя лодка никого не спасёт. Слишком поздно.

Он вытолкал посудину на воду. Налёг на вёсла. Рядом, пыхтя, грёб капитан Джеймс.

Мать с девчонкой сидели на носу. Лежащий на севере Краун-Пойнт стремительно приближался. Ещё немножко… чуть-чуть…

Но не вышло. Не судьба.

На берегу терпеливо поджидали Койоты. Стоят вразвалочку, автоматы на плечах. Лыбятся. Кивают.

Успели, твари. Объехали. А может, заранее там встали. На случай, если кто побежит.

Один из Койотов опустил автомат. Прицелился небрежно, дал короткую очередь. На воде заплясали фонтанчики. Мария взвизгнула, прикрывая собой дочь.

— Сделайте что-нибудь!

Что тут сделаешь? Не разворачиваться же. Пустоброд заскрипел зубами, поднажал. Пока те, на берегу, не передумали.

Под днищем зашуршал песок, лодка ткнулась в берег и замерла. Пустоброда схватили, рванули с лавки, врезали под дых — хорошо, качественно. Повалили на землю и обыскали, уже второй раз за этот проклятый день. Поставили на ноги.

— Пош-шёл!

Их затолкали в джип. Хлопнули дверью. Тронулись, подпрыгивая по неровной дороге.

Мимо поплыли руины Краун-Пойнта. Одноэтажные домики, лужайки, школа. Неплохой райончик. Был. Пока не случились Три дня.

Они вернулись в Харбор. Проехали по разорённой площади, мимо набитых наживой и рабами грузовиков. Грузовики были харборские, те самые «федералы». Пустоброд поискал взглядом Коннора, но его нигде не было видно.

Дальше был мост. Джип ехал небыстро, словно глумился. Пустоброд старался не встречаться глазами с Джеймсом и его семьёй. Спаситель, твою мать… «Всё будет хорошо»!

На въезде в Хоуп валялись тела. Много тел. Джип проехал прямо по ним. Кабину лениво потряхивало.

— Закрой ей глаза! — рявкнул Пустоброд.

Мария спохватилась, закрыла личико дочки ладонью. Девочка не сопротивлялась. Не в этот раз.

Кругом полыхали хибары, кто-то истошно кричал. Обозлённые рейдеры прошли сквозь рыбаков, как горячий нож сквозь масло. Шансов у деревни не было. Даже одного на миллион.

Свернули на восточный берег. Выехали, остановились, хрустя галькой. Впереди большим полукругом стояли Койоты. И хоуповцы, пара дюжин.

Всего лишь пара дюжин…

— Выходи, — обернулся водитель. — Приехали.

Пустоброд вылез. Огляделся. Увидел Мелиссу: у камня, рядом с кучкой детей. Грязная, перемазанная кровью. Бледная как смерть.

Но живая.

А в центре стоял он: широкоплечий, крепкий, в выцветшей полевой форме. Широкие скулы, тяжёлая челюсть, прямой нос с горбинкой. На загорелом обветренном лице — холодные глаза. И шрам — глубокий, застарелый, во всю правую щёку.

Пятнадцать лет Пустоброд не видел этого шрама. И ещё столько бы не видеть.

Вообще бы не видеть!

Человек повернулся к нему. Осмотрел — медленно, с ног до головы. Широкий рот разъехался в подобие улыбки.

— Ну здравствуй, Эрик. Давно не виделись. Брат.

— Брат? — вскинулась Мелисса. — Какой ещё брат?!

В неё ткнули стволом. Джеремайя покосился на девушку — мельком, без интереса. Ему передали лазерник. Джеремайя повертел его в руках.

— Почти всё потратил. — Он посмотрел на индикатор заряда. — Своих пожёг. Как так? Тебе отец его для этого дарил?

— Вы мне не свои, — процедил Пустоброд. — Отец запрещал грабить. Запрещал торговать рабами. Забыли?

Он обвёл взглядом Койотов. Молодые, многих он не узнавал. Кто-то смотрел в ответ — нагло и с вызовом. Кто-то не выдержал, стушевался. Особенно те, кто постарше.

Джеремайя это заметил. Нахмурился. Выпятил челюсть, швырнул оружие к ногам Пустоброда.

— Забирай. Мне не нужен. А про законы — не тебе говорить. Ты сбежал. Я остался. Теперь я решаю.

— Я ушёл, потому что ты поднял бунт, — тихо сказал Пустоброд. — Я не хотел, чтобы люди резали друг друга.

— Ты сбежал, потому что трус, — перебил Джеремайя. — Ты и сейчас сбежал. Снова.

— Чего ты хочешь?

Джеремайя ответил не сразу. Отошёл на шаг, окинул взглядом согнанных к берегу хоуповцев. Задумчиво, как хозяин, осматривающий скот.

— Я тебя искал, — сказал он наконец. — Думал, не найду. А ты вон где.

Он подошёл ближе. Тронул ворот плаща. Провёл пальцем по ткани — медленно, бережно.

— Отцовский, — сказал он тихо. — Всё ещё таскаешь.

Он хмыкнул. Повернулся к своим.

— Я мог его убить. Но это мой брат. Отец учил: братьев не убивают. Не все помнят. Я помню.

Последнее он бросил в сторону Пустоброда.

— Отпустите его. И девку. И вот этих. — Джеремайя кивнул на капитана Джеймса с семьёй. — А ты иди, брат. Живи. За остальных не переживай. Я о них позабочусь. Отдельно.

«Отдельно». Пустоброд побледнел. Он знал, что это значит.

Он открыл рот. Хотел что-то сказать. Но его опередила Мелисса.

— Они ни в чём не виноваты! — крикнула, рванулась она вперёд.

Её оттащили, но она продолжала кричать. По разорванному рукаву потекла струйка крови, закапала на песок.

— Разбирайся с ним сам! При чём тут мы? Оставь нас в покое!

— Могу и оставить, — спокойно сказал Джеремайя. — Почему нет?

Он наклонился, поднял с земли лазерник. Бережно его отряхнул и, пристально глядя, вложил в руку Пустоброда.

— Убей её. Оставшимся зарядом. — Он кивнул на Мелиссу. — Сожги, как сжёг наших, и я всех отпущу. Кровь за кровь. Тогда честно. Даю слово.

Пустоброд стиснул потной ладонью рукоятку. Глянул на рыжую.

Секунда. Вторая. Третья.

— Что ты стоишь? — выпалила Мелисса. — Давай! Ну!

Она отошла подальше, встала у кромки воды. И смотрела… Страшно она смотрела.

Сердце колотилось, в голове царил хаос. Сволочь. Тварь. Он всегда был таким. Не отпустит. А может, отпустит. Какая разница. Какая, к чёрту, разница?!

Казалось, прошла вечность. Потом кто-то взял его за руку, вынул лазерник, вложил в карман плаща. Пустоброд повернулся. Джеремайя. Улыбается. Смахнул с плаща несуществующую пылинку. Сделал знак своим.

— Не надо! — прохрипела Мелисса. — Отдай ему! Пусть стреляет!

Джеремайя не ответил, лишь небрежно махнул рукой. Пустоброда с Мелиссой схватили. Потащили прочь. Швырнули в машину.

Пустоброд не сопротивлялся. Молчал. Он-то знал, что будет дальше.

«Отдельно».

Джип завёлся, рванул прочь с пляжа. Их вывезли из города на трассу — там, где сходились идущая на восток Восьмая и «Пятёрка». Высадили, сунув в руки рюкзак и пару фляг воды.

— Бывайте, — мрачно сказал водитель. — И молите бога, чтобы мы больше не встретились.

Он сплюнул на асфальт и шарахнул дверью. Джип заурчал. Развернулся. Уехал, обдав напоследок вонючим выхлопом. Скрылся за поворотом.

— Надо идти, — сказал Пустоброд. — Надо…

Он недоговорил. Мелисса тихонько охнула. Вцепилась ему в локоть. И принялась медленно оседать на асфальт.

Часть II

Часть II

Глава 5

Глава 5 — Дамба

— Что стоишь? — рявкнул Пустоброд Джеймсу. — Тащи её в тень! Взяли!

Осторожно подхватив Мелиссу, они перенесли её под бетонную эстакаду. Пустоброд вытащил из рюкзака одежду, скомкал, подложил девчонке под голову. Прислонил к губам флягу:

— Тихо, тихо. Попей.

Глаза Мелиссы закатились, она издала полный боли стон. Пустоброд пощупал ей лоб. Горячий. И не от солнца.

Он схватил Мелиссу за руку. Разорвал окровавленный рукав, обнажая рану. Плечо пробито. Слава богу, навылет. Но воспалилось. Схватила пулю, дурёха.

Он действовал на автомате, не думая. Вытащил из кармана рюкзака бутылочку. Плеснул на руки, протёр.

В ноздри шибануло спиртом: самогон, забористый, северный. Если надо — успокоит нервы. Или как сейчас. На все случаи, что называется.

Пустоброд плеснул на рану. Мелисса дёрнулась, зашипела.

— Держи ровно! — прикрикнул Пустоброд.

Джеймс кивнул, навалился, прижал Мелиссу к земле.

— Да не так! Приподними чуть-чуть!

Он тщательно промыл самогоном рану. Наложил чистый бинт, достал таблетку купленного у караванщиков пенициллина.

— Глотай! Ну!

Мелисса послушалась. Снова закрыла глаза.

— Не спать! — Пустоброд отвесил девушке пощёчину. Не сильную, но чувствительную.

Мелисса дёрнулась, уставилась на него мутным взглядом. Промычала: тяжело, неразборчиво.

— Материть меня потом будешь, — сказал Пустоброд уже спокойнее. — Мария, присмотри за ней, чтобы не заснула. Лили, помоги маме. Джеймс, на минуту.

Они отошли. Подальше, чтобы женщины не слышали.

— Ситуация хреновая, — начал Пустоброд без обиняков. — Здесь оставаться нельзя, Джеремайя может и передумать. Надо уходить. У вас есть родственники, друзья?

Джеймс испуганно затряс бородой. Никого у них нет, это ясно. Харборских не любят, дружбу с ними не водят. А родственников капитан давно себе бы под бок перетащил.

— Тогда расклад такой. — Пустоброд нахмурился. — На север мне соваться нельзя. На востоке — Койоты, мы даже до Техаса не дойдём. Можно обогнуть их, уйти к Нью-Йорку или Флориде через Мидуэст. Но Мидуэст — это ад. Я один-то с трудом пройду.

— А что там? — спросил Джеймс. — Мидуэст — это же просто степь? Равнина?

Пустоброд посмотрел на него с удивлением. Впрочем, чего удивляться. Джеймс — моряк. Его мир — побережье, залив, ну Мексика, может. А что творится в тысяче миль — откуда ему знать? Там, в глубине континента, и до Войны-то мало кто бывал из здешних. А уж после…

— Равнина, — кивнул он. — Была. От Скалистых гор до Великих озёр. Монтана, Вайоминг, Небраска — слыхал? До Войны там стояли пусковые, сотни штук. Их накрыли первыми. Города сгорели. Реки испарились. Осталась Пустошь. И ветер. Такой, что кожу с морды сдирает.

Он прервался. Сунул в рот травинку, пожевал.

— Ещё есть Мексика…

Но Мексика тоже не вариант. Ей не досталось так сильно, как Штатам — у евразов с ней счётов не было. Но до Войны её затянули в «Суперблок». Формально — союзники. На деле — колония. Американские базы, корпорации, марионеточное правительство. Армию распустили, полицию переподчинили. Когда Штаты рухнули, Мексика рухнула следом. Банды, грязь, кровь. Пострашнее атомной бомбы.

Да и слухи ходят дикие. Что картели поделили страну и правят — со своими армиями, валютой, законами. Что гонят людей в шахты и на плантации, хуже Техаса, потому что в Техасе хоть какой-то порядок, а тут — без шансов. Поговаривали, что Мехико вымер: двадцать миллионов без воды и еды, и что творилось в первые месяцы — лучше не думать. Сейчас, говорят, там пусто. Или не пусто, но проверять охотников нет.

Есть, конечно, сама Энсенада, там, говорят, более-менее порядок. Но что творится на деле — поди разберись. Да и не возьмут они пришлых. Или возьмут, а потом сдадут картелям.

Он посмотрел на жалкого, растерянного Джеймса. На лежащую у дороги Мелиссу и склонившихся над ней Марию с Лили. Он начал закипать. Хотел уже съязвить про свалившихся на голову попутчиков, но тут Джеймс вдруг сказал:

— Нам надо спрятаться.

— Да ладно, Шерлок. — Пустоброд презрительно усмехнулся. — И как же я сам не догадался?

— Есть место. Далековато, но есть, — настаивал Джеймс. — Миль сорок, мой садовник был оттуда.

— Что за место? — подобрался Пустоброд. — Название?

— По-моему, Дамба. — Джеймс отчаянно наморщил лоб. — Я к ним ездил, сыр брал козий на пробу. Сырок так себе, а парень хороший. Работящий…

— Не отвлекайся!

— На юг по «Пятёрке», потом по Девяносто четвёртой на восток, — быстро заговорил капитан. — Можно пойти по Восьмой, оттуда свернуть, но…

— Никакой Восьмой, — отрезал Пустоброд. — Не хватало снова напороться на Койотов. Сорок миль, говоришь? — Он потёр щетину. — Дамба…

Если Мелисса оправится, можно доскакать. Три, четыре дня — главное, уйти подальше от «Восьмёрки». А если нет…

Мелисса оправилась к вечеру. Молодая, крепкая, плюс подействовал антибиотик. Она порывалась встать, но Пустоброд не дал. Неподалёку от шоссе нашлась заброшенная заправка — бетонная коробка с выбитыми окнами и ржавыми колонками. Пустоброд выломал дверь, уложил Мелиссу на неё как на носилки. Ночевать придётся здесь, это ясно. И лучше схорониться. Чтобы, если что, не увидели с трассы.

Ночь прошла тревожно — ни костра, ни горячей еды. Пустоброд выдал «отряду» консервы — по полбанки на брата. А дальше сидели, привалившись к стенам и прислушиваясь. Кольт и лазерник с оставшимся выстрелом лежали по правую руку — только протяни.

От Харбора несло дымом и кислой гарью. Несколько раз стреляли, потом что-то взорвалось. Мелисса спала плохо, вздрагивала, стонала. По шоссе на восток несколько раз промчались Койоты.

Рано утром, когда всё стихло, Пустоброд растолкал сонных попутчиков. Поменял Мелиссе бинты, дал напиться Лили. Шоссе накрывал густой туман — отличный шанс уйти незамеченными. И значит, надо поторапливаться.

— Идти сможешь?

Мелисса кивнула. Встала, придерживаясь за стенку. Сделала пару неверных шагов.

— Тогда пошли.

Они двинулись на юг по Пятой. Мелисса ковыляла, опираясь на плечо Пустоброда, Мария вела за руку Лили. Джеймс шёл замыкающим — бледный, молчаливый, с ножом Пустоброда на поясе. Ничего он им, конечно, не сделает, но хоть крик поднимет.

Туман рассеивался. Из белёсой мути проступал мёртвый город.

От Сан-Диего не осталось почти ничего. Военные базы, залив, порт, центр — всё было сметено и сплавлено в одну бурую массу. Тут и там гнилыми зубами торчали скелеты чудом сохранившихся зданий. Жутковатое зрелище. Даже по меркам Пустоши — депрессивное.

Справа угадывалось пространство бывшего аэропорта. Оплавленная, растрескавшаяся, поросшая бурым кустарником полоса. Куски алюминиевой обшивки, вдавленные в землю, как фольга. Обломки каких-то построек.

Лили завертела головой. Мария попыталась прикрыть ей глаза, но девочка вывернулась.

— А что тут было? — спросила она тихо.

— Аэропорт, — ответил Пустоброд, не оборачиваясь.

— Где самолёты стоят?

— Где стояли.

— А они правда летали? Мне мама рассказывала.

— Летали.

— А почему перестали?

— Потому что некуда больше летать.

Лили хотела спросить что-то ещё, но Мария прижала её к себе и тихо сказала: «Не надо, малышка. Не сейчас».

Они миновали то, что когда-то было центром миллионного города. Кругом торчали обломки стен, куски перекрытий и скрученная в узлы арматура. Асфальт вспучился и оплавился, местами превратившись в стекловидную корку. Тысячи машин вросли в эту корку — сплющенные, обгоревшие, неузнаваемые.

От залива тянуло тухлым. Там, где стояли пирсы и доки, простиралось месиво из ржавого металла и камня. Из спокойной воды торчали остовы давно затонувших кораблей. Стояла мёртвая тишина, прерываемая лишь криками чаек.

Пахло пылью, нагревающимся камнем и чем-то кислым и металлическим. Мелисса кашлянула, прикрыла ладонью рот. Пустоброд покосился на неё, но промолчал. Задерживаться тут не стоит.

— Не опасно здесь? — спросил вполголоса догнавший Джеймс.

Пустоброд покачал головой:

— Тут нечего жрать и негде жить. Прятаться тоже негде.

— Лили устала. — Джеймс озабоченно посмотрел на дочку. — Да и Мелисса…

— Знаю, — буркнул Пустоброд. — Не слепой. Но караванов тут нет. И долго ещё не будет.

— Миль через пятнадцать Индиан-Спрингс, — подсказал капитан. — Там стоянка караванщиков. И отдохнуть сможем.

— Не пройдём мы столько. Лили устала, Мелисса тоже едва на ногах стоит. Выйдем из города — надо искать место для привала. И для ночёвки. Сегодня дальше уже не пойдём.

К вечеру мёртвый центр остался позади. Пригороды выглядели получше — не оплавленные, просто разрушенные. Обычная Пустошь: стены без крыш, крыши без стен. Кое-где даже зелень пробивалась.

Заночевали в маленькой церквушке — одной из многих, разбросанных вдоль шоссе. Крыша провалилась, витражи давно вынесло ударной волной, в стене зияла трещина в ладонь шириной. Но алтарная часть уцелела — четыре стены и потолок. Сойдёт.

Лили с Мелиссой уснули почти сразу. Мария отошла в сторонку. Зашептала, склонив голову. Сотворила рукой какой-то жест.

— Чего это она?

— Молится, — объяснил Джеймс. — Богу.

— Зачем? — искренне удивился Пустоброд. — Всё равно же не поможет.

— Кто её разберёт, — пожал плечами капитан. — Она, знаешь, детей шибко хотела, да не получалось. Переживала страшно, в религию ударилась. И знаешь, что?

— Что?

— Говорит, как бога попросила, так Лили и забеременела. — Джеймс помолчал. — Я не верю, конечно. Но чего с бабой спорить.

Он с любовью посмотрел на дочку, спящую у него на коленях. Погладил по голове, улыбнулся. Папаша.

— Спасибо, — сказал он вдруг. — За то, что спас. Вытащил.

Пустоброд грустно крякнул и отмахнулся. Этих спас, а других, выходит, приговорил. Койоты, правда, их бы всё равно не пожалели. Но не будь там Пустоброда, Джеремайя бы так не взбесился.

— Эрик, — сказал Джеймс осторожно. — А ты, выходит, из Бункеров? И генерал Кросс тоже?

— С чего ты взял?

— Лазерник, — напомнил Джеймс. — Джеремайя сказал, тебе генерал подарил.

— Ты ещё болтать об этом вздумай! — прошипел Пустоброд в темноту. — И про лазерник, и про всё остальное.

— Ладно, ладно, — стушевался Джеймс. — Просто про Кросса давно говорили…

— Вот кто говорит, у того и спрашивай, — отрезал Пустоброд. — А генерал — мой отец, понял? Нечего про него выдумывать. Бункеры…

Джеймс замолчал: то ли испуганно, то ли обиженно. Ну и чёрт с ним. Переживёт.

Пустоброд лёг на пол, подложил под голову рюкзак. Сон сначала не шёл. А затем Пустоброд снова очутился в горах.

Бег — стремительный, отчаянный, через камни, через русло пересохшего ручья. Спотыкаясь, рискуя переломать лодыжки. Ловя ртом прохладный утренний воздух.

— Быстрее, Эрик. Быстрее!

Отец рядом. И не рядом. Он раздвоился. И один из них сейчас погибнет.

Долина. Они успели в неё спуститься. И сразу рокот. Взрыв. Дрожь земли.

Вдалеке — гора. Она стонет, проваливается, оседает. Выбрасывает, выплёвывает в предрассветное небо груду пыли. И замирает: развороченным километровым кратером.

Там, в этом кратере, погиб отец. Эрик плачет, размазывает по чумазому лицу слёзы. Но рядом — другой отец. Он тащит, что-то говорит. И нет времени горевать. Ни на что нет больше времени.

Его толкнули в плечо. Пустоброд распахнул глаза, вскочил, выхватывая кольт. Стоящая рядом Мария отпрянула.

— Доброе утро…

Она куталась в захваченную из дома шаль. Лили всё ещё спала: Джеймс накрыл её своей курткой.

Пустоброд выглянул в окно. День уже был в самом разгаре. Он цыкнул, ругнулся: про себя и на себя. Это ж надо было так разоспаться.

— Почему не разбудили раньше?

— Я не знала, — пролепетала Мария. — Мне показалось, вы очень устали.

Пустоброд крякнул с досады. Поднялся, выглянул осторожно через дверной пролом.

Бывший пригород тянулся во все стороны — одноэтажные домики с провалившимися крышами, заросшие бурьяном дворики, покосившиеся заборы. Кое-где стены ещё стояли, но большинство домов осело, вросло в землю, превратилось в невысокие холмики из штукатурки и гнилого дерева. По растрескавшейся улице, прямо через асфальт, пробивались кусты — жёсткие, колючие, выгоревшие на солнце. На ржавом почтовом ящике сидела ящерица и лениво грелась.

Пусто. Мёртво. Спальный, мать его, район.

Таких мест по всей Пустоши — тысячи. Пригороды, посёлки, городки. До Войны в них жили миллионы: в одинаковых домиках с одинаковыми лужайками. Ездили на работу, возили детей в школу. Сытая, устроенная жизнь.

Только вот держалась та жизнь на ниточках: вода по акведукам, еда из супермаркетов. Свет из розетки.

Ниточки оборвались в первый же день. Акведуки разнесло боеголовками, магазины опустели за считаные часы. Электричество пропало и больше не вернулось. А без этого домик с лужайкой — просто коробка посреди пустоты. Ни воды, ни еды, ни защиты.

Ничего.

Люди быстро смекнули, что так не выжить. Ушли — к побережью, к рекам, возвели укреплённые города. А пригороды остались стоять — никому не нужные, медленно врастающие в землю. Брошенные.

Памятник старой жизни. Которая больше не вернётся. Или дурной человеческой беспечности. Тут как посмотреть.

Он не мог понять тех людей. Не мог простить. Не за Войну даже, нет — люди всегда воевали, воюют и сейчас. Но сейчас воюют, чтобы выжить. Грабят, чтобы не ограбили тебя. Такая нынче жизнь — собачья, волчья.

А тогда? За что грызлись тогда?

Отец рассказывал, как всё началось. Остров Колд-Бэй к востоку от Аляски. Красные могли ударить ракетами, пришлось размещать там радарную станцию. Красные разозлились, прислали флот, остров заблокировали. А дальше случился Алеутский кризис, отец даже старую газету показывал. Пытались договориться, да евразы говорить не хотели.

Они потопили американский эсминец, Штаты пустили на дно пару подлодок. И всё. И случились Три дня.

Вроде всё понятно, и всё равно ни черта не понятно. Зачем евразам тот остров? Что они вообще за люди такие — евразы?

Отец говорил — сумасшедшие. Хотели весь мир переделать. Чтобы всё поровну, чтобы ни бедных, ни богатых. Поотбирали у всех, поделили. Кто не согласен — в лагеря. Как рабов.

Но ведь не сходится!

Рабы не побеждают в войнах. А евразы разбили нацистов — тех самых, что полмира на колени поставили. А потом, оставшись с голыми задницами, строили подлодки. Ракеты. Космические корабли.

Пустоброду запомнилась фотография в старой, купленной по случаю книжке. Молодой улыбчивый парень в скафандре. Не похож на сумасшедшего. Не похож на раба. Он полетел в космос первым. Первым! Это уже потом Штаты свою «Вирго» на Луну отправили.

Пустоброд видел рабов. И знал, что они так не смогут. Хоть убивай их, хоть что с ними делай. Рабы на то и рабы: тупая, безвольная, опустившаяся скотина. Хуже скотины. Потому что были людьми.

Нет, тут что-то другое. Только вот что — Пустоброд не знал. И спросить было некого. Отец давно умер, а другие… Другим и дела нет.

Он посмотрел на Мелиссу, спящую на тонком матрасе-«пенке». Тихонько потряс её за плечо:

— Просыпайтесь, ваше величество.

Та что-то пробормотала во сне. Почмокала губами. И вдруг резко вскинулась, словно от кошмара.

— Где я?!

— Тихо, тихо. Свои.

Пустоброд говорил мягко, спокойно. Девчонка и так вчера натерпелась.

Уже приходя в себя, Мелисса оглянулась. Встретилась взглядом с Марией. С Джеймсом. Потом издала гортанный, похожий на рыдание звук. Схватила Пустоброда за руку. И прервалась, увидев Лили.

Девочка сидела в углу, подобрав под себя ноги в разодранных колготках. Смотрела молча, напряжённо, словно едва сдерживалась. Пустоброд нутром чуял нависшую истерику — словно тоненькая плотина сдерживала огромный напор. Хреново, если прорвётся. Надо идти, а после истерики идти уже не смогут.

И Мелисса шестым чувством это поняла. Придавила рвущийся изнутри крик. Вымучила улыбку, подмигнула Лили, показала ей большой палец.

— Всё окей.

Затем повернулась к Пустоброду. Сказала спокойно, по-деловому:

— Бинты бы надо поменять.

Наскоро позавтракав, двинулись дальше, проходя милю за милей. Туман рассеялся, сверху припекало солнце. Солнце злое в этих широтах. Оно сейчас везде недоброе.

Пустоброд шёл спокойно, размеренно. Экономил силы. Мелисса шла следом — тяжеловато, изредка морщась, но сама. От помощи отказалась — Пустоброд предлагал. Хотела взвалить на себя часть поклажи. Пришлось прицыкнуть.

Девяносто четвёртое шоссе тянулось, петляя, на восток. Кругом — пустота, бурьян и тишина. Справа и слева — всё те же мёртвые пригороды, медленно врастающие в рыжую калифорнийскую землю.

Лили устала и капризничала. Мария взяла её на руки. Пустоброд уже собирался скомандовать привал, когда заметил на обочине автобусную остановку.

Бетонная скамейка, ржавый навес — типичная, каких тысячи. Козырёк просел, одна из стоек подломилась. Под навесом скопился мусор: битое стекло, труха, какие-то тряпки. Пыль и запустение.

— Привал, — скомандовал Пустоброд. — Десять минут.

Мария благодарно опустила Лили на скамейку. Мелисса тяжело опустилась рядом. Закрыла глаза.

Пустоброд достал флягу, отхлебнул. Огляделся. Спокойно, тихо, пусто. Ни души на сотни ярдов. Только ящерицы да цикады.

Он сел на край скамейки. Полез в рюкзак за галетами — и тут кое-что заметил.

В углу остановки, под скамейкой, среди мусора лежала аккуратно свёрнутая газета.

Пустоброд не сразу понял, что не так. Потом понял.

Газета была новой.

Не истлевшей, не выгоревшей, не расползающейся в руках. Бумага белая, чуть пожелтевшая по краям — как будто полежала пару дней, а не пятьдесят лет.

Он поднял её. Осторожно, двумя пальцами. Развернул.

Крупные чёрные буквы на белом: «Сан-Диего Юнион Трибьюн». Ниже — дата. Вторник. Три дня до Войны.

На первой полосе красовалась фотография моря. Набережная, пальмы, люди в шортах и солнечных очках. Заголовок: «Бабье лето: +87°F, рекорд для октября». Ниже, помельче: «Падрес проиграли серию: болельщики требуют отставки тренера». Ещё ниже — реклама. Машины, телефоны, какой-то ресторан.

Пустоброд перевернул страницу.

«Президент выступит с обращением к нации в связи с Алеутским кризисом». Рядом — карта. Аляска, острова, пунктиром — зона блокады. Фотография авианосца. Мелким шрифтом — «На Колд-Бэй по-прежнему остаётся оперативная группировка ВМС…»

Ещё страница. Объявления. «Требуется няня, двое детей, район Ла-Хойя, $18/час». «Продаётся дом, 4 спальни, бассейн, гараж на два авто. Мишн-Хиллс». «Йога для начинающих, первое занятие бесплатно».

Интересно, что такое «йога»?

Последняя страница. Прогноз погоды на неделю. Среда — солнечно, +84. Четверг — солнечно, +81. Пятница — переменная облачность, +79. Суббота…

Пустоброд долго смотрел на прогноз. На ровный ряд маленьких нарисованных солнышек.

— Эрик?

Он вздрогнул. Мелисса стояла рядом, смотрела через плечо.

— Что это?

— Газета.

— Вижу, что газета. Откуда?

— Здесь лежала. Под скамейкой.

— Она же…

— Новая, — закончил за неё Пустоброд. — Я знаю.

Подошёл Джеймс. Глянул на газету, побледнел. Потянул к себе, уставился на первую полосу.

— Господи Иисусе, — прошептал он. — Это же… Это…

Пустоброд вспомнил старика на мосту. И рассказы караванщиков, что бомбы разворотили не только землю, но и время. Истончился, мол, мир, истрепался. Вот и лезет через трещины… всякое.

Сначала старик, потом газета. Странные тут места. Нехорошие. Отец бы сказал: не слушай баек. Бомбы — это физика. Взрыв, радиация, ударная волна. Ничего мистического. Тем более что ни один из рассказчиков не смог ничего предъявить. Только руками разводили — было, мол, да сплыло. Куда — не ведают, может, украли. Пустоброд в ответ только ухмылялся.

Мария подошла, заглянула. Перекрестилась, покачала головой. Ничего не сказала — и без слов было ясно, что она думает. Знамение. Послание. Божья воля.

— Ладно. — Пустоброд сложил газету. Сунул в рюкзак. — Хватит пялиться. Привал окончен.

— С собой берёшь? — спросила Мелисса.

— А ты бы бросила?

Двинулись дальше. Молча. Каждый думал о своём. Мария шептала молитву. Джеймс то и дело оглядывался на остановку, словно ждал чего-то. Мелисса шла, закусив губу, смотрела прямо перед собой.

На подходе к Индиан-Спрингс сделали ещё один привал. Пустоброд подозвал Мелиссу, проверил плечо, перебинтовал оставшимися бинтами. Рана заживала. Хорошо. Можно немного отдохнуть.

Он опустился на землю у запылённой стены полуобвалившегося дома. Вытянул, кряхтя, гудящие ноги. Сунул руку в рюкзак — за газетой. И не особо удивился, когда ничего не нашёл.

Сама пришла — сама ушла. И правильно. Нечего ей тут делать — в чужом, страшном, выжженном боеголовками времени.

До Индиан-Спрингс добрались без приключений, так никого и не встретив. Джеймс предложил остаться на ночь, но Пустоброд идею зарубил — опасно. Джеремайя мог и передумать, а у Койотов кругом немало стукачей. Особенно теперь, когда Харбор под ними. Так что — нет, никаких ночёвок.

Караванщиков он перебирал быстро, но осторожно. Присматривался, принюхивался, да не носом — чутьём. Слишком мутный. Слишком весёлый. Слишком нервный. Слишком… никакой. С этим особо аккуратно, пройти мимо, ничего не обсуждать. «Никакие» — самые опасные, быть таким — навык, что годами куётся. Другие не понимали. Пустоброд понимал.

Наконец он нашёл, что искал. Пара, муж и жена, в годах. Угрюмые, потрёпанные. Пуганые. Это хорошо, что пуганые. Значит, Пустошь знают. И болтать не будут. Пуганые к Койотам не пойдут. Пуганые рейдеров за сотню миль обходят.

— Куда? — только и спросил мужик.

— До Потреро. Миль двадцать отсюда.

— Потреро… — хмыкнул дядька. — Ну, Потреро — так Потреро. Только я с заездом в Дамбу. Учтите.

— Идёт.

План был простым — на Дамбе с каравана не спрыгивать. Доехать до лежащего восточнее Потреро, а оттуда пехом вернуться в пункт назначения. Муторно, конечно — через бурелом ломиться. Но так меньше шансов, что сдадут.

Немного беспокоила Мелисса, но Пустоброд знал, что она дойдёт. Девушка крепкая, выздоравливает. Ничего с ней не будет.

Но тут внезапно захворала Лили.

Температура у неё скакнула почти сразу, как выехали со стоянки. Она лежала в фургоне — вспотевшая, несчастная, разметавшаяся. Бормотала что-то, уставившись в брезентовый потолок мутными глазами. Звала маму.

Мария места себе не находила. Поминутно спрашивала — что делать. Просила таблетки. Пустоброд не дал.

— Не помогут они, — мрачно сказал он, ощупывая лоб. — Тут другое что-то. Вирус, похоже.

Он нашёл где-то кусок ткани. Смочил водой из фляги. Сунул Марии:

— Лоб ей протирай. Будет легче.

Та послушно кинулась выполнять. Хоть отстала. Делом занялась.

Так и доехали до Дамбы. А дальше не получилось. Потому что в фургон сунулся караванщик.

— Это чего у вас тут?

Увидев больную Лили, он отскочил. Вернулся, зажимая рот старым, запылённым респиратором.

— А ну, выметайтесь!

— Ты чего? — возмутился Пустоброд. — Мы до Потреро договаривались.

— Мне больные не нужны. — Караванщик порылся в кошеле, швырнул на землю деньги. — На, забирай половину. До Дамбы вас довёз, а дальше сами.

Пришлось подчиниться. Вылезли из фургона, аккуратно положили Лили на «пенку». Караван тут же тронулся, взметнув облако пыли. На прощание жена караванщика окатила их гневным взглядом.

— Козлы, — угрюмо сказал Джеймс. — Только о себе думают.

— А кто-то по-другому? — огрызнулся Пустоброд. — Ты, что ли, когда за стеной красиво жил?

— Хватит, — поморщилась Мелисса.

Придерживая плечо, она привалилась к ржавому указателю. Пустоброд машинально прочёл: «Плотина Барретт». Что-то довоенное. Не слышал.

Плотина перегораживала ущелье — старая крепкая бетонная дуга от скалы до скалы. Потемневшая, в потёках и трещинах, но целая. Строили на совесть.

Водохранилище пересохло — давно. Осталась каменная чаша, рыжая, пыльная, с белёсыми разводами на склонах — дотуда когда-то доходила вода.

На бывшем дне, вразнобой, как грибы после дождя, стояли домишки. Кривые, косые, слепленные на живую нитку. Зато заборы отличные. И много. Из колючей проволоки, из досок, из ржавой сетки-рабицы. Сразу видно — делали на совесть. Ни чужих не любят, ни друг друга не жалуют.

Кругом — нищета. Тощая скотина, дышащие на ладан огородики. Из ценного — только вода, сочится струйкой из заклиненного водостока. Который за столько лет не сподобились перекрыть.

Внизу, у подножия плотины, вода собиралась в лужу. Мутную, рыжеватую, с глинистыми берегами, истоптанными десятками ног. К луже вела тропинка — утрамбованная, голая. Рядом стояли вёдра, канистры, какие-то бидоны. Две женщины черпали воду, поглядывая на чужаков. Где-то хрипло лаяла собака.

— Весело, — подытожила Мелисса.

Пустоброд промолчал. Глянул на Лили, которую Мария взяла на руки. Девочка затихла, уткнувшись маме в шею. Щёки красные, глаза закрыты. Дышит часто и мелко.

— Нужна крыша, — сказал Пустоброд. — И кто-нибудь, кто в травах разбирается.

— Здесь? — Джеймс обвёл взглядом посёлок. — Тут за стакан воды горло перережут.

— Тогда заплатим. — Пустоброд поднял рюкзак, закинул на плечо. — Пошли. Здесь всё равно делать нечего.

Они спустились по разбитой дороге к ближайшему дому. Пустоброд постучал. За забором тут же взвился пёс. Залаял, завыл — протяжно и гулко.

— Тихо, Псина. Тихо!

На крыльцо вышел хозяин — сморщенный, как изюм, и худой, как жердь. Драные штаны, застиранная футболка. В руках — ржавое, старое ружьишко.

— Чего надо?

— Переночевать, — как можно дружелюбнее сказал Пустоброд. — А вообще — снять какой-нибудь угол.

Старик окинул их взглядом. Задержался на Мелиссе. На Марии с Лили. Ощерился.

— Больная, что ли?

— Простуда, — соврал Пустоброд. — Температура.

— Тогда валите. — Старик сплюнул. — Нету мне дела до ваших простуд.

— Я заплачу. Серебром.

Пальцы на ружьишке дрогнули. Глазки блеснули — быстро, жадно. Но тут же потухли.

— Нет. Мне тут ещё заразы не хватало.

— Послушай, отец…

— Я тебе не отец. — Старик шагнул назад, к двери. — И стрельну, если не уйдёшь. Считаю до трёх.

Не стрельнёт. Пугает. Однако спорить — только время тратить. И внимание привлекать.

— Ладно. — Пустоброд поднял руки. — Уходим. Только скажи: есть тут кто-то, кто лечить умеет? Травы, припарки.

Старик помолчал. Снова шикнул на пса. Наконец буркнул:

— Ведьма. По тропке вниз, за ручьём. Крайняя хибара, где бочки ржавые. Она всех берёт. Дура старая.

— А переночевать?

— У неё и ночуй. Ей всё равно. Совсем из ума выжила.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

— Ну что, пошли? — Подтянув лямки, Пустоброд зашагал в указанном направлении. Остальные двинулись за ним. Неохотно, но куда деваться?

Тропка вела вниз: мимо хибар, мимо заборов и настороженных взглядов из-за них. «Ручьём» оказалась мутная канавка, куда стекало то, что не добегало до лужи. Воды мало, зато грязи много. Мария поскользнулась, Джеймс подхватил её за локоть.

За ручьём дома кончились. Дальше шёл пустырь с битым камнем и ржавыми бочками. На самом краю, у склона ущелья, стояла хибара. Даже не хибара — нора: вкопанная в землю, обложенная камнями, с крышей из брезента и листов жести. Вместо двери — занавеска из мешковины. Рядом, у кострища, стоял на камнях закопчённый котелок. Чуть в стороне болталась верёвка с пучками сухих трав.

Пахло полынью. Дымом. И ещё чем-то — резким, незнакомым. Но приятным.

— Хозяйка! — позвал Пустоброд.

Мешковина отдёрнулась. В проёме стояла старуха. Маленькая, сухая, загорелая почти дочерна. Лицо — сплошные морщины, как печёное яблоко. Но глаза живые, чёрные и быстрые.

— Ну? — Одним взглядом бабка ухватила всё: Пустоброда, его оружие, Лили, Джеймса и Мелиссу.

— Нам сказали, вы лечите.

— Кто сказал?

— Сосед ваш. Тот, что с ружьём и Псиной.

Старуха хмыкнула.

— Гэри. Ну да, этот пошлёт. Сам лечиться ходит, а за глаза — «ведьма». — Она шагнула наружу, щурясь на заходящее солнце. — Что с девочкой?

— Температура. Началось в дороге.

— Покажи.

Мария повернулась, чтобы старуха могла видеть Лили. Та протянула сухую, тёмную руку. Пощупала лоб, шею. Оттянула веко — Лили дёрнулась, захныкала. Старуха что-то пробормотала. Заглянула в рот.

— Горло красное. Железы вздуты. — Она выпрямилась. — Не зараза. Лихорадка. Бывает у малых, когда перенервничают.

Мария всхлипнула — то ли от облегчения, то ли просто нервы сдали.

— Вылечите? — спросил Пустоброд.

— Не помрёт, — отрезала бабка. — Отвар сделаю. К утру полегчает, послезавтра встанет. — Старуха посмотрела на Мелиссу. — А с тобой что?

— Плечо. Пуля. Зашито, но…

— Сама шила?

— Он. — Мелисса кивнула на Пустоброда.

Старуха глянула оценивающе. Хмыкнула, покачала головой.

— Посмотрю потом. Сначала девочка. — Она откинула мешковину. — Заходите.

Внутри было тесно, темно и низко. Но сухо. И, как ни странно, чисто. Земляной пол утрамбован, застелен чем-то вроде циновок. У стены — лежанка из досок, накрытая одеялом. Полки — десятки банок, склянок, пучков. Травы, коренья, порошки. Всё подписано — аккуратно, мелким почерком. Старуха грамотная. Редкость.

— Девочку сюда. — Она указала на лежанку. — Остальные — на улицу. Мать пусть останется.

Джеймс и Мелисса стояли у кострища. Джеймс озирался, Мелисса сидела на камне. Устала. Все устали. А теперь ещё и лихорадка.

— Жить будет? — спросила она.

— Говорит — да.

— Верим?

— А куда деваться.

Ждали минут двадцать. Из хибары доносилось бульканье, запахло чем-то горьким и травяным. Потом старуха вышла, вытирая руки о подол.

— Пьёт, — сказала она. — Через час ещё дам. К ночи пропотеет, станет легче.

Пустоброд кивнул. Полез в кошелёк.

— Сколько?

Старуха отмахнулась.

— Потом. Ты мне вот что скажи: вы откуда? Только честно. Не ври.

Пустоброд переглянулся с Мелиссой. Та сжала губы.

— Из Харбора, — сказал он. — Его Койоты сожгли.

Лицо старухи не изменилось — видать, мало что в этой жизни могло её удивить.

— Дела… — Она села на камень, достала откуда-то самокрутку. Пыхнула дымом. — Знала я, что добром не кончится. Сколько верёвочке ни виться…

— Что здесь? — спросил Пустоброд. — Расскажи.

— А что рассказывать. Дыра. Видишь сам. — Старуха затянулась. — Живут человек пятьдесят. Может, шестьдесят. Кто считал? Воды мало, жрать нечего. Караваны проходят — у них покупают, что могут. А могут немного.

— Кто главный?

— Никто. — Старуха усмехнулась, обнажив жёлтые зубы. — Был один, Прескотт. Вроде старосты. Ходил с умным лицом, порядок наводил. Потом ему кто-то ночью — ножом в печень. За то, что воду делил не по справедливости. С тех пор никто не рвётся.

— А закон?

— Какой закон, милый? — Старуха хохотнула. — Тут закон один: не лезь к соседу. Живи за забором, не трогай чужое. А тронешь — разберутся. По-тихому, без суда. Как с Прескоттом.

— Весело, — повторила Мелисса. Второй раз за день.

— Зато честно, — возразила старуха. — А не как в Харборе.

— Вы оттуда? — спросил вдруг Джеймс.

Старуха посмотрела на него — долго, внимательно.

— Давно. Очень давно. — Она загасила самокрутку о камень. — Муж с Коулом служил, ещё в самом начале. Нейтана не принял. Сказал: продаст он всё. — Она помолчала. — Муж пять лет как помер. А я осталась. Лечу этих… бог знает зачем.

Повисла тишина. Солнце садилось за край ущелья, тени вытягивались, становилось прохладнее. Из хибары послышался голос Марии — тихий, напевный. Колыбельная.

— Переночуете у меня, — сказала старуха. Не предложила — поставила в известность. — Мужики снаружи, под навесом. Уж не обессудьте.

— Спасибо, — сказал Пустоброд.

— Не за что. — Старуха поднялась, хрустнув коленями. — Будут деньги — заплатишь. А нет — так тоже ладно.

Она ушла — вместе с Мелиссой. Мешковина качнулась и замерла. Пустоброд понаблюдал, как она тихонько колышется. Потом перевёл взгляд вдаль. Выдохнул.

Навалилась приятная усталость. Можно прийти в себя, хоть немного успокоиться. Пустоброд засвистел какую-то мелодию. Запрокинул голову, посмотрел на небо. Он давно вот так не смотрел на небо.

Над ущельем, подрагивая в горячем безветренном мареве, загорались первые звёзды. Где-то далеко, за холмами, пролаял койот. Настоящий. Четвероногий. Не опасный.

Джеймс молча лёг на расстеленный под навесом брезент. Подложил под голову свёрнутый мешок. Зевнул.

— И что дальше? — спросил он.

— Дальше — утро. — Пустоброд пожал плечами. — Утром будет видно — что дальше.

— Чует моё сердце, мы тут надолго, — проворчал Джеймс.

Пустоброд закрыл глаза.

Завтра. Всё завтра.

Глава 6

Глава 6 — Вода и заборы

— Так нельзя.

Мелисса поставила ведро на землю. Выпрямилась, отёрла лоб. Поморщилась. Упрямая девка, пошла же — с больной рукой, в чужой посёлок. Главное, принесла-то на донышке.

Но принесла!

— Что — нельзя?

Наскоро умывшись, он вытирался чистым куском тряпки, выданным старухой в качестве полотенца. Вокруг занималось утро. Приятная ночная прохлада уступала место новому жаркому дню. Настроение было… на удивление сносным. Может, старуха в чай чего подсыпала?

— Жить так нельзя.

Мелисса тряхнула огненно-рыжими волосами. Посмотрела на Пустоброда — искоса, упрямо. И добавила:

— Они там, у воды, чуть не передрались все. Меня вообще не пускали. Пока не сказала, что ведьме пожалуюсь.

Пустоброд хмыкнул. Обтёр шею, расправил, повесил на верёвку тряпку. Уточнил:

— А как ты хотела? Воды мало, вот они и бесятся.

— Её не просто мало. — Мелисса устало опустилась на камень. — Её всё меньше. Я спросила, почему не перекроют водосток, чтобы за зиму набралось. А они мне: «Кто нам новые дома построит? Старые-то затопит».

Она горестно усмехнулась.

— Тут заборов больше, чем домов. Человек человеку — волк.

— Это Пустошь, детка, — буркнул Пустоброд. — Прогуляйся до Фриско, полюбуйся на одичалых. Заборы…

Мелисса вскинулась:

— Нельзя равняться на одичалых. Иначе выходит, что вообще всё позволено.

— Так и есть. — Пустоброд пожал плечами. — Что им, по сути, мешает встать на четвереньки и завтракать проезжими? Может, заборы и мешают.

— Это как же, позволь спросить? — с вызовом уточнила девушка. Пустоброд вздохнул и развил мысль:

— У каждого должно быть своё. Чтобы держаться, защищать. Всё общее только у зверей бывает. Понимаешь?

— А сейчас они разве не звери? — вспылила Мелисса. — Перерезать друг друга готовы за… Даже не знаю, за что!

Хорошее настроение улетучилось. Пустоброд смерил девчонку взглядом. Спросил вкрадчиво:

— Заборы тебе не нравятся? А в Харборе, когда жила за пулемётами — всё устраивало?

— Мы сами себя защищали!

— Ага… Особенно в последний раз.

Это было, что называется, ниже пояса. Мелисса вспыхнула, вскочила, чуть не опрокинув ведро. И унеслась — в старухину хибару. Только дверью, разве что, не хлопнула — нечем хлопать.

— Хорошо поговорили, — иронично донеслось из-под навеса.

Проснувшийся Джеймс с интересом наблюдал за сценой, подперев голову рукой. Выглядел он на удивление бодро — утренний визит к старухе его обнадёжил.

— Как Лили?

— Лучше.

Пустоброд догадывался, что лучше. Рано утром, ещё почитай ночью, старуха подняла Джеймса и отвела его в хибару. Пустоброд боялся, что Лили стало хуже. Но Джеймс вернулся, завалился спать и расхрапелся так, как может быть только на радостях.

— Что делать будем? — Джеймс потянулся. — Пожрать бы.

— Не будем хозяйку объедать, — решил Пустоброд. — Пошли, купим чего-нибудь. Заодно осмотримся. Ты, вроде, говорил, что здесь делают козий сыр?

— Делают, — оживился Джеймс. — Я даже помню, где. Кажется.

Они, конечно, заблудились почти сразу же, как дошли до посёлка. Узкие проходы между заборами, где двоим-то с трудом разойтись. Тупики, повороты, закоулки — среди рядов сетки, ржавого железа и колючей проволоки.

За ними наблюдали. Не зло — настороженно. Какой-то мужик чинил забор. Обернулся, проводил угрюмым взглядом, не сказав ни слова. Его соседка, заметив их, торопливо ушла в дом, бросив прямо во дворе таз с чистым бельём. Лязгнула дверь — лист жести на петлях.

Дети оказались смелее. Пацан и девчонка лет восьми-девяти торчали за углом хибары. Чумазые, тощие, в одинаковых драных шортах. Пацан ткнул пальцем в кольт, зашептал что-то. Девчонка вытаращила глаза.

— Чего уставились? — беззлобно спросил Пустоброд. — А ну, брысь.

Те прыснули и дали дёру. Девчонка запнулась о пустую, проржавевшую насквозь жестяную банку. Банка весело запрыгала по двору. Загремела.

Джеймс сначала вёл уверенно — минуты три. Потом стал замедляться и, наконец, остановился, почёсывая бороду.

— Что-то я не припомню…

— А говорил — знаешь, — упрекнул Пустоброд.

— Да тут одинаковое всё. — Джеймс потерянно оглядывался. — Заборы, заборы…

Покрутившись по лабиринту с полчаса, они наконец нашли нужное. Чуть на отшибе, у склона ущелья, стоял участок. Побольше прочих и лучше огороженный — битыми кирпичами, наскоро слепленными цементом. Из-за ограды пахло козами — густо, кисловато, стойко. Пустоброд подошёл к железной калитке и пару раз грохнул кулаком.

Открыли им не сразу. Сначала за оградой заблеяла коза, потом загремела цепь — очередная псина, судя по звуку, не мелкая. С той стороны к забору подошли — не спеша, степенно. Маленький, вделанный в калитку глазок потемнел.

— Кто?

— Покупатели. За сыром. — Пустоброд продемонстрировал купюру.

Это подействовало, положительно. Лязгнул засов, калитка отворилась — сначала чуть-чуть, потом полностью.

На пороге стоял мужик — коренастый, невысокий, с широкими тёмными руками. Лет сорок пять, может, больше — в Пустоши не угадаешь. Лицо обветренное, как и у всех тут. Борода — густая, с проседью, не стриженая, но и не запущенная.

Одет мужик был так, как Пустоброд и ожидал. Холщовые штаны, залатанные на коленях, тёмная рубаха без рукавов — из тех, что кроят из старых мешков, выстирав до мягкости. На ногах — самодельные сандалии с подошвами из автомобильной покрышки. На поясе — нож в чехле, не боевой, хозяйственный. Но хороший, с деревянной рукоятью. Такой и для боя сгодится.

Мужик смотрел исподлобья, но не враждебно. Скорее, с любопытством. Вполне, впрочем, понятным.

— Сколько?

— Чего — «сколько»?

— Сыра, — пояснил мужик терпеливо. — Один фунт, два, три?

— Давай четыре, — решил Пустоброд. Надо нормально поесть с дороги, да и хозяйку угостить не мешает. Даром она, что ли, с ними валандается?

— Завернуть есть во что?

Пустоброд полез в рюкзак, но хозяин ждать не стал — ушёл, вернулся с четырьмя кусками, завёрнутыми в чистую тряпицу. Сыр был жёсткий, бледный, с резким кисловатым запахом. Джеймс звучно сглотнул.

— Тряпку чтобы вернул, — сурово напомнил хозяин.

— Обязательно.

Пустоброд уже поворачивался, когда он спросил:

— Вы у Агнес остановились?

— У кого?

— У ведьмы. — Мужик дёрнул подбородком в сторону. — Больше тут некому чужих пускать.

— У неё, — подтвердил Джеймс.

Хозяин помолчал. Почесал бороду. Видно было, что хочет ещё что-то сказать, но привычка не лезть борется с желанием поговорить. Наконец, желание победило.

— Надолго?

— Пока не знаю, — честно ответил Пустоброд.

— Если надолго — имейте в виду. К воде лучше ходить на рассвете. Днём… нервные все.

— Учту.

— Ну вот. — Хозяин опёрся о косяк. — И на восточный склон не суйтесь. Там Бо живёт. С ним лучше не связываться.

Он замолчал — будто сам удивился, что столько наговорил. Потом добавил, тише:

— Козам воды не хватает. Раньше лужа вон до тех камней стояла. — Он кивнул вниз, в сторону плотины. — А сейчас…

Мужик прервался, махнул рукой. Потом добавил:

— Меня Рауль зовут. Если сыр кончится — приходите.

Калитка закрылась. Лязгнул засов.

— Веди, — скомандовал Пустоброд.

Конечно же, они заблудились опять. Вместо узкой тропинки, ведущей к стоящему на отшибе дому, очутились прямо у воды, а точнее, у грязной, мелкой лужи.

Она лежала в самой нижней точке чаши — там, где когда-то было дно водохранилища. Со склонов сбегали мутные ручейки: где-то наверху, в горах, ещё шли дожди, и били родники. Вода стекала по камням, по глине, по рыжим бокам чаши — и собиралась здесь. А с другого края тихонько уходила: через заклиненный водосток в теле плотины сочилась наружу.

У ближнего берега, по щиколотку в жиже, стояли две бабы с вёдрами. Одна черпала, другая ждала. Они не разговаривали — всё происходило молча и деловито. Третья, постарше, осторожно переливала воду из ведра в канистру. Не переливала даже — цедила через тряпку, чтобы убрать рыжую муть.

Чуть поодаль, у тропинки, сидел на корточках тощий мужик с самокруткой. Длинные сальные волосы свисали вдоль впалых щёк, рукав рубахи оторван по плечо. На тёмном от грязи предплечье — наколка: череп со скрещёнными костями. Разбитые костяшки, чёрные ногти. Самодельный браслет из чёрного металла. Мужик курил и наблюдал за Пустобродом светлыми неприятными глазами. Так смотрят, прикидывая, стоит связываться или нет.

За спиной у него возился с тележкой молодой босой парень. Грязный с головы до ног — как будто в пыли родился. Майка-безрукавка, когда-то белая, теперь была бурой, заскорузлой от пота и глины. Обрезанные выше колена штаны, тощие ноги в цыпках. Волосы светлые, торчат соломой во все стороны. Лицо под стать остальному — тупое, обгорелое, в грязных разводах.

Тележка являла собой ржавый каркас, набитый пластиковыми канистрами. Колёса — велосипедные, кривые, без шин и половины спиц. Водовоз, ясень пень, ещё и нищий. Конечная остановка для тупых и убогих. Социальное, маму его, дно.

Пустоброд перевёл взгляд.

Пацанёнок лет семи гонял палкой тощую собаку, не подпуская к воде. Псина скулила, но не уходила. Пацанёнок замахивался — без злости, по привычке. Собака отбегала, возвращалась. Потом в неё кинули комом глины, попали в аккурат по тощему боку. Собака взвизгнула и умчалась. И правильно. Ещё нагадит.

Рядом с лужей раскинулся импровизированный рынок. Старики и бабки на плоских камнях, вокруг, на тряпках, пучки сушёных трав, мотки бечёвки, ржавая утварь. Покупателей не видно, но сидят терпеливо. Тут же, на куске мешковины — ещё один торговец: старик с тремя банками чего-то мутного. Может, мёд. Может, жир. А то и машинное масло.

Место сразу не понравилось, и народ не понравился. Пустоброд дёрнул Джеймса за рукав, хотел уйти. Но не успел.

— Ишь, ты, — раздался противный голос. — Вы посмотрите, кто к нам пожаловал.

Пустоброд сразу понял, в чей это огород. Выругался про себя, обернулся. Одна из торговок пристально смотрела на них маленькими поросячьими глазками.

— Водохлёбы. — Она выплюнула это слово как ругательство. — Дармоеды. Припёрлись.

— Мы не дармоеды, — тихо сказал Пустоброд. — Всё оплатим, что положено. И воду. И…

— Бога-атенькие. — Тощий мужик отшвырнул самокрутку. Встал, отряхивая драные штаны. Прищурился недобро.

— Глянь-ка, Терри, — обратился он к водовозу. — Вот ты когда последний раз сыр покупал?

— Да считай, что никогда, — процедил парень, отставляя полудохлую тележку.

Пустоброд напрягся, оглядел его. Взгляд тупой, зато кулаки здоровые. Явно не дурак подраться. Да и того, что с самокруткой, не стоит списывать со счетов. Стоит, поясницу почёсывает, а там, может, нож. Даже не может, а точно. Такие доходяги ножи любят.

— Вы чего сюда припёрлись, ась? — спросил, наступая, водовоз Терри. — Валите, пока не поздно! Это наше место!

Пустоброд вскинул ладони. Сказал — спокойно, примирительно:

— Всё, дружище. Мы поняли, уходим.

— Давай-давай. И заморыша чумного забирайте. Нечего тут заразу разносить.

Джеймс издал невнятный звук — то ли крик, то ли рычание. Рванулся. Но Пустоброд держал крепко — не дал. Оттащил назад.

Джеймса-то он удержал, а вот себя — нет. Накатила злоба, что-то внутри хрустнуло. Тихо, как ветка под ногой.

Он и сам не понял, как это вышло. Вся дрянь, что копилась последние дни: Харбор в огне, тела на мосту, Лили с медвежонком, Мария на коленях, — всё это разом поднялось из живота и ударило в голову.

— Ты бы за языком следил, паренёк, — услышал он собственный голос: тихий и чужой. — В Пустоши всякое бывает.

Холодная ярость — так это можно описать. Ничем хорошим не кончится, но уже не остановить. Он медленно снял рюкзак. Положил на камень замотанные в тряпку куски. Разогнулся, оглядел водовоза сверху донизу — презрительно, как умел. И сплюнул — расчётливо, прямо под ноги.

— Ах, ты… — Терри отскочил, демонстративно хрустнул костяшками. Огляделся, словно поддержки искал.

Его поддержали — одобрительными возгласами и улюлюканьем. Недолго думая, ободрённый водовоз кинулся в драку.

Драться он не умел, больше кулаками махал. А вот Пустоброд действовал жёстко, по-военному. Нырнул под грязный локоть, ушёл в сторону. Коротко, на выдохе, врезал Терри по печени. И тут же добавил каблуком под колено.

Водовоз запнулся, будто пулю словил. Вытаращил налившиеся кровью глаза, схватился за ногу и медленно завалился мордой прямо во влажную грязь.

— Убили, — ахнула торговка. — Убили мальчика!

Толпа угрожающе загудела. В сторону Пустоброда полетел камень. Не долетел, рухнул в лужу, подняв фонтан мутных брызг. А вот второй попал — не в Пустоброда, в Джеймса. Чиркнул по виску, оставляя за собой кровавую дорожку. Джеймс дёрнулся, осел, зажимая пятернёй лицо.

— А ну, парни, — гаркнул тощий мужик. — Вали пришлых!

Пустоброд ощерился, выхватил кольт. Тощего он завалит первым. А вторым — того, кто кинул чёртов камень.

Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не Агнес с Мелиссой. Не дожидаясь ещё ковыляющей по тропинке старухи, рыжая, очертя голову, бросилась в толпу.

— Вы что делаете?

Молнией метнувшись к держащемуся за голову Джеймсу, Мелисса принялась лихорадочно его осматривать.

— Дай ему лечь! — рявкнул Пустоброд, водя по сторонам дулом.

— Знаю!

Мелисса схватила рюкзак. Подложила Джеймсу под голову, как подушку, осторожно придерживая затылок.

— Предупреждаю! — рявкнул Пустоброд, видя, что народ замешкался. — Первого, кто подойдёт, уложу на месте!

— Да что же это такое? — Увидев, что Джеймс пострадал не так сильно, Мелисса вскочила на ноги и гневно обвела взглядом толпу.

— Что вы за люди такие? Хуже собак голодных. Камнем человека, в голову. За что?

— А ты поучи нас, поучи! — взвилась всё та же бабка. — Приехали тут… На воду нашу!

— Да подавитесь вы своей водой! — со слезами крикнула Мелисса. — И посёлком своим подавитесь! Животные!

— Язык попридержи, красавица… — ощерился тощий мужик. — Сама-то откуда, умная такая?

Мелисса фурией повернулась к нему.

— Из Хоупа!

— Хоуп? — сплюнул мужик. — Рыбаки прибабахнутые? «Всё поровну, всё общее»? Тут свободные люди живут. Никто никому не указ.

— Свободные? — звенящим голосом переспросила рыжая. — Из грязной лужи хлебать — это свобода?

— Тихо! — скомандовала, подходя, Агнес. — Вы чего разошлись? Чего людям проходу не даёте?

— Они сами виноваты! — бабка-торговка всё никак не унималась. — К воде лезли, Терри побили. Ты кого к нам привела? Кого на постой пустила?

— Людей с больной девочкой, — спокойно ответила Агнес. — Когда твоя внучка болела, разве я её прогоняла, Иветт?

Бабка запнулась, стушевалась. Поджала губы. Агнес, тем временем, помогла подняться постанывающему Терри.

— Жить будешь, — резюмировала она, отряхивая с водовоза грязь. — И думать впредь тоже. Я тебе говорила — кулаки до добра не доводят. Говорила или нет?

Терри что-то пробурчал. Шмыгнул носом, вытер грязный висок. Глянул исподлобья на Пустоброда.

— А ты, Флинт? — обратилась Агнес к тощему. — Пацана натравил и радуешься. Не стыдно?

— Я не натравливал, мэм. — Флинт по-южному тянул гласные. — Они первые начали.

— Первые… — покачала головой Агнес. — А ты и рад стараться. Забыл уже, как пришёл, как пустить просился? Приятно было, когда на тебя шипели?

— Виноват, мэм, — то ли с издёвкой, то ли серьёзно ответил Флинт. — Больше не повторится. Мэм.

Пустоброду он нравился всё меньше. Наколочка, повадки. Бывший рейдер? Просто бандит? Не прочитаешь, не поймёшь. Смотрит ровно сквозь засаленные патлы. Как бы Койотам не настучал.

— И вы тоже хороши, — прервала его размышления Агнес. — Скандал устроили, драку. Ты зачем людей «животными» обзывала? — повернулась она к Мелиссе. — Будут ещё всякие пигалицы нас жизни учить.

Мелисса задохнулась от возмущения. Хотела что-то сказать, но ведьма гневно отмахнулась.

— Ещё раз повторится — расхлёбывать будете сами. Уяснили? А ты — спрячь пушку. Размахался.

Пустоброд кивнул. Медленно убрал револьвер.

— То-то же, — проворчала Агнес. — Это что, ваше?

Она указала на замотанный в тряпки сыр, уже изрядно нагревшийся на солнце.

Пустоброд снова кивнул. Не сказав ни слова, Агнес взяла кусок побольше. Указала на оставшиеся три:

— Это вам. Угощайтесь. Гости просят прощения за беспокойство.

Пустоброд с досады чуть не крякнул. Но не крякнул — сдержался. Старуха права, с поселением ссориться не резон. Да и он маху дал. Психанул, сорвался.

Они ушли — быстро и торопливо. Джеймс поминутно дёргался, озирался. Боялся, что снова прилетит камень. Пустоброд шёл спокойно, знал — не кинут. Бабка умеет договариваться. Огонь, а не бабка.

До вечера они проторчали в хибаре. Покормили сыром выздоравливающую Лили. Осмотрели ещё раз Джеймса, дали старухе промыть рану.

— Надо набрать воды. — Агнес сидела над булькающим котелком, на Пустоброда не смотрела. — Помыться, готовить. Нас больше стало.

— Я бы набрала, — хмыкнула сидящая рядом Мелисса. — Да это зверьё нас и близко к своей луже не подпустит.

— Опять ты за своё, — нахмурилась старуха. — «Зверьё», «лужа».

— А что, не так?

— Они не зверьё, а люди. — Бабка бросила в котёл щепотку трав, перемешала. — Живут, как могут. Выживают. Пустошь их испортила. Лужа доконала. В страхе жить — трудно. Тебе, хоуповской, не понять.

— Да что же мне такого не понять! — Мелисса осеклась, бросила взгляд под навес с несчастным Джеймсом. Понизила голос. — Что в них такого, что их жалеть надо? Не пойму.

— В том-то и дело, что не понимаешь, — покачала головой Агнес. — Не понимаешь, а судишь. Иветт болеет, еле ходит, мужа лежачего с внучкой кормит — родителей-то рейдеры убили. Флинт, хоть и злой, на все руки мастер. Что хочешь, починит, и денег со своих не возьмёт, коли нету. А Терри… тот тоже без родителей остался. Бросили его мамка с папкой, ушли лучшей жизни искать. Как ему, скажи, другим-то вырасти? Как на людей не кидаться?

— Так вот и надо же всё изменить! — громким шёпотом возразила Мелисса. — Почему они нормально жить не могут? Вместе, как у нас?

Старуха усмехнулась. Глянула ласково, словно на дочку. Спросила:

— А ты знаешь, как Рэй Хоуп строил?

Мелисса моргнула.

— Конечно. Я же там выросла.

— Выросла — это одно. А как начиналось — другое. — Агнес сняла котелок с огня, отставила в сторону. — Я Рэя знала. Ещё тогда, в Харборе. Он по профессии учителем истории был. Потом в морпехи подался, когда работу потерял. Но читал, много. Каждый день старался. Старые книги, газеты. Про то, как было. Про нас. Даже про евразийцев.

— Про евразийцев? — Мелисса скривилась. — Он красных ненавидел.

— Ненавидел. — Агнес подула на ложку. — А всё равно — изучал. Что у них работало, что нет. Интересно ему было. Врага, говорил, в лицо надо знать. И на ошибках его учиться.

Она помолчала. Подбросила в костёр сухую ветку.

— Когда он из Харбора ушёл, с ним двадцать с лишним человек было. Пришли на остров — голые, голодные. Думаешь, у них сразу получилось?

— А что было?

— А то же, что везде. Ругались. Кто-то хотел как в Харборе — каждый за себя, кто сильнее, тот и прав. Другие требовали: ты командир, ты и решай за всех. А Рэй не хотел ни того, ни другого. Он говорил: я не командир. У нас никто не командир. Давайте думать вместе. Иначе — чем мы лучше?

Агнес усмехнулась.

— Рэй говорил — трудно было. Морпехи, военные — и «думать вместе». Пару раз чуть не подрались, кто-то в Харбор даже ушёл. Потом, правда, вернулся. Затем думали уйти подальше. Но решили, что опасно. Мало их было. Так на острове и осели.

— Я этого не знала, — тихо сказала Мелисса. — Нам в школе рассказывали, но так, без деталей.

— Ещё бы. Про это не рассказывают. А всякое ведь было: и голод, и ссоры, и воровство. Рэй не наказывал. Садился, разговаривал. Часами. Не орал, не грозил. Объяснял. Кто-то понимал, кто-то нет. Кто не понимал — уходил. Рэй не держал.

Агнес взглянула на рыжую — внимательно, серьёзно.

— Он не Хоуп построил, девочка. Он людей воспитал. Медленно. По одному. Года два ушло, пока грызться не перестали. Два года, понимаешь? Терпение. Разговоры. И ошибки — много ошибок. Он сам мне рассказывал, когда за травами заходил: «Агнес, я опять всё испортил, опять поругались». А потом шёл обратно и снова разговаривал.

Она замолчала. Пошевелила угли.

— Ты говоришь — «почему они не могут, как у нас». А я тебе отвечаю: у вас тридцать лет ушло. И Рэй. Без Рэя — не вышло бы. А здесь нет Рэя. И тридцати лет нет. Есть лужа, заборы и страх. И если ты хочешь что-то изменить — не ори на них. Не осуждай. Послушай сначала. Прими. Как Рэй. Люди они, понимаешь? Люди. Не скоты.

Мелисса замолчала, задумчиво глядя в огонь. Прошла не одна минута, прежде чем она ответила.

— Я не Рэй.

— Не Рэй, — согласилась Агнес. — Но ты из его деревни. Значит, чему-то научилась. Вот и покажи.

— Складно поёте, — перебил Пустоброд, жуя травинку. — Все-то у вас хорошие. Даже Флинт. А то, что нас чуть не убили сегодня — это как? Да дай им волю — на куски бы разорвали. Из-за чёртового сыра и вонючей лужи!

— А сам-то лучше? — спокойно парировала бабка. — С Терри зачем сцепился? Неужто спокойно нельзя было?

— А он — спокойно? — завёлся Пустоброд. — А Иветт ваша? Что вы тут сказки рассказываете про белого бычка? Людям порядок нужен, закон! Власть! А у вас бардак!

— Была у нас власть, — всё так же спокойно ответила старуха. — Да сплыла, когда Прескотта зарезали. Только ведь его не просто так зарезали. Виноват он, приворовывать стал. Власть — она такая. Портит.

— Лучше такая, чем никакой. — Пустоброд успокоился. Выплюнул травинку, смерил старуху взглядом. — Сыр купили, шли, никого не трогали. И нарвались… на гостеприимство.

— Так и предложили бы людям, — строго возразила Агнес. — Сыр-то не каждый себе позволить может. Ещё и пришлые. Вот народ и взбаламутился.

— Это мой сыр. Мой, понятно? — снова разозлился Пустоброд. — Я его купил, я и сожру. Имею право!

— Имеешь, — усмехнулась Агнес. — Конечно, имеешь. Только вот, знаешь… Я ведь до Войны пожить успела. Девчонкой была молодой, но помню. И знаешь, что помню лучше всего? Не бомбы. Не огонь. А то, что было до.

— И что же было до? — скептически хмыкнул Пустоброд. — А я тебе скажу — нормальная жизнь. Как и положено, а не как у вас.

— Нормальная жизнь? — Агнес грустно покачала головой. — Люди на улицах валялись. Прямо на тротуаре, на тряпках. В самом богатом городе, какой только был на земле. А мимо шли другие — чистенькие, сытые, хорошо одетые. С пакетами из магазинов. И не видели. Понимаешь? Не то, что не хотели — не видели. Как будто тех, на тротуаре, не существует. Как будто они — мусор. Часть пейзажа.

Она посмотрела на Пустоброда — пристально, в упор.

— И каждый из тех, сытых, — имел право. Разве нет? Только вот не бывает так, чтобы каждый себе. Потому что всё в мире связано. Как аукнется…

Она снова поворошила угли. Ткнула в Пустоброда дымящейся палочкой.

— Что смотришь? Думаешь, совсем из ума бабка выжила? Только я вот что скажу. Не просто так бомбы упали. Не просто так война случилась. Те, у кого больше всех — те и дальше жрать хотели. А остальные — да гори они огнём. Вот и сгорели.

— И что? — поморщился Пустоброд. — Лучше как у красных? Всем всё раздать?

— Я же не раздаю, — пожала плечами Агнес. — И никто не раздаёт. Только если вовсе о других не думать, закончишь, как Бо.

— Что за Бо? — услышал Пустоброд знакомое имя. — Рауль говорил — к нему не соваться.

— Бо, Бо… — вздохнула старуха. — Вот он как раз из тех, кто мир ради собственного брюха спалил. Не связывайтесь с ним. Гнилой человек.

Мелисса вскинула брови.

— А что же вы с ним ничего не сделаете? Как может один…

Агнес прервала её жестом.

— Не надо. Не хочу. Спать нам пора, вот что. А завтра жильё вам найдём. Чего у старухи ютиться. Пойдём, Мелисса. Мария, Лили!

Рыжая бросила на Пустоброда задумчивый взгляд, словно сказать что-то хотела. Но не сказала. Поднялась, отряхнулась, ушла за старухой в хибару.

Пустоброд лёг у костра на расстеленный брезент. Пахло полынью: Агнес разложила пучки от змей и скорпионов, рассыпала золу вокруг стоянки.

Из-под навеса сопел Джеймс, из хибары доносились тихие голоса. Над ущельем снова повисли звёзды — крупные, яркие, равнодушные. Подул приятный тёплый ветерок. Ярко светила полная луна.

Луна… Отец рассказывал, что к ней летали. Миссия «Вирго-11», триумф Америки. Даже красные утёрлись со своим Спутником. А «Вирго-12» отменили, почему — отец не знал. Собирались, вроде, позже, но всё затянулось. А потом случились Три дня.

Пустоброд, если честно, не верил. Не представлял, как это — долететь до Луны, чтобы потом по ней прогуляться. Отец говорил, там нечем дышать, но воздух астронавты взяли с собой. Вроде логично, понятно, а всё равно… И самое главное — как могли люди, совершившие такое, вбомбить потом планету в каменный век? Зачем? Почему? Неужто нельзя было как-то иначе?

Пустоброд закрыл глаза. Увидел — нет, не Луну. Перед глазами стояла лужа — рыжая, мутная, истоптанная босыми ногами. Пацанёнок с палкой, гоняющий тощую собаку. Водовоз Терри. И Флинт.

Мозг расслабился, мысли понеслись вскачь. Про Рэя. Про сыр, про бездомных. Складно. Только вот Рэй — умер. Хоуп — сгорел. А лужа — вот она. И заборы. И страх.

Терпение, разговоры, ошибки. Красиво.

Мелисса. Рэй. Лили. Джеремайя.

А задвижку починить — неделя. Может, две. Найти детали, людей нанять, если тут нет. Хотя на кой чёрт ему та задвижка? На кой чёрт вообще это всё?

На этой мысли Пустоброд провалился в темноту. Снов в этот раз не было. Но это, наверное, и хорошо.

Глава 7

Глава 7 — Человек на склоне

На следующее утро Пустоброд никуда не пошёл. Мелисса с Джеймсом и Агнес отправились на поиски подходящей хибары, Мария с Лили увязались следом, а Пустоброд… Он дождался, когда они скроются вдали. Собрал вещи — благо, их было немного. Перекинул за спину трофейный рейдерский автомат и ушёл. Просто, спокойно. Без драмы. И без соплей.

На пути никто не встретился — и отлично. Агнес жила у восточного склона, на него он и поднимался. Можно, конечно, той тропой, что пришли — через западный. Но это значит переться через деревню, мимо лужи, мимо заборов, мимо тех самых рож, что давеча чуть не забили их камнями. Нет уж, спасибо. В другой, как говорится, раз.

Ходьба хорошо убивает мыслишки и поднимает настроение. В этот раз и то и другое было необходимо. В голове крутилась Мелисса. Не Джеймс, не Мария — кто они ему? А именно рыжая.

Верёвочка. Тоненькая, почти незаметная, как паутинка. Она тянулась между ними, мешала, путалась под ногами. Такие верёвочки надо рвать, жёстко и без сожаления. Единственный способ сохранить башку и шкуру, если выбрал для себя жизнь бродяги.

В конце концов, он своё дело сделал. Спас, кого мог, довёл до поселения, даже обустроил. Дальше пусть сами. Не маленькие. Не дети.

От этой мысли стало легко. Словно груз с плеч свалился. Верёвочка лопнула, горестно дзынькнув на прощание. Прощай, Мелисса. Прощай, Дамба и вонючая лужа.

Куда точно идти, он так и не определился. Чутьё подскажет. И время. Сначала — выбраться из ущелья. Потом — на восток, в обход Восьмой, прижимаясь к югу. По горам, по сухим руслам, козьими тропами. Долго, муторно, зато тихо.

Одному ведь гораздо проще. Идёшь быстрее, жрёшь меньше, не ждёшь отстающих. Не оглядываешься на больную девчонку, не бинтуешь раненых. Не объясняешь капитану Джеймсу, с какой стороны браться за нож.

Рискованно, конечно, даже очень. Но теперь он один — и пройдёт. Всё лучше, чем загибаться у лужи. До востока — месяц, может, полтора, если повезёт с караванами. А не повезёт — ногами. Ноги ещё ни разу не подводили.

Новое имя, новый город. Какой-нибудь Чарльстон, или Саванна, или вообще на север, к Великим Озёрам. Говорят, там вода чистая, земля родит и до Койотов далеко. Устроится. А не устроится — махнёт в Канаду. Осядет в приграничном посёлке, или дальше пойдёт, до «викингов». Там точно не достанут. Если дойти, конечно.

А там, глядишь, и поквитается. С Гуннаром — за предательство. С Джеремайей — за Хоуп. Не сейчас. Потом. Когда будет готов. Когда будет с чем вернуться. Или не поквитается, тут как посмотреть. Хоуп — разве его проблема? Вмешайся он или нет, их всё равно бы размазали.

Тропа вывела на гребень. Пустоброд остановился, перевёл дух. Глянул вниз — Дамба отсюда казалась кучкой мусора на дне гигантской чаши. Возле лужи копошились фигурки. Он отвернулся. Не его. Больше — не его.

Впереди, за поворотом тропы, показался бетонный домик. Козы, огородик. Цистерна. Из трубы вьётся дымок, на крыше развевается континентальный флаг. За камнями что-то журчит. Вода? Вода…

Его заметили. От домика спешила наперерез фигура с автоматом. Приблизившись, крикнула:

— ¡Alto! ¡No pase!

Мужик. Мексиканец. Невысокий, смуглый, в соломенной шляпе. Оружие держит уверенно — явно не впервой. И оружие-то непростое: армейский M4. Солидно.

— Спокойно. — Пустоброд показал пустые ладони. — Solo paso. Мимо прохожу.

Мексиканец смерил его взглядом, но винтовку не опустил. Вместо этого дёрнул стволом: иди, мол, за мной.

Пустоброд вздохнул. Повторил:

— Solo paso.

Мужик нахмурился. Пробормотал что-то в ответ. Дёрнул стволом, уже совсем нервно.

— Ven conmigo, cabrón.

«Каброн». Ругается. Пустоброд вздохнул. Проворчал:

— Что ж ты привязался.

Но пошёл. С карабином не спорят. Тем более с ухоженным и хорошо смазанным.

Мексиканец вёл его по узкой тропке, мимо цистерны, мимо загона с козами. Козы были справные, ухоженные — не чета тощей скотине внизу. Голов двадцать, а то и больше. За проволочной оградкой кудахтали куры — много, не сосчитать. Дальше, по склону, зеленели террасы: грядки, аккуратные, политые, сочные. Кукуруза, бобы. Даже инжирное дерево.

Пустоброд присвистнул. Ничего так обустроились.

Вблизи бетонный домик оказался ещё крепче. Стены толстые, довоенные, с маленькими окнами-бойницами. Не дом — дот. Дверь железная, петли смазаны. На плоской крыше — бочка, трубка, какие-то провода и даже древняя солнечная панель. Сбоку к стене прилепился дощатый навес, под ним — верстак, инструменты, бухта верёвки. Порядок. Крепкий. Всё при деле. Как положено.

На крыльце, вытянув длинные ноги, сидел хозяин. Крупный, жилистый мужик с коротко стриженными седыми волосами. Лицо тёмное, выдубленное солнцем и ветром. Руки большие, в старых мозолях — рабочие руки. На нём была добротная куртка поверх чистой рубашки и крепкие кожаные ботинки. Не новые, но целые. Вся одежда — целая.

Рядом, прислонённый к перилам, стоял дробовик. Помповый «Ремингтон», вороной, без единого пятнышка ржавчины. Следят тут за оружием. Следят…

На перилах стояла железная кружка, от которой поднимался пар. Мужик взял её в руки, отхлебнул. Глянул на ущелье — сверху вниз, как на хозяйство. Прикрыл глаза ладонью — от солнца.

Мексиканец быстро затараторил по-испански. Человек не повернул головы. Выслушал. И только потом посмотрел на Пустоброда. Спокойно, оценивающе. Как покупатель на рынке.

— Куда идёшь?

Голос негромкий, с ленцой. Южный говор — не калифорнийский, техасский. Как у Флинта. Так же слова тянет.

— Отсюда, — честно признался Пустоброд. — Дальше видно будет. Пока не решил.

Хозяин хмыкнул. Отхлебнул ещё раз. Кивнул на ступеньку:

— Сядь.

— Если позволите…

— Ся-адь.

Пришлось подчиниться, тем более что мексиканец снова занервничал. Не теряя достоинства, Пустоброд подошёл к крыльцу, откинул полу плаща и опустился на ступеньку. Автомат поставил перед собой. Хозяин не возражал.

— Откуда? — Человек всё так же смотрел на ущелье.

— С Дамбы.

— Я спрашиваю, откуда, — с лёгким раздражением повторил мужик.

— Бэй-Сити. Тут проездом. Ухожу, — коротко отчитался Пустоброд.

— В бегах?

— С чего…

— В бегах, — утвердительно повторил хозяин. — Харбор ещё дымится, а ты уже тут как тут. Это Дамба, сынок. Здесь просто так не селятся.

Пустоброд молчал, глядя себе под ноги. На правый ботинок налип комок глины — напоминание о луже. Пустоброд отковырнул его палочкой. Спросил:

— Что дальше?

Хозяин усмехнулся. Отставил кружку, повернулся, протянул руку.

— Бо Тиббетс. Можно просто Бо.

— Эрик.

Рукопожатие было крепким, оценивающим. И смотрел Бо оценивающе. И, похоже, остался доволен.

— Что за люди с тобой, Эрик? Я ждал тот караван, а он прошёл мимо. Не прошёл даже — промчался. Как ошпаренный.

— Откуда вы знаете? Про людей?

Бо усмехнулся. Похлопал по лежащему рядом биноклю.

— Сверху всё видно, а смотрю я частенько. Девчонку больную привезли, у Агнес поселились. А уж как ты с Терри зарубился… — Бо прицокнул. — Давненько я таких боёв не видал. Кто научил?

— Отец.

— Отец… — Бо недоверчиво крякнул. — Ладно, я в твои дела не лезу. Хочешь идти — иди. Но у меня к тебе деловое предложение.

Пустоброд удивился, но виду не подал, лишь ответил:

— Слушаю.

Бо помолчал. Отхлебнул, прищурился. Крикнул мексиканцу:

— Ramón. Más té. Y otra taza.

Мексиканец кивнул. Перекинул за плечо карабин, принял у хозяина кружку и ушёл в дом.

— Я смотрю, ты парень толковый, — взял быка за рога Бо. — Оставайся у меня. Работай. Не пожалеешь.

— А если уйду?

— Иди. — Бо равнодушно пожал плечами. — Только куда? До Бэй-Сити не дойдёшь — Койоты перерезали трассу до Сакраменто. И на восток перерезали, ближе к Переправе. Можешь, конечно, по Пустоши, или через Мексику прорываться. Но… ты новости вообще слышал?

— Нет. — По спине пробежал холодок. — А что случилось?

Вернулся Рамон, сунул в руки горячую кружку, пахнущую, помимо чая, чем-то крепким. Пустоброд отхлебнул — немного. Поставил на ступеньку. Увлекаться не стоит.

— Техас зашевелился, — медленно протянул Бо. — Пошли на восток, к Миссисипи, к реке. И успешно пошли. Слишком успешно. А Койоты у нас шороху наводят. Сакраменто в осаде, говорят, у Салема их видели. Неспокойно нынче. Я бы не уходил.

— Откуда знаешь?

— Знаю, — отрезал Бо. — Есть такая штука — радио.

— Америка большая, — невесело усмехнулся Пустоброд. — Что-нибудь, да найду.

— Угу. — Бо кивнул. — Вот именно, «что-нибудь». Где-нибудь. Когда-нибудь. Так почему не здесь? Со всеми удобствами? А самое главное — здесь же захолустье, дыра. Нечего брать. Понимаешь?

— Как же нечего? — Пустоброд кивнул на журчащий неподалёку ключ, на загоны. — Очень даже есть чего. ¿No?

Бо усмехнулся. Глянул — пристально, с прищуром.

— Мой папаша был преппером. Готовился к Войне ещё когда никто в неё не верил. Он всё продумал. Просчитал. И решил обустраиваться здесь. Потому что знал, что сюда не ударят. Пожалеют боеголовку. Так и вышло.

Он снова отвернулся. Помолчал.

— Единственное, что здесь опасно — вода. Не ручьи, кому нужны ручьи. Плотина. Но папаша и об этом позаботился. Открыл задвижку, заклинил, всё слил. С тех пор тут ничего нет. И никто не придёт. Ни Техас, ни Койоты. Ни черти с рогами.

— Сильно. — Пустоброд присвистнул. — Вот что называется — наперёд думать.

— Особенно когда никто не верит, — серьёзно кивнул Бо. — Отец на это всё потратил. Всё, что имел. Мать ушла, дураком его назвала. Психом. Соседи — туда же. Только вот где они теперь?

Он кивнул вниз, на ущелье.

— А вон. У плотины копошатся. И кто теперь дурак? А?

Рамон принёс инжир: крупный, сладкий. Пустоброд надкусил. Разжевал мякоть. Зажмурился от удовольствия. Бо внимательно наблюдал.

— Я договорюсь хоть с Койотами, хоть с чёртом, — сказал он. — Со мной проще дружить, чем воевать. Так что соглашайся, сынок. Такой шанс раз в жизни выпадает.

Про «раз в жизни» — это правда. Пустоброд дожевал инжир, вытер о штаны липкие руки. Хмыкнул:

— Умеешь ты убеждать.

— А то, — хохотнул Бо. — Так что, согласен?

— Что от меня требуется? Охранять? Грядки полоть? Предупреждаю: я в этом деле не очень.

— Охраны у меня хватает. — Бо почесал щетину. — А уже тем более огородников. Будешь приглядывать за мексами, чтобы не расслаблялись. Это раз. А самое главное — налаживать связи. Ходить — до Потреро и дальше. Нужно искать тропы в обход Койотов. Если найдём — озолотимся.

— А что будет с Дамбой?

— Ничего. Кому они нужны? — Бо презрительно скривился. — Хотя есть у меня одна мыслишка…

Он помолчал, словно прикидывая, стоит ли откровенничать. Потом решился.

— Сейчас плотина пустая. И правильно — незачем светиться. Но если Койоты увязнут на севере… Если Техас завязнет у Миссисипи… Пройдёт год, может, два. Все друг друга перережут, а мы тут тихонько окрепнем. Наладим торговлю, подтянем людей — нормальных, не этих. — Он кивнул вниз. — Потом починим задвижку. Наберём воду. И вот тогда…

Бо прищурился. Его глаза хищно блеснули.

— Тогда к нам будут приходить. На поклон. За водой, за едой. Кто с деньгами — покупает. Кто без — работает. Мои условия, мои правила. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — кивнул Пустоброд. — Харбор номер два.

— Лучше, — поправил Бо. — Коул был посредником, а мы — производители. Всё своё, не купленное. Да и не облажаюсь я так, как этот дурачок Нейтан. Не сунется сюда Джеремайя.

Он постучал пальцем по перилам.

— Мне нужен человек, который умеет решать проблемы. Договариваться. И стрелять, когда договориться не получается. Поможешь — не обижу. Но сначала придётся попотеть.

Пустоброд покачал головой. Подумал. Спросил:

— Что с мексиканцами? Есть о чём беспокоиться?

— Беспокоиться не надо, надо приглядывать. Рамон самый толковый, он у них старший. Хосе и Луис — помоложе, поглупее. Но послушные. А ещё был Эстебан.

— Был?

— Был, — кивнул Бо. — Да сплыл. Когда забыл, кто тут главный. Ты меня понимаешь?

Он пристально посмотрел на Пустоброда: холодно и колюче. Пустоброд выдержал взгляд, не стушевался. Ответил:

— Понимаю. Главный здесь ты. Но у меня тоже есть условие.

— Слушаю. — Бо подобрался.

— У меня уже был хозяин. Гуннар. Он меня предал, и за это я его убью. — Пустоброд буравил Бо взглядом. — И тебя убью, если подставишь. Если только почую. Ты меня понимаешь?

Бо оскалился. Смерил Пустоброда взглядом. И вдруг запрокинул голову и расхохотался.

— А ты хорош! — Он хлопнул Пустоброда по коленке. — Не разочаровал.

Отсмеявшись, он протянул руку:

— Ты мне нравишься, сынок. Думаю, мы сработаемся.

Пустоброд крепко стиснул чужую ладонь. Бо крякнул, потёр руку. Подмигнул:

— Добро пожаловать в семью, compadre. Пойдём, покажу тебе, что да как.

Он провёл Пустоброда по участку — обстоятельно, по-хозяйски. Загоны, цистерна, мастерская под навесом. На ходу объяснял: вот тут корм, тут инструменты, тут запчасти. Террасы на склоне — полив самотёком, от ручья. Куры — отдельно, от коз подальше. Компостная яма, сушильня для мяса. Всё продумано. Всё на своём месте. Даже Луис с Хосе — потные, белозубые, загорелые. Словно здесь родились. От Рамона отпочковались.

— А теперь — главное.

Они вернулись к дому. Бо отпер железную дверь, пропустил Пустоброда внутрь. Внутри оказалось чище и просторнее, чем он ожидал. Стол, лавка, печка. Полки с банками и мешками. На стене — выцветшая фотография: молодой мужик в клетчатой рубашке и бейсболке «ЛА Лейкерс» рядом с недостроенным бетонным домом. Папаша. Похож. Та же челюсть, те же глаза.

— Сюда.

В углу, под снятой половицей, прятался стальной люк с кодовым замком. Не электронным — механическим. Бо набрал комбинацию, прикрыв панель ладонью. Пустоброд демонстративно отвернулся.

С тихим вздохом люк распахнулся. Вниз вела бетонная лестница — крутая и узкая. Бо спустился на пару ступенек, нащупал выключатель, щёлкнул. Внизу загудело и тускло замигало.

Пустоброд спустился, придерживаясь за стену. Огляделся вокруг. Присвистнул.

Бункер: настоящий, полноценный. Метров двадцать в длину, потолок низкий, но стоять можно. Бетонные стены, вентиляционные трубы под потолком. Одна гудит. Вторая молчит. Но и одной хватает: дует свежий ветерок.

По левую руку стояли стеллажи. Консервы в зелёных армейских жестянках, рядом — гражданские, с выцветшими этикетками. Канистры с водой, аптечки с крестами. Коробки с батарейками, рядом — старая, громоздкая рация. Мешки, свёртки, ящики. Запасов — на год, не меньше. А может, и больше. Если экономно.

У дальней стены тянулись мониторы. Четыре штуки, два мёртвых, два показывали видео с камер. С камер! Одна ещё цепляла картинку: мутный, в мёртвых пикселях вид на тропу. Вторая демонстрировала подходы с востока.

Но это было не главное.

Главное висело на стене справа. И слева. И вдоль дальней стены тоже.

Стальные стойки от пола до потолка. На них, в ряд, как солдаты на построении, — автоматы M4. Пустоброд пересчитал: двадцать четыре штуки. Взвод. Дальше — автоматы M16, постарше, но в идеальном состоянии. Ещё двенадцать. Отдельная стойка — дробовики, помповые «Ремингтоны». На крючках — пистолеты в кобурах: «Кольты», «Глоки», «Беретты». Штук тридцать, не меньше. Всё вычищенное, смазанное, в заводской укладке. Муха не сидела.

На полу стояли ящики. Три ряда вдоль стены, по три ящика в высоту. Пустоброд присел, откинул крышку ближайшего. Патроны: 5.56, в цинках, довоенные. Открыл второй: .308, .45, девятка. Третий, четвёртый — то же. Целый склад. В отдельном ящике, помеченном красной краской, — гранаты: шумовые, дымовые, осколочные М67. Три десятка, аккуратно лежат в заводских гнёздах.

У дальней стены — экипировка. Бронежилеты в чехлах, штук десять. Каски. Разгрузки. Рации — полевые, армейские. Бинокли. Приборы ночного видения в футлярах. Работают ли — вопрос, но хранили бережно.

В последнем ящике, что называется, «на закуску», лежал гранатомёт M32: шестизарядный, с барабаном. Пустоброд вытащил, взвесил его в руках. Серьёзная штучка. Даже у отца таких было немного.

— Это на самый чёрный день, — тихо сказал Бо. — Если дойдёт до него, считай, пропало.

Пустоброд медленно встал. Оглядел бункер целиком. Это не тайник. Это арсенал. На роту. Один человек мог вооружить здесь целый посёлок — и ещё осталось бы.

— Сколько всего? — спросил он.

— Стволов? Под сотню, если с пистолетами. — Бо провёл ладонью по стене. — Патронов — тысяч сто, может, больше. Я давно не считал. Отец закупал оптом, через знакомых с военных баз. Платил втрое. Зато — армейское, не барахло.

Он задумчиво потрогал ствол автомата.

— Отец ведь не просто выживать собирался. Он строить хотел: здесь, в ущелье. Набрать людей, вооружить, организовать. Контролировать плотину, воду, торговлю. Всё подготовил, двадцать лет готовился. Но не успел. Облучился в первые годы. Не сильно — жить можно, но здоровье посыпалось. Последние годы еле ходил. Умер, когда мне тридцать исполнилось.

— А ты?

Бо усмехнулся. Невесело.

— А я остался. Один. С фермой, козами и чёртовой тучей автоматов. — Он мотнул головой на стойки. — Бросить нельзя — кто присмотрит? Уйти вниз — кому доверить? Мексиканцам? — Он фыркнул. — Так и сижу. Двадцать пять лет. Держу хозяйство, чищу стволы, жду.

— Чего?

— Человека. — Бо посмотрел на Пустоброда. Прямо, без усмешки. — Который сможет ходить, куда я не могу. Договариваться с теми, с кем я не умею. Который возьмёт вот это, — он обвёл рукой арсенал, — и сделает то, что отец не успел. То, что я не смог. Потому что нельзя одновременно пасти коз и строить… — он запнулся, подбирая слово, — …будущее.

Тишина. Только гудела вентиляция, да мигала под потолком старая лампочка.

Наследник, понял Пустоброд. Наследник ему нужен. Детей нет, друзей тоже. Но есть он.

Он! Которому чуть ли не криком кричат: «Бери!»

От этой мысли слегка закружилась голова. Не может быть. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но ведь правда. Правда, чёрт возьми! И если по-честному, разве не заслужил он второго шанса? Когда бросил Койотов, когда ушёл в Пустошь?

И значит, он будет драться. Ещё как будет! Не с Бо, конечно, а за Бо. Потому что Бо — это, считай, уже он, Пустоброд. И будущее у них теперь общее. Которое он, если потребуется, будет выгрызать зубами.

— Ну вот, — Бо хлопнул в ладоши, словно встряхиваясь. — Теперь ты знаешь всё. Наверх?

Они поднялись. Бо запер люк, вернул половицу на место. Аккуратно, привычно. Как будто ничего и не было. Как будто под ногами — просто пол, а не арсенал на целый взвод, который полвека ждёт хозяина.

Ждёт — и дождался.

Дождался!

Поднялись наверх. Бо запер дверь, привычно убрал ключи. И, словно что-то почуяв, взял бинокль и направил его в ущелье.

— ¡Muchachos! — гаркнул он. — ¡Abajo! ¡Caravana!

Хосе и Луис, до этого возившиеся на грядках, побросали лопаты и принялись нагружать тачку едой и канистрами. Закончив, засеменили вниз по тропе. Бо проводил их взглядом.

— Видишь? Так и живём. Тут всё просто: сиди наверху — и смотри. Иные караванщики сразу ко мне идут. А других ловить надо.

— Не ограбят твоих парней? — усомнился Пустоброд. — Внизу ребята злые.

— Я им ограблю, — процедил Бо. — Хотя ты прав, даже дворняг надо прикармливать. Пару галлонов плесну за полцены, ещё спасибо скажут. А если вздумают бузить… — Он хлопнул Пустоброда по плечу. — Теперь у меня есть ты.

Он принёс ещё немного инжира. Разломил, протянул половину. Кивнул вниз:

— Это не к тебе, случайно?

По тропе, петляющей вверх от посёлка, поднималась фигурка. Мелкая, рыжая, упрямая. Фигурка карабкалась по камням, оскальзывалась, хваталась за кусты. И всё равно лезла напролом — не разбирая дороги.

— Ко мне. — Внутри что-то неприятно сжалось.

Рамон подошёл, перехватил винтовку. Глянул вопросительно на хозяина. Бо остановил его жестом:

— Не надо.

Ждали минут десять. Мелисса, наконец, вскарабкалась на гребень. Остановилась, огляделась, тяжело дыша. Увидела Пустоброда — на крыльце, с кружкой, рядом с Бо.

Её лицо дёрнулось.

— Привет, — равнодушно бросил Пустоброд. — Какими судьбами?

— Лили уже лучше, — невпопад ответила Мелисса. — Температура спала. Хорошо.

Её глаза были красными. Разбухшими и красными, словно ревела совсем недавно. Пустоброд сделал вид, что не заметил. Пожал плечами:

— Ну и хорошо, что хорошо.

— А ты здесь — что? — Мелисса смерила взглядом Бо. — С ним?

Бо усмехнулся, поднялся с крыльца. Сказал:

— Пойду, грядки проверю. Мисс. — Он сделал вид, что уважительно приподнимает краешек шляпы. — Приятно было познакомиться.

Он прошёл мимо Мелиссы, та даже не посторонилась. Всё её внимание было приковано к Пустоброду.

— Ты с ним? — снова спросила она.

— Да, с ним, — как можно спокойнее ответил Пустоброд. — Хотел уйти, а теперь с ним. Тебе что-то не нравится?

— Как ты мог? — тихо спросила девушка. — Бросить, уйти… Я понимаю, мы тебе никто. Но к нему? Почему к нему?

— А почему бы и нет? — Пустоброд прищурился. — И вообще, какого чёрта я должен оправдываться? Я тебе, между прочим, жизнь спас. Довёл до безопасного места. А дальше наши пути расходятся. Это Пустошь, не Хоуп. Здесь каждый сам за себя. Пора бы это усвоить.

— Там, внизу, скоро нечего будет пить, — хрипло, словно с усилием сказала Мелисса. — Уже сейчас воды почти нет. А он… вы… сидите на роднике, который мог бы напоить всех. Вам не стыдно? Тебе не стыдно?

Пустоброд криво усмехнулся. Взглянул искоса на девчонку.

— Давай я тебе кое-что объясню. Ты смотришь на меня и думаешь: «он добрый, потому что помог». Только я не добрый. Никогда не был добрым. Я Койот, пусть и бывший. Сам за себя. И то, что вас вытащил — это случайность. Мог бы не вытащить. Вот и всё.

Он втянул носом воздух. Добавил сквозь зубы:

— И запомни раз и навсегда. Это моя вода. Наша с Бо. Его отец купил эту землю. Пахал, как проклятый, и Бо пахал. Всё, что здесь есть, принадлежит ему. И если ты или кто-то ещё сюда сунется, я с него лично шкуру спущу. Это Америка, а не грёбаный Евразийский Союз. Здесь землёй не делятся, а водой тем более. Усекла? Или повторить?

Мелисса смотрела со странной смесью гадливости и неверия. Пустоброд и тут не сплоховал, взгляда не отвёл. Он отвечал за свои слова. Которые с делом никогда не расходились.

— Красиво говоришь, — сказала наконец девчонка. — «Америка», «земля». А сам обычный паразит. Клещ. Присосался и пьёшь, пока брюхо не лопнет. Ничтожество.

— А вы тогда — черви, — в тон ей ответил Пустоброд. — Ползаете у грязной лужи, друг другу на голову гадите. Думала второй Хоуп здесь построить? Не выйдет. У Рэя-то вашего чудом вышло. Да и то — пока Харбор Койоты к чертям собачьим не пожгли.

Удар пришёлся в цель. Мелисса всхлипнула, вся как-то ссутулилась. Выдавила:

— Агнес сразу сказала, что ты здесь. Я не верила, говорила: просто ушёл и всё. Тогда честно, нормально. А теперь знаешь, что я думаю?

— Ну?

— Бывших Койотов не бывает, — со слезой в голосе выпалила девушка. — И людей среди них не бывает. Все вы на одно лицо, что ты, что твой Джеремайя!

— За языком следи! — Пустоброд вскочил, но Мелисса не испугалась.

— Нет, ты послушай. Хочешь, чтобы я ушла? Тогда послушай. Караванщики рассказали, что твой братец сделал с теми, кто выжил. Их вывезли в Пустошь без воды и еды, погнали по шоссе. Гнали два дня: женщин, детей. Почти никто не выжил, пара человек, может. И Джеремайя им знаешь, что сказал? «Передайте брату, что я вас отпускаю. Его отпустил, и вас отпускаю».

— И что? — глухо спросил Пустоброд. — При чём тут я? Джеремайя всё равно бы всех убил.

— А ты разве не убиваешь? — Зелёные глаза сузились, засверкали. — Отнимая воду — не убиваешь? И про «всё равно» ты врёшь. Вмешался, пожёг Койотов. Вот Джеремайя и озверел.

— Дура ты, — скривился Пустоброд. — Джеремайя не может озвереть, он уже зверь. Всех бы убил. Или в рабство продал.

— Лучше в рабство, чем по трассе. — Мелисса снова всхлипнула. — Лучше смерть, чем так. Лучше. Лучше!

Она закрыла лицо и горько зарыдала. Пустоброд шагнул, хотел успокоить, но она яростно отскочила.

— Не трогай меня. Не смей, слышишь? Я думала, ты не такой. Думала, у тебя совесть. А ты…

Она торопливо утёрлась. Глянула: гневно и с отвращением.

— Черви мы для тебя? Друг на друга гадим? Только там, внизу, не черви, а люди. Люди!

— Тебе лучше уйти, — тихо сказал Пустоброд. — Прямо сейчас, слышишь? И передай тем, внизу, моё предупреждение. Любому, кто сюда сунется — пуля промеж глаз. Разговоров больше не будет.

Мелисса горестно усмехнулась. Взглянула снова — то ли с надеждой, то ли ещё зачем. Потом махнула рукой и зашагала вниз по узкой тропинке.

— А знаешь, — она обернулась. — Роль цепного пса тебе идёт. Ты всегда им был, им и останешься. Эрик.

Бо вернулся минут через десять. Плюхнулся на крыльцо, как ни в чём не бывало, подобрал надкусанный инжир.

— Характер, — хмыкнул он одобрительно. — Люблю таких. Жаль, что дура.

Пустоброд не ответил. Мелисса уже исчезла за поворотом.

— Ладно, — Бо хлопнул себя по коленям. — Хватит о бабах. Давай к делу.

Он свистнул Рамона. Тот появился мгновенно — словно стоял за углом и ждал.

— La cena. Y trae el mapa. Пойдём, партнёр. Надо много чего обсудить.

Неподалёку, под навесом стоял крепкий дощатый стол со скамейками. Рамон расставил миски, положил лепёшки. Чугунок дымился посередине. Бо зажёг керосинку: вечерело. Разложил рядом карту: старую, довоенную. Похоже, его отец и об этом позаботился. Он вообще обо всём подумал.

Пахло вкусно: козлятина, тушёная с бобами. И тёплая кукурузная лепёшка. Пустоброд сглотнул. Он не заметил, что проголодался.

Бо ел не торопясь, основательно. Посолил, поперчил. Изредка поглядывал на Пустоброда: как, мол, нравится новая жизнь?

Доев, он вытер руки и рот чистой тряпкой. Свистнул снова Рамона, отдал ему пустые тарелки. Потом придвинул к себе карту и подобрался.

— Смотри. — Он ткнул пальцем. — Мы вот тут. Плотина Барретт. На юг — Мексика, десять миль до границы. Туда не суёмся.

Палец скользнул на юго-восток.

— А вот тут — интересно. Потреро. Миль восемь, если по прямой. Посёлок. Небольшой, человек семьдесят. Фермеры, скотоводы. У них зерно, у нас — вода и сыр. Можно торговать.

— Ходил туда?

— Давно. Лет десять назад. — Бо почесал затылок. — Тогда там старик один заправлял, Уилсон. Жёсткий мужик, но договороспособный. Не знаю, жив ли. Караванщики говорят — вроде жив. Но это проверять надо.

— Что мне от него нужно?

— Кукуруза, бобы. У нас грядки, но на всех не хватит, если расширяться. А расширяться придётся. — Бо отхлебнул из кружки. — Ещё у них лошади. Две-три — нам бы не помешали. И люди. Нормальные, работящие. Если кто захочет перебраться — не отказывай.

— А взамен?

— Вода. Чистая, горная. У них с водой не так плохо, но и не сказать, что хорошо. А ещё — защита. Потреро открытый, без стен. Если рейдеры нагрянут — им крышка. А у нас стволы. Предложи крышу — они ухватятся. А вообще…

Он потёр подбородок, усмехнулся чему-то. Глянул — странновато, немного с сумасшедшинкой.

— Торговля — это хорошо. Неплохо это — торговля. Только если подумать: тут ведь дело даже не в ней.

— Ты о чём? — не понял Пустоброд. — Так мы торгуем с ними или нет?

— Торгуем, конечно торгуем, — успокоил Бо. — Но… с дальним прицелом, понимаешь?

Он указал на развевающийся на крыше флаг.

— Скажи, партнёр. Для тебя это что-то значит?

— Флаг?

— Флаг, — кивнул Бо. — Страна. Америка. Только честно, без прикрас. Вранья не люблю.

— Не знаю, — ответил Пустоброд. — Я её никогда не видел. Только отец рассказывал.

— Отец — это генерал Кросс? — уточнил Бо. — Я слышал ваш разговор. И про Койотов, и про брата — я так понимаю, это Джеремайя? Не обессудь. Уж больно громко вы кричали.

— Это личное, — набычился Пустоброд. — К делу отношения не имеет.

— Как же это — не имеет? — Бо откинулся на спинку, скрестил на груди руки. — Если за тобой, возможно, охотится сам Джеремайя Кросс?

— Он меня отпустил, — буркнул Пустоброд.

— Отпустил… — крякнул Бо. — Сегодня отпустил, а завтра — чёрт его знает.

— Я могу уйти, — Пустоброд привстал. — Никаких проблем.

— Сядь, — добродушно проворчал Бо. — Развыступался. То, что ты сын генерала — даже лучше. Я ведь не просто так про флаг тебя спросил.

Он задумался. Поковырялся в зубах ногтем.

— Думаешь, мой отец всё это отгрохал, чтобы в норе отсиживаться? Нет, брат, шалишь. Он на поколения вперёд думал. И мне сказал: «страну надо отстроить». По посёлку, по кирпичику, но отстроить. По головам, если надо, пойти. По трупам. Понимаешь?

Пустоброд молчал. Бо хмыкнул.

— Я не псих, сынок, вовсе нет. Но посуди сам — кто, если не мы? Койоты? Они давно из армии стали рейдерами. Техас? Там вообще полный мрак. А время идёт, а на юге Мексика с картелями, и рано или поздно они сунутся сюда. Да дело даже не в картелях!

Он пригнулся к столу, зашептал: горячо и сбивчиво.

— Разве ты не хочешь старую жизнь вернуть? Не для себя, так для детей, для внуков. Сколько можно шарахаться по руинам? Сколько можно грызться? Нужна сила, понимаешь? Мощная, дисциплинированная. Государство. Трудно будет, да. Может, вообще невозможно. Но мы обязаны. Вот обязаны — и всё! Потому что кроме нас — никто. Потому что мы с тобой и есть сейчас Америка!

Бо прервался, выдохнул. Его глаза заблестели.

— Думаешь, я псих? Ладно. Тогда скажи: а что, если евразы уцелели? Мы же не знаем, верно? И пока лясы точим, они действуют. Готовятся. А может, уже и готовы! И плывут сюда, прямо сейчас. Чтобы установить здесь свои порядки. Хочешь жить при красных? Чтобы одни штаны на троих и жёны общие — хочешь?

— Не хочу, — честно признался Пустоброд. — Но и не верю, что плывут. В пыль их перемололи. В крошку. В ничто.

— Это ты так думаешь. — Бо ткнул в него пальцем. — Wishful thinking, самообман. А что, если я прав? А?

Пустоброд молчал. Жевал лепёшку, смотрел на карту. На тонкие линии троп, на коричневые пятна каньонов, пересечённые голубой ниточкой ручья.

Псих? Может. А может — нет.

Отец говорил похожее. Не так горячо, не так сбивчиво — генерал Кросс слов на ветер не бросал. Но суть та же: кто-то должен. Собрать, организовать, построить. Иначе — одичалые. Иначе — палки и камни. Навсегда.

Тогда, пацаном, Пустоброд верил. Потом перестал. Потому что отец умер, а Джеремайя превратил армию в банду. И стало ясно: слова — одно, а люди — другое. Красивые планы разбиваются о тех, кто их исполняет.

Но сейчас… Сейчас он вдруг подумал: а что, если бы у отца получилось? Ведь другая была бы жизнь, точно. Да, не старая Америка, а лишь её семечко. Но пустившее корни и давшее всходы!

Ещё он подумал про евразов. Чушь, конечно. Скорее всего. Но «скорее всего» — не «точно». А отец рассказывал, что до Войны евразийцы были сильные. Очень сильные. Что бомбили их страшно — но страна огромная и бункеров тьма. А евразы живучие, упорные. И если хотя бы кусок Союза уцелел…

Пустоброд тряхнул головой. Бред. Паранойя. Не может такого быть. Пятьдесят лет прошло, и нет никого у берегов, кроме разве что мёртвой подлодки. Да и была ли она, та подлодка? В Харборе он ничего такого не видел.

Но червячок уже заполз. И сидел. А что, если?..

Что тогда?

— Мне надо подумать.

— Конечно, подумай, — кивнул Бо. — Непросто это — такие решения принимать. Но ты ещё вот о чём не забывай. Если дельце выгорит, мы ведь станем новыми Отцами-основателями. Мало у кого такой шанс есть. А у тебя есть.

Пустоброд хрюкнул, отмахнулся. Отец-основатель, тоже мне. А с другой стороны: ведь так и выходит. Новая Декларация независимости. Памятники по всей стране. Физиономия на горе Рашмор. Сделают ведь, и не спросят.

Чушь. Но кто-то ведь должен? Не ради славы, не ради памятников. Просто — чтобы не сдохнуть. Чтобы хоть что-то осталось после них. Ядерная держава — фонящая, израненная, но живая. Единственная, может быть, во всём раздолбанном боеголовками мире. И достойная, человеческая жизнь. Для всех. Даже для грязной, высыхающей Дамбы.

Отец рассказывал, что была такая страна — Древний Рим. По тем меркам завоевала полмира, и это даже без парового двигателя. Порядок. Законы. Армия. Честь. А потом — варвары. Темнота на тысячу лет. Пока не собрались заново, не отстроили.

Вот и они сейчас — в темноте. В самой гуще. Варвары вокруг, руины под ногами. И кто-то должен зажечь первый огонь. Не факел — костерок. Маленький, жалкий. Но от костерка — пламя. От пламени — свет. Или пожар. Это уж как получится. Ошибки будут, куда без ошибок. Можно подумать, Рим тот не огромной кровью, по городу, по посёлку собирали.

Пустоброд посмотрел на Бо. Тот ждал. Не давил, не торопил. Просто сидел и ждал. Терпеливо, как человек, который ждал двадцать пять лет и может подождать ещё.

А ведь не дурак. Совсем не дурак. Циник — да. Жёсткий. Но не дурак. И главное — не трус. Трус бы давно сбежал. Продал бы оружие, купил бы место в каком-нибудь Салеме и доживал тихо. А этот — сидит. Чистит стволы. Ждёт.

Как отец.

Пустоброд допил чай. Поставил кружку. Глянул на ущелье, где копошились пятьдесят с гаком человек, не подозревающих, что над ними — арсенал на роту и два мужика с планом.

— Ладно, — сказал он. — Я с тобой.

Бо не улыбнулся. Не хлопнул по плечу. Просто кивнул. Коротко, по-деловому. Как будто иначе и быть не могло.

— Уходишь завтра на рассвете, Рамон покажет начало тропы. Дойдёшь за день. Осмотрись, поговори. Обещаний не давай, просто прощупай. Кто главный, чего хотят, чего боятся.

— Справлюсь.

— Знаю, что справишься. Потому и взял.

Они помолчали под тихое потрескивание керосинки. Внизу, в ущелье, мерцали огоньки — тусклые, жалкие. Посёлок укладывался спать.

— И ещё, — Бо понизил голос. — Когда дойдёшь — не цацкайся. Времени нет. Койоты жмут, рыщут. Завтра они до Потреро доберутся, послезавтра — до нас. Нам нужны ресурсы и люди. Сейчас, не через год.

— Думаешь, добром не получится?

— Добром — это потом. Когда окрепнем, когда за нами сила. А пока — ищи слабости. Вода, еда, защита — на чём сидят, чего не хватает. За что ухватятся. Нащупай и дави. Покажи, что без нас им хана. А с нами — жизнь. На наших условиях.

Пустоброд молчал. В горле застрял кусок лепёшки. Так значит, да? А хотя — как ещё?

— Нам не нужны союзники, — тихо и жёстко закончил Бо. — Нам нужны солдаты. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Пустоброд.

И, поднатужившись, проглотил.

Глава 8

Глава 8 — Потреро

— Человечки зашевелились. Рыжая твоя что-то втирает.

Это было первое, что Бо сказал поутру. Он, как обычно, сидел на крыльце, глядел в бинокль на ущелье. Пустоброд пожал плечами:

— Она не моя. И вообще, какое нам до них дело?

— Никакого, — усмехнулся Бо, откладывая бинокль. — Пристрастился просто, за столько-то лет. Раньше работы было невпроворот, так я и не скучал. Теперь парни помогают, а мне что осталось, старику?

— Не прибедняйся. — Пустоброд взял-таки бинокль, глянул вниз. У лужи поутру собралось несколько человек с вёдрами. И Мелисса с Агнес там были, и рыжая действительно что-то говорила, размахивая руками.

— Вот неугомонная. — Пустоброд хмыкнул. — Ладно, чёрт бы с ними. Давай задание повторим. Что, куда. Зачем.

— Молодец, партнёр, — похвалил Бо. — Сразу видно — деловой человек. Итак, что мы знаем о Потреро…

Спустя примерно час он выдвинулся с Дамбы. Путь лежал на юго-восток: напрямую, через холмы, в сторону Мексики. Потреро — он ведь, почитай, прямо на границе. Потенциальная территория картелей, всяких там Лос Сетас.

Хотя не факт, что их парни сидят на границе. После Трёх дней они откатились вглубь, драться за крупные города и прочие лакомые куски. Бывшие Эстадос Федерадос их не интересуют. Разве что Харбор, но там нынче Койоты. Не полезут.

Холмы. Грёбаные сухие холмы везде, где хватает глаз. Давненько он так не ходил — мимо трасс, мимо караванов. И тут ведь важно не только пройти. Надо проложить дорогу. Отметить, где сможет пройти караван. Внести это на карту. Вот там, к примеру — устье давно пересохшего ручья. От него можно взобраться по холму наверх. Пройти ещё немного по верхушке — и вот уже владения Бо. Трассы… насколько было бы с ними проще. Но нельзя. Нельзя высовываться, пока нет за тобой хотя бы пары дюжин штыков.

Жара. Пыль. Вскарабкавшись на очередной холм, Пустоброд утёр пот и жадно отпил из фляги. До Потреро уже рукой подать. Да вон он, собственно, расположился уютненько в долине. Дымит парочкой труб, живёт в своём маленьком южном мирке. Сколько их, этих мирков, по всей бывшей стране? Тысячи? Десятки тысяч? И всё это надо объединить, железной рукой. Стянуть под старое континентальное знамя. Подавить, подогнать, навести раз и навсегда порядок.

Невозможно? Может быть. Пустоброд об этом думал — ночью не спалось. Бо ворочался, хрипел во сне, бормотал что-то неразборчивое. Пару раз закашлялся — тяжело, надсадно. Пустоброд вышел из дома, улёгся привычно под навесом. И думал. О себе и о будущем. О котором, если честно, все уже давно позабыли.

Всё сложилось, один к одному. Бо, его отец. Пустоброд и генерал Кросс, мечтавший с первых дней возродить Америку. Пусть он не родной, пусть приёмный. Ну и что? Вот Джеремайя — тот ему родной. И что сделал с наследством отца Джеремайя?

А что сделает он, Пустоброд? Справится ли? И вообще, не поехала ли крыша у «Отца-основателя» от предательства Гуннара и сожжённого Койотами Харбора? Об этом он ночью тоже думал. И ещё кое о чём.

Что было бы, не уйди он тогда? С ним, с Джеремайей, с Койотами, и главное — с несчастной, вбомбленной в каменный век страной? Его страной, всё ещё живой, несмотря на ужас Трёх дней? Отец бы сказал — долг. А ещё бы сказал — честь и Родина.

Раньше Пустоброд не думал о стране. О своей шкуре думал, как и все прочие в Пустоши. Но бывает такая штука — предназначение. Что ни говори — бывает. Нельзя его придумать, нельзя найти. Оно тебя находит, в самый неподходящий момент. И меняет. Навсегда. Если примешь.

Он немало повидал таких, чудаков и чудачек. Лечащих. Пишущих. Защищающих. Не думающих о себе даже в рухнувшем, продуваемом фонящими ветрами мире. Улыбчивый, худой, как палка, буддист с кучей прибившихся детишек. Старик-хронист, бывший библиотекарь, скупавший на последние деньги старые книги. Патлатая тётка, собиравшая пожертвования на выкуп людей из рабства. И ведь жертвовали. Жертвовали, несмотря ни на что!

А он? В чём его предназначение? Отстроить Америку? Чушь, такое никому не под силу. Но отец ведь так и говорил: «мы должны посадить семечко». Из которого однажды вырастут новые Штаты.

Трейлер он заметил случайно. Свернул с тропы по нужде — и вдруг увидел в дальних зарослях бурый бок, заросший диким виноградом. Старый «Эйрстрим», алюминиевый, когда-то блестящий. Теперь — ржавая капля на спущенных шинах, вросшая в землю.

Дверь была приоткрыта, из щели тянуло пылью и ржавчиной. Пустоброд знал этот запах: застарелый, въевшийся в стены. Так пахнет смерть. Не смерть даже — запустение. Так пахли дома в Портленде. Те, в которых можно ночевать без опаски.

Он заглянул.

На диване сидел скелет: привалился к стене, голова набок. Истлевшее одеяло сползло на пол. На коленях — раскрытая книжка, страницы жёлтые, ломкие. На полу, свернувшись, лежал ещё один скелет: маленький, собачий. Не ушла дворняга. Некуда было идти.

На столике валялись консервные банки. Вздувшиеся, потемневшие, некоторые лопнули и засохли бурой коркой. Рядом — кружка с чем-то окаменевшим на дне. На стене, над диваном Пустоброд разглядел фотографии: женщина с ребёнком, пикник на траве, чья-то лодка. Лица выгорели до белых пятен, но Пустоброд точно знал, что они улыбались. До Войны было принято улыбаться.

От увиденного слегка замутило. Пошаливают нервишки. Он вышел, чтобы отдышаться. И зацепился взглядом за провод, тянувшийся от маленькой солнечной панели через вентиляционное отверстие внутрь трейлера. Панель была целая — грязная, в птичьем помёте, но целая. Провод шёл вниз, к полке над раковиной. Там стояла коробка — армейского вида, зелёная, с парой тумблеров и круглой шкалой. Радиостанция. Старая, ламповая. Неужто ещё работает?

Он щёлкнул тумблером, подождал. На коробке медленно разгорелся красный огонёк — тусклый, еле живой. На шкале дрогнула стрелка.

Шипение. Треск. Пустоброд покрутил ручку — медленно, по миллиметру. Шум, статика. И вдруг — голос.

Женский. Ровный. Безжизненный. Без интонации, без пауз. Как метроном.

— Четыре. Семь. Два. Девять. Ноль. Ноль. Три. Восемь. Четыре. Семь. Два. Девять. Ноль. Ноль. Три. Восемь.

И снова. С начала. Тот же порядок, те же цифры.

Пустоброд слушал, не дыша. Где-то там — может, в горах, может, на другом конце континента — стоит передатчик. Солнечные панели, или ядерная батарейка, или ещё что. И пятьдесят лет, без выходных и перерывов, передаёт в пустоту одну и ту же последовательность. Позывной мёртвого мира. Кому — неизвестно. Зачем — неизвестно. Может, код. Может, координаты. Может, просто сигнал: система работает, мы на месте, ждём приказа.

Приказа не будет. Те, кто должен был его отдать, лежат вот так же — по диванам, по подвалам, по обочинам. Кто с собакой, кто без. А машина работает. Потому что машину забыли выключить.

— Четыре. Семь. Два. Девять…

Пустоброд выключил радио. Постоял. Посмотрел на скелет, на книжку. На останки собаки у сгнившего дивана.

Книжку он взял. Осторожно, двумя пальцами — страницы рассыпались по краям, но корешок держался. Дешёвый вестерн в мягкой обложке: ковбой с кольтом на фоне заката. Рваные буквы заголовка: «Последний ганслингер Уайт-Тауэра». Некто Джек Т. Хардести. Никогда не слышал.

Пустоброд сунул книжку в рюкзак — пригодится. Не то чтобы он был любителем чтения, но в Пустоши всякое бывает. Как-то раз он нашёл в заброшенном доме армейское наставление по рукопашному бою — неделю штудировал, потом пригодилось. В другой раз — справочник по съедобным растениям. Половину не понял, но корни юкки с тех пор жарил правильно. Пустошь учит: подбирай всё, читай всё. Когда-нибудь да понадобится.

Он отметил на карте новую локацию — радио и панель штуки ценные, нечего разбрасываться. Потом аккуратно прикрыл дверь: плотно, до щелчка. И ушёл.

Он спустился с холма. Отряхнулся, зашагал вдоль трассы. Тут уже можно, до Потреро — рукой подать. Да и трасса пуста. Ни рейдеров, ни картелей, ни караванов.

Поселение приближалось. Раскрывалось — в пространстве и времени. Мудрёная фраза. Где-то он её прочёл, в какой-то старой книжке с лохматым дедом на обложке. Отец принёс. Заставил прочесть. Он всегда заставлял. Потому что любил.

Долина открылась внезапно — как будто горы расступились. После узких троп, после камней и колючек — настоящий простор. Пологие холмы в сухой траве, между ними — ровное, широкое дно. Старые дубы, раскидистые, узловатые, росли тут и там, бросая пятна тени на выжженную землю. Красиво. Даже слишком красиво для Пустоши.

Посёлок жался к дороге — той самой, идущей вдоль границы на восток Девяносто четвёртой. Асфальт давно растрескался, пророс бурьяном, но полотно ещё угадывалось. И возле него — десятка три домов, разбросанных без видимого порядка: саманные коробки, дощатые сараи, пара каменных строений посолиднее. Заборы из чего попало — жесть, доски, колючая проволока. На холме, чуть в стороне — развалины старой церкви. Крыша провалилась, но стены держались. На кривом кресте угнездился здоровенный стервятник.

Русло ручья тянулось через долину — сухое, белёсое, в окатанных камнях. Кое-где между валунами поблёскивала вода. Вдоль русла тянулись огороды: чахлые грядки за низкими оградами, тощие козы в тени дубов. Ветряк из автомобильных лопастей скрипел на шесте, качая воду из колодца в жестяной бак. Целый ветряк, надо же. Высокие, по местным меркам, технологии.

Пахло пылью, навозом и чем-то горелым — то ли мусор жгли, то ли готовили. Тихо. Ни голосов, ни собачьего лая. Только ветряк скрипел, да стервятник на кресте лениво расправил крыло и сложил обратно. Глянул одним глазом — не подыхаешь, мол? Но Пустоброд не подыхал, и стервятник сразу потерял к нему интерес.

У дороги, под навесом из рваного брезента, виднелся прилавок. Пустой. Рядом — стул, тоже пустой. Но на стуле лежала подушка: старая, протёртая, с едва угадывающимся узором. Значит, кто-то тут сидит. Подолгу. И значит, по трассе всё же ходят. Возможно, с запада в сторону Кампо — ещё одного городка на границе. А может, из Мексики забредают.

Он постоял немного у лавки. Поправил висящий за спиной автомат — новенький, с подствольником, из арсенала. Нужно произвести впечатление на местных. Но вот от родного кольта Пустоброд не отказался. Кольт надёжнее. Всяких там глоков.

К лавке так никто и не вышел. Оглядевшись, Пустоброд зашагал в сторону ветряка. Ветряк — значит колодец, а где колодец, там и местное население. Курьерская логика. Ещё ни разу не подводила.

Пацанов он заметил сразу, хоть они и прятались. Двое, похоже, братья. Они следили за ним, тихонько перебегая за заборами и углами. Пустоброд решил пугнуть, дёрнулся, топнул ногой. Пацаны взвизгнули и исчезли.

— Эй!

Пустоброд развернулся. От невысокого сарая к нему, пошатываясь, направлялся детина, наспех вытирающий руки промасленной тряпкой. Вблизи он оказался ещё выше. От него несло чем-то крепким и дешёвым.

— Ты кто? — Заметив у Пустоброда автомат, детина тут же сбавил тон. Глянул заискивающе, спросил уже тише:

— Вы из Текате?

Текате. Мексиканский городок по ту сторону границы. Хотя какой там городок — город. Бо говорил — человек пятьсот живёт. Солидно.

Пустоброд смерил детину взглядом. Помолчал внушительно.

— Я не из Текате. Кто у вас главный? Уилсон?

— Так это… — парень почесал за ухом. — Помер Уилсон, пару лет уж как. А сейчас… Гас Монтойя, наверное.

— Где его найти?

— Вон там, — парень махнул в сторону небольшого ранчо. — А если, скажем, выпить или ещё кой-чего, — он перешёл на шёпот, — то тогда вам в салун. К Рите. Даже лучше сначала к ней. А уж потом к Гасу.

— Это что у вас тут за двоевластие? — сдвинул брови Пустоброд.

— Двое… чего? — Детина отчаянно соображал. — Я не знаю, я железки чиню. Если что сломалось — это ко мне, Винсом кличут. А посерьёзнее обсудить — так это к Рите Моралес.

— Веди! — приказал Пустоброд.

Парень икнул и помотал головой.

— Мне туда нельзя, выгонят. Я и так с утра принял… Вы, это, сейчас по прямой, до площади, а там направо. Не промахнётесь.

Он подумал и зачем-то добавил:

— Сэр.

«Сэр». Пустоброд чуть не хрюкнул, но сдержался. Кивнув парню, он не спеша направился к площади. Навстречу попадался народ: мужики в сомбреро, полные, дородные тётки. Почти все — с примесью мексиканской крови. Не удивительно, впрочем. Граница.

Текате.

Бар он заметил сразу. Не заметил даже — услышал.

Из подвешенных над входом колонок лилась музыка. Гитара, труба, хриплый мужской голос пел на испанском — тоскливо, красиво, непонятно. Пустоброд сначала решил — запись. Диск или кассета, чудом уцелевшая. Но голос оборвался, зашуршало, и кто-то быстро заговорил по-испански — весело и бойко.

Радио. Настоящее, мексиканское. Значит, где-то на юге до сих пор вещают. И электричество понятно откуда — те же древние панельки на крыше, что у трейлера. Редкая вещь. Дорогая. Антенна на шесте, провода по навесу. Не боятся, что срежут лихие люди с юга. А может, потому и не боятся, что радио слушают?

На входе висела занавеска: тяжёлая, из мешковины, прошитая для плотности двойным слоем. Пустоброд отодвинул её рукой. Вошёл.

Внутри было темно после яркого дня. Прохладно. Пахло жареным мясом, кукурузными лепёшками и немного — перебродившим самогоном. Стойка из некрашеных досок, отполированных локтями до блеска. За ней — полки с бутылками: что-то мутное, красноватое, зеленоватое. Жестяные кружки, пара настоящих стаканов: довоенных ещё, целых. Ценность. Редкость. Даже в Харборе в ходу были всё больше жестяные кружки.

Бар был почти пуст. В углу дремал, уронив голову на руки, бородатый мужик — караванщик, судя по пыльным сапогам и рюкзаку под столом. За другим столом двое мексиканцев тихо играли в карты. Молодые, жилистые. На стульях — разгрузки, у ног — стволы. Не местные, явно. Из Текате.

Мексиканцы тоже его заметили. Один поднял глаза, скользнул взглядом по автомату. Напрягся. Второй продолжал тасовать колоду, но рука сместилась ближе к бедру.

— Buenos días, — раздалось откуда-то сбоку. Спокойно, ровно, без вопроса или приветствия. Просто констатация: ты вошёл, я тебя вижу.

Пустоброд обернулся.

За стойкой стояла женщина. Невысокая, полная, крепкая, в кожаном фартуке поверх тёмной рубашки. Чёрные волосы стянуты назад. На шее — крестик на тонкой цепочке. Она протирала жестяную кружку тряпкой — не спеша, по кругу, не глядя. Внимательный взгляд больших тёмных глаз неотрывно следовал за вошедшим.

— Рита?

— Зависит от того, кто спрашивает. — Женщина вежливо улыбнулась, поставила кружку на полку. — Вам налить?

Пристально глядя в ответ, Пустоброд опустился за пахнущую влажной тряпкой стойку. Кивнул:

— Чего-нибудь покрепче.

Хозяйка усмехнулась, плеснула в кружку из мутной бутылки. Придвинула:

— Прошу.

Пустоброд выпил залпом, грохнул кружкой о стойку. Огненная волна обожгла пищевод, в голову ударило.

— Ещё!

— Пожалуй, вам хватит, сеньор. — Женщина протянула руку. — Рита. Рита Моралес.

— Эрик.

— Mucho gusto, Эрик. Чем могу помочь?

— Хорошее место, — Пустоброд обвёл взглядом бар. — Тихое. Чистое. Музыка. Видно, что хозяйка толковая.

— Спасибо.

— И люди к тебе заходят. Караванщики, путники. Может, кто-то с юга.

Пауза. Короткая, но заметная. Рита продолжала вежливо улыбаться.

— Заходят, — ровно сказала она. — Всякие.

— Всякие — это вот те? — Пустоброд едва заметно кивнул на мексиканцев.

— Всякие.

— Не обижают? Эти «всякие»? Сколько их сюда заходит?

— Сеньор Эрик. — Улыбка сползла с лица Риты. — Я не знаю, кто вы и откуда, но лучше бы вам уйти.

— Я-то уйду. — Пустоброд навалился на стойку грудью, буравя хозяйку взглядом. — А вот уйдут ли они — большой вопрос.

Рита медленно убрала кружку. Взяла с полки другую, принялась медленно, тщательно протирать. Нервничает. Думает. В точку Пустоброд попал.

То, что парни эти здесь неспроста, он понял сразу. Чутьём больше, интуицией, сам бы не объяснил — как. Словно напряжение в воздухе витало. А так, на первый взгляд — всё чин чином.

— Картель? — тихо спросил он. — Синалоа? Халиско?

Рита покачала головой. Повторила:

— Вам лучше уйти, сеньор. Нам в городе не нужны неприятности.

— Проблемы, Рита? — спросил один из мексиканцев. — Он к тебе пристаёт?

— Всё в порядке, Хосе, — Рита выразительно посмотрела на Пустоброда. — Сеньор уже уходит. Правда, сеньор?

Пустоброд вздохнул, покачал головой. Поднялся:

— Хорошо. Я уйду. Но ты допускаешь ошибку.

В голову, как назло, ничего не лезло. Можно, конечно, к Гасу, но что-то подсказывало, что он скажет то же самое. Этих, из Текате, здесь боятся. Сильно боятся, хоть и не картель. Надо вернуться, посоветоваться с Бо. Ему виднее. Пустоброд эти места знает хуже.

Он вышел из бара. Обвёл задумчивым взглядом полуденный городок. Сплюнул сквозь зубы. «Искать слабости». Ну нашёл, и что? Идти в лобовую с Текате? Войнушку в одного устроить? Дудки. Самоубийство. Должен быть другой путь.

Он тронулся обратно. Вышел из деревни, прошёл ещё футов двадцать к холму, когда его окликнули:

— Погоди, cabron!

Мексиканцы. Те самые, из бара. Идут вразвалочку. Поигрывают карабинами.

Один был постарше и понаглее. Усатый, смуглый, белозубый.

— Bonito juguete. — Он кивнул на автомат. — Хорошая игрушка. Продай, güero.

Перекидывать автомат из-за спины времени не было. Надо было сразу это сделать, как только их увидел. Пустоброд откинул полу плаща, обнажил рукоять кольта. Мексы поняли, отскочили. Схватились за винтовки.

— ¡No seas pendejo, güero! ¡Tranquilo!

— Одного положу точно, — тихо процедил Пустоброд. — El primero que se mueva, muere. ¿Entendido?

Они не поняли. Или поняли, но не привыкли, чтобы им отказывали. Выругавшись, тот, что помоложе, вскинул ствол. Рявкнул кольт, мексиканец запрокинул голову и рухнул в разогретый солнцем песок. Из простреленной макушки толчками вытекала тёмная струйка. Готов.

А вот второго он снять уже не успевал. Глупо. Но что поделаешь. Он давно для себя решил, что в случае чего — жизнь продаст подороже. Не думал он, что это случится здесь. Но кто же про такое знает…

Словно в замедленной съёмке он наблюдал, как на него наводят дуло. Пустоброд с ненавистью посмотрел бандиту в глаза. Ну давай, паскуда. Сделай это. Не тяни.

Мимо уха что-то прожужжало. Что-то тяжёлое. Увесистое. И мексиканца вдруг разорвало. Не отбросило, не свалило — разорвало. Полтуловища просто исчезло, улетело куда-то в бурую пыль. Ноги ещё стояли секунду, потом сложились, как у тряпичной куклы. Чуть позже до слуха докатился выстрел — тяжёлый, гулкий, раскатистый. Не автомат, не карабин. Крупнокалиберная винтовка. Пятидесятый. С холма. Твою же мать!

Пустоброд рухнул в пыль. Отполз за угол, выглянул осторожно. Кто-то его только что спас. И у этого кого-то — ствол, способный прошить движок грузовика навылет.

За спиной завизжали — страшно, протяжно. Рита. Пустоброд яростно развернулся, прижал к губам палец. Куда там. Схватившись за голову, Рита голосила от ужаса. К ней присоединилась ещё одна, проходившая мимо тётка. И те двое пацанов, что следили за ним — тоже были здесь. Один рыдал, второй, что повыше и постарше, смотрел на побоище побелевшим лицом.

— Что ты наделал? Что?! — вопила Рита. — Они же придут, pendejo, puta madre! Убирайся отсюда. Убирайся!

— Тихо! — Пустоброд вдруг вскипел. Не злостью даже — яростью. — Молчи, дура! Ну!

Он схватил автомат и дал очередь в воздух. Женщины взвизгнули, присели. Рита побелела, но не шелохнулась.

— Там, — Пустоброд ткнул за спину большим пальцем, — снайпер. Ты знаешь, что такое снайпер? Это мужик с большим ружьём, пробивающим навылет дома. Не вздумай туда высовываться. Поняла?

К ним уже бежали какие-то люди: кто с обрезом, кто с вилами. Пустоброд нахмурился. Прошипел перепуганной Рите:

— Скажи им, чтобы успокоились. Если в меня пальнут, буду палить в ответ. Скажи им, говорю!

Рита развернулась, вскинула руки. Затараторила на «спанглиш»: смеси английского с испанским. Мужики притормозили, остановились, нерешительно обступив их полукругом. Среди них был и протрезвевший Винс с монтировкой.

— Туда — нельзя, — повторил Пустоброд, указывая на тропинку. — ¡Por ahí no! Снайпер. Понятно? Sniper.

Все замерли. И что дальше?

Пустоброд схватил с земли палку. Повернулся к Рите. Кивнул на тряпку, что та держала в руке.

— Дай.

Кое-как намотав тряпку, он резко высунул её за угол. Тишина. Или никого нет, или профессионал. Одно из двух. Придётся рискнуть.

Он быстро высунулся, дёрнулся обратно. Нахмурился. Сунулся вновь.

По холму спускалась фигура в знакомой клетчатой рубашке. За спиной — что-то длинное, тяжёлое, тёмное.

Бо?!

Пару раз фигурка останавливалась. Сгибалась, словно не могла отдышаться. Но потом упрямо продолжала свой путь. Так и шла. Точнее, ковыляла, вниз по пыльному склону. Пустоброд выдохнул. Повернулся к людям:

— Всё хорошо.

Народ тоже расслабился. Затараторил возмущённо. Пустоброд не слушал. Всё его внимание было приковано к идущему навстречу.

— А-а, партнёр. — Лицо Бо было покрыто испариной, словно он не шёл, а бежал. — Рад видеть, что с тобой всё в порядке.

— Ты какого чёрта тут делаешь? — рявкнул Пустоброд, схватив его за локоть.

Бо усмехнулся, отдёрнул руку.

— И это твоя благодарность? Да если бы не я, валяться тебе в канаве с пробитой башкой.

Он снова закашлялся, торопливо прикрыв рот платком. Разогнулся, глянул пристально на Пустоброда.

— И что, так и будешь стоять? Или, может, уйдёшь, как собирался?

Он утёр со лба пот. Повернулся к собравшейся толпе.

— За этих двоих отомстят. Это плохие новости. Но есть и хорошие — эти ребята не из картеля. Ведь так?

— Откуда ты знаешь, гринго? — От толпы отделился старик в выцветших джинсах и дырявом сомбреро. Метис: скулы индейские, нос испанский, густая седая щетина. Во рту — огарок сигары. Жуёт, как спичку.

— Откуда ты знаешь? — повторил он.

Бо прищурился, смерил метиса взглядом. Кивнул на убитых:

— Люди картеля не ходят вдвоём. Никогда. Или один, или не меньше полудюжины. Двое — это не разведка и не сила. Это ни о чём.

Он помедлил. Опустился на корточки, ткнул пальцем в обувь застреленного Пустобродом мексиканца.

— У людей картеля не бывает дырок в подошвах. Их кормят. Снабжают. Выдают оружие, а не пукалки. А ещё у них татуировки: на лбу, на шее, или на руках. У этих тоже есть татуировки, — он задрал рукав покойника повыше, — но не такие, как у картелей. Поэтому я и говорю — это обычные bandidos.

— Bandidos или нет, но за ними придут. — Старик сплюнул. — Мы платили. Не хотели ссориться. Они брали не так много.

— Они брали много, — вмешалась вдруг Рита. — И последнее время всё больше. Тебе ли не знать, Гас? Зачем ты их защищаешь?

— Они брали меньше, чем могли тут наворотить, — возразил старик. — У меня ранчо. Скотина. Бизнес. Я не хочу рисковать.

— А теперь придётся. — Бо, кряхтя, поднялся. — В городе новый шериф — я. И я наведу порядок.

— Ты и какая армия? — Гас пристально изучал собеседника. — Вы вдвоём против Текате?

— Да, мы вдвоём против Текате, — отчеканил Бо. — Если нет больше желающих — то вдвоём.

Он обвёл людей пристальным взглядом. Мужики отводили взгляд. Бо усмехнулся:

— Вот потому так и живёте, что каждый сам за себя. Я решу вашу проблему. Мы решим. — Он многозначительно глянул на Пустоброда.

Гас скептически хмыкнул. Сплюнул.

— Красиво говоришь. Сначала покажи, на что способен.

— А ты? — в ответ усмехнулся Бо. — А вы все — не хотите помочь? Кто они, откуда? Сколько? Кто главный? Говорите, чего боитесь? Самое плохое уже случилось.

— Я не знаю, картель они или нет, — решилась Рита. — Но их там человек двадцать. Главный — Хорхе, его легко узнать, он очень толстый. Сидят в гостинице, прямо на границе. Пьяные, девок водят. Я там была пару раз. Решала вопросы.

Бо прищурился:

— Смелая. Что за гостиница? На карте покажешь?

— Santuario Diegueño, — кивнула Рита. — Покажу. Она маленькая, всего два этажа. И внутри помню, меня к Хорхе водили. Могу нарисовать.

— Ты говорила, они пьяными были, — напомнил Гас. — И с девками?

— Пьют они много, сеньор, это правда, — подтвердила Рита. — И женщин водят. Бояться им нечего. Весь Текате под ними. И мы.

— Что за вопросы ты с ними решала? — вмешался Пустоброд, которому происходящее нравилось всё меньше.

— А как вы думаете нам тут выживать? — Рита с вызовом скрестила руки на пышной груди. — Спрашивали, что да как, на трассе и вокруг. Про Кампо спрашивали, и дальше. Караванщиков я для них искала, чтобы на север всякое возили. Нечасто, но возили. Если вы понимаете.

«Всякое». Понятно, какое «всякое». Не картель, но с ними, похоже, дела имеют. И хорошо, если просто от случая к случаю. А если нет…

Он хотел что-то сказать, но Бо перебил:

— Пошли, нарисуешь нам карту. И всех, кто ещё что-то помнит, прошу за нами. Хватит сидеть и от каждой тени шарахаться. Это один чёрт не жизнь.

Он говорил напористо и решительно. Кашлял, прерывался, снова говорил. Гас всё это выслушал. Спросил спокойно:

— А что потом?

— Дадите нам время до утра, — отрезал Бо. — И если мы не вернёмся — значит, живите как жили.

— Легко тебе говорить, — сказал Винс. — Они нам такое не простят.

Бо не ответил. Мотнул головой — пошли, мол. И направился вслед за Ритой в салун — составлять карту и план.

***

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Пустоброд, глядя, как Бо извлекает из песка спортивную сумку. — Дай помогу… Ты что-то выглядишь не очень.

Бо отмахнулся. Покашливая, расстегнул молнию, извлёк на свет содержимое. Автомат. Пистолет. Гранаты. Магазины. И пара мин «клеймор» с глумливой надписью «Этой стороной к противнику».

— Ну? — Бо натягивал на себя разгрузку. — Чего стоишь?

Пустоброд молча наблюдал, как он рассовывает магазины в подсумки. Сказал тихо:

— Ты не можешь воевать в таком состоянии.

— Не могу? — Бо резко обернулся. — Может, и так. Но буду! Пока не сдохну. Потому что если хочешь чего в жизни, то надо идти до конца. А не сворачиваться, как только не получается. Что смотришь? Думаешь, я не видел, как ты драпал? Воевать не хочется? Кровь лить? А ты думал, тебя с распростёртыми объятиями встретят?

— Я хотел посоветоваться с тобой, — тихо ответил Пустоброд. — И потом, я не политик. Разговаривать не умею.

Бо раздражённо отмахнулся. Взял автомат, оттянул затвор. Проверил.

— «Посоветоваться», «разговаривать». Ты сам-то себя слышишь? Мне вот советоваться не с кем, я сам решаю. Потому что Америка — это не про «разговаривать», сынок. Это про «делать». Даже когда трудно. Особенно — когда трудно. Но я вижу, тебе этого не понять. Так что иди, я тебя больше не задерживаю. Автомат можешь оставить — на память. О том, что могло бы быть.

Он отвернулся. Достал что-то из сумки.

— Ты сошёл с ума. Тебя убьют.

Бо рассмеялся — лающим, злым смехом.

— Да, убьют. С тобой — не знаю, а без тебя точно. Но я не боюсь, потому что понимаю, что на кону. А ты — баран, простой бродяга. Который не то что страной — деревней управлять не сможет. Иди! — Рявкнул он и снова закашлялся. — Вали отсюда! Ну!

— Да пошёл ты! — гаркнул Пустоброд и принялся натягивать на себя разгрузку. — Маму твою, и папу, и родню всю вместе с собаками! Чтоб тебе ни дна ни покрышки, долбаный ты сумасшедший старпер! Чёрт меня дёрнул тогда через тебя идти! Лучше бы у Дамбы сидел.

— Папу не трожь, — проворчал Бо. — Дай помогу.

Он помог Пустоброду с разгрузкой. Затянул потуже ремешки. Кивнул, показал большой палец. Сказал — тихо и серьёзно:

— Люди — бараны. Стадо. И если хочешь править, надо быть волком. Лезть к тигру в пасть. Понимаешь? Иначе за тобой не пойдут. Иначе пойдут за другими.

Пустоброд понимал, даже слишком хорошо. Койоты, Джеремайя, побег — пятнадцать лет назад. Волком, значит, старый ты сукин сын? А может, и волком. Всё лучше, чем овцой, или одиноким, шарахающимся по Пустоши псом.

Нахлынула злость — нужная, здоровая, правильная. Пустоброд подобрался. Спросил с азартом:

— Что дальше?

Бо ткнул пальцем вниз — туда, где простирался Текате. Достал бинокль, сунул в руки.

— Для начала осмотрись.

Пустоброд прильнул к окулярам. Ничего особенного, типичный послевоенный городок. Дома заброшены, асфальт потрескался. Только в центре, возле больницы, теплится жизнь. Hospital General Tecate. Рядом — парочка караванов, готовится к отправке. Похоже, на север. В их края.

— А вот и они. Видишь, гостиница? У границы?

Пустоброд повёл биноклем. Подкрутил резкость. Маленький отель с пересохшим бассейном. Импровизированный забор, по загаженному внутреннему двору шатается пара бандитов.

— Будем штурмовать?

— Будем, — подтвердил Бо. — Они не готовы, расслабились. Привыкли стричь баранов. А придут волки.

— Допустим. — Пустоброд сглотнул. — Когда?

— Ночью, когда напьются. Или не напьются. Назад всё равно дороги нет.

— Рисковый ты мужик…

— Кто рискует, тот побеждает. Теперь смотри, надо поставить мины, здесь и тут. Потом сделаем следующее. Ты слушаешь?

— Я весь внимание.

Они пролежали на холме до темноты, стряхивая скорпионов и сороконожек. Спустились, пересекли раздолбанное приграничное шоссе. Перелезли через забор, залегли в разросшихся кустах. Осмотрелись. Их не заметили.

Мины Пустоброд поставил грамотно: одну у главного входа, вторую у пожарной лестницы. Бо зажимал рукой рот, чтобы не раскашляться. Сипел, но держался.

— Аккуратно, — наставлял он. — Вот так.

Отползли обратно в кусты, замерли. Пустоброд слегка нервничал, но Бо положил на запястье прохладную ладонь: терпение, мол. Выглядел он паршиво: бледный, перхает. Дневной переход до Потреро дался ему с трудом, а ведь он ещё сумку с винтовкой на себе тащил.

Упёртый старикан, железный, хоть и со здоровьем, похоже, не ахти. Пустоброд уважал таких. Даже если не любил — уважал. Отец был таким же. Пустошь стоит на упёртых.

Они лежали, наблюдая за зданием. Крики, визг, хохот. Выстрелы. Наконец, пьяные в хлам bandidos вывалились во двор. Бо надсадно заперхал в кулак. Махнул рукой — готовься. Пустоброд сжал в руке пульт.

Мексиканцы поплюхались на шезлонги, потянули к себе девок. Кто-то бросил в загаженный бассейн бутылку. Кто-то, петляя, отошёл к заросшей лужайке — справить нужду. Зажурчало.

Когда рвануло, Пустоброд и Бо выскочили из укрытия. Заговорили автоматы, запричитали, разбегаясь, шлюхи. Мексов уложили, сразу десятерых. Но Хорхе среди них не было. Все, как назло, худощавые.

— Гранаты.

Они кинули синхронно, каждый в своё окно. Зазвенели выбитые стёкла, рвануло. В висках адским молотом бился адреналин. Неужели получится? Неужели?!

Из соседнего окна раздалась очередь. Палили бестолково, испуганно, куда-то поверх голов. Бо кивнул, вынул из подсумка гранату. Зашвырнул — прямо в яблочко. Пригнулся от взрыва.

— За мной! — Он вломился в раскорёженный вход, Пустоброд — следом. Кто-то метнулся наперерез. Упал, срезанный очередью.

Шум, крики, выстрелы. Бо шёл вперёд, как ангел смерти, только магазины успевал менять. Половина номеров была пуста. Бандитов и правда оказалось не так много.

Волки. Охотятся на других волков. На поверку оказавшихся такими же баранами. Харбор, Салем — всё повторяется. Пустошь не прощает слабаков.

— Хорхе-е, — жутковатым голосом напевал Бо. — Где же ты, мой мальчик?

Кто-то кинулся ему наперерез, грохнул выстрел. Бо вскрикнул, прострочил бандита очередью. Прислонился к стене.

— Ты в порядке?

— Всё окей, не волнуйся. Царапина.

Хорхе нашли на втором этаже, в самом роскошном номере-люксе. Жирный, здоровый, в тигровых трусах. Он стоял, задрав руки. В постели прикрывались одеялами две девки.

— No dispares, — выдохнул он. — No dispares, por favor.

— Где остальные? — спросил Пустоброд. — Сколько вас?

— Шестнадцать, — Хорхе побледнел. — Двое утром ушли, остальные здесь. Я клянусь.

— Значит, здесь их было четырнадцать, — кивнул Бо. — Всё сходится. Спасибо, Хорхе.

Он вскинул ствол и выстрелил. Жирный грохнулся на пол, распластав руки. Девки заверещали.

— Тихо! — прицыкнул Бо. — Выметайтесь, живо!

Девок словно сдуло ветром. Бо опустился на кровать и поморщился, придерживаясь за бок.

— Кровь, — спокойно сказал он. — Кровь…

По его футболке растекалось пятно. Не царапина, совсем не царапина. Чёрт!

Пустоброд кинулся к нему — осмотреть рану. Слепая. Плохо.

— Тебя надо перевязать.

— Не надо. — Бо отмахнулся. — Не надо… партнёр.

Он закашлялся — утробно, хрипло. Улыбнулся — ласково, как сыну.

— Приди ты попозже, меня бы уже не было. Это знак судьбы, что мы встретились. Понимаешь?

— Сердце? — тихо уточнил Пустоброд.

Бо кивнул:

— Похоже на то. Так вроде нормально, а стоит побегать, так и начинается. Ну, хоть уйду красиво. Это же тоже чего-то стоит, верно?

По его лицу разливалась мертвенная бледность. Пустоброд тяжело опустился в стоящее напротив кресло.

— Дьявол бы тебя задрал, старик.

— Скоро задерёт, не волнуйся. — Бо с трудом улыбнулся. — А теперь слушай. Во-первых, возьми вот это.

Он полез под футболку, вынул болтающиеся на цепочке ключи. Сорвал с шеи, вложил в руку Пустоброду.

— Что они отпирают, ты знаешь. Рамон поможет по хозяйству, он толковый, но ты всё равно следи. Я ему, кстати, сказал, что могу не вернуться.

— Погоди…

Бо прервал:

— У нас мало времени. Всё, что у меня есть, оставляю тебе. Рамон в курсе, завещание на столе. Зачем писал — не спрашивай, не знаю. Надо мне было. Понимаешь?

— Понимаю.

Бо закашлялся. Поморщился.

— А теперь последнее, партнёр. Обещай мне, что не бросишь наше дело. Что будешь драться, не жалея себя. Как сегодня. Будет трудно. Уже трудно. Но не сдавайся. Возьми Потреро. Текате. Дирхорн. И не слушай девку. Запал ты на неё, парень. А это опасно. Нельзя западать.

Он положил на пол автомат. Принялся сдирать с себя разгрузку.

— Забирай. Тебе пригодится. И винтовку, я её в холмах припрятал. Хорошая винтовочка, выручит. Патроны есть, можешь пристрелять.

Пустоброд молча взял автомат. Принял разгрузку, перекинул через плечо. Поднялся.

— Я всё сделаю. Обещаю.

— То-то же. — Бо покивал, закашлялся. — И помни: всегда иди до конца. Рискуй. Действуй. Будь волком. Как сегодня. А теперь иди. — Он бессильно махнул рукой. — Оставь мне одну гранату и иди. Я своё отвоевал. А тебе ещё предстоит.

Пустоброд протянул ему гранату. Вышел. Спустился по лестнице.

Взрыв раздался, когда он выходил на улицу. Пустоброд не оглянулся.

Он шёл к границе, не обращая внимания на сбегавшихся к гостинице людей. Мыслей не было, никаких. Кроме одной:

«Быть волком».

Драться, не жалея себя. Бо смог. Знал, что эта вылазка его прикончит, и всё равно пошёл. Потому что надо было показать одному балбесу, что такое сражаться за страну.

Стало стыдно. Горько. Даже уши, как у пацана, запылали. «Быть волком».

Волком.

И он будет, Бо.

Будет.

Глава 9

Глава 9 — Первая кровь

Как он дошёл до Потреро — не запомнил. Прошёл по спящему городку, грохнул кулаком в закрытую дверь салуна. Он знал, что Рита не спит — сейчас в Потреро мало кто спал, кроме разве что детей.

Наверху, на втором этаже, зажёгся огонёк. Отдалился от окна, погас. Внутри проскрипела лестница, хлопнула дверь. Потом распахнулась внешняя.

— ¡Madre de Dios! — Рита всплеснула руками, потащила внутрь. — На тебе кровь. Ты ранен?

— Чужая. — Пустоброд отстранился. — Налей чего-нибудь покрепче.

Потом он пил: долго и мрачно. Вспоминал Бо. Хорхе. Текате. Снова Бо. Рита принесла стеклянный стакан. Подливала молча, испуганно. Не спрашивала. Да Пустоброд бы и не сказал.

Впервые за пятнадцать лет он напился. Орал, грозил кому-то кулаком. Разбил стакан о стену. Койоты. Волки. Бо. Всё смешалось. «Всегда иди до конца». Он пойдёт. Пойдёт — до конца.

Утром он с больной головой проснулся в кровати. Вскочил, рванулся, проверяя, всё ли на месте. На месте — и автоматы, и разгрузки. Всё на месте. Кроме Бо. Пустоброд упал на подушку. Закрыл глаза. И снова заснул. Так и проспал — почти до обеда.

На улицу он вышел уже за полдень. Солнце било в глаза, голова раскалывалась. На языке — словно кошки нагадили, в горле суше, чем в пустыне Мохаве.

Его ждали. Человек пятнадцать, может, двадцать. Стояли, сидели на корточках. Переговаривались негромко. При виде Пустоброда затихли.

Гас Монтойя стоял тут же, у столба. Жевал огрызок сигары, смотрел исподлобья. Окинул быстрым взглядом, спросил, не здороваясь:

— А старик?

— Мёртв. — Пустоброд откашлялся. Повторил — уже не так хрипло: — Он мёртв.

Гас помолчал. Переглянулся с остальными.

— И что дальше?

— Дальше? — Пустоброд усмехнулся. Глянул Монтойе в глаза. — Дальше будем жить по-новому. Строить армию. Защищаться. Подтягивать других — всех, до кого дотянемся. Потреро станет столицей. Новой столицей новой страны. Вот так будем жить дальше. Только так и никак иначе.

Молчание. Да такое, что слышно, как мухи жужжат. Кто-то сплюнул. Кто-то прошептал — еле слышно, но Пустоброд услышал:

— Está loco. Он псих.

— Лучше быть психом, чем так жить. — Пустоброд обвёл тяжёлым взглядом толпу. — Каждый в своём углу, а остальное — гори огнём. И бояться всего на свете: не рейдеров, так картелей, не картелей — так бандитов. Мы с Бо сделали то, о чём вы и мечтать не могли. Пошли и сделали. Вдвоём. А если нас будет больше? Я знаю, где достать оружие. Много оружия. Знаю, как воевать. Но мне нужна власть, иначе порядок я не наведу. Насколько — не знаю, возможно, что навсегда. Видите, я говорю с вами честно.

Снова молчание. И голос Риты:

— А если мы не согласимся?

Пустоброд встретился с ней взглядом. Ответил — медленно, с расстановкой:

— Я мог бы заставить, но я не диктатор. В Америке нет места диктаторам, она всегда с ними боролась. Поэтому даю вам выбор: или со мной, или живите, как раньше. О Текате можете не беспокоиться — пока. Но рано или поздно придёт кто-то другой. И всё начнётся заново.

Рита не выдержала, отвела глаза. Видать, не сильно улыбается — иметь дело с новым Хорхе.

— Я буду ждать здесь. — Пустоброд ткнул большим пальцем за спину. — В салуне. Времени даю три часа, после — снимаюсь и ухожу. Думайте. Совещайтесь. Но если что решите, то знайте — пути назад не будет.

Люди тихонько загомонили, но Пустоброд слушать не стал — развернулся и ушёл. Сел за дальний стол, снял часы, подкрутил — машинально. Положил перед собой, расправил ремешок. Принялся рассматривать, чтобы успокоиться.

Старые армейские Hamilton, отцовские. Стекло расцарапано, на циферблате выбито «CS Government», «Правительство Континентальных Штатов». Не раз приходилось бить за них морду, даже до перестрелок доходило. Пустоброд не отдавал. И не снимал, не прятал — никогда.

Медленно, очень медленно тикала секундная стрелка. Пять минут. Полчаса. Час. На стене напротив, как в насмешку, прибит континентальный флаг. Старый, в прорехах — новых сейчас и не найдёшь. Красные полосы. Синий угол. И три звезды, три столпа новой, воссозданной после Гражданской войны страны. Свобода, союз, справедливость.

Отец вбивал в них это каждый день. Поднимал флаг. Строил людей. Говорил: про Америку, про то, что было и будет. Его слушали. Кивали. Пока он не умер и всё не покатилось к чёрту. Потому что если нет лидера, то армия превращается в сброд. И страна превращается. Даже самая что ни на есть свободная.

Два часа сорок пять. Они не захотят, нет. Понятно уже, что не захотят. Придётся уходить, начинать заново. Дал он слабину. Бо бы не одобрил.

Он потянулся, встал. Подошёл к стойке — налить чего-нибудь. Вот выпьет — и пойдёт. Катись оно, это Потреро.

Занавеска из мешковины распахнулась, внутрь вошли: Рита и Гас. Напряжённые, бледные. Разговор у них был явно не из простых.

— Надо кое-что обсудить, — только и сказал Гас. Пустоброд отставил бутылку, хмыкнул:

— Да ладно.

Они опустились за стол: Рита с Гасом по одну сторону, Пустоброд — по другую. Молчание. Наконец Гас решился.

— Мы согласны отдать тебе город. Можешь делать, что хочешь. Но у нас есть условия.

— Я слушаю. — Пустоброд постарался, чтобы прозвучало как можно равнодушнее.

— Самое главное: ничего не отбирать, — начал Гас. — Частная собственность — её здесь уважают.

— За ранчо можешь не волноваться, — отрезал Пустоброд. — Я не красный. На чужое не зарюсь.

— Это не всё, — торопливо вмешалась Рита. — Мы здесь живём свободно. Так привыкли. Сам говорил: Америка. Поэтому ещё одно условие — люди решают сами. А не ты один.

— Ничего не понимаю. Так я главный или нет?

Пустоброд посмотрел на Гаса. На Риту. Не договорились они, ни черта не договорились. Но Рита колеблется, надо добивать, пока не очухалась.

Но как?

От раздумий вскипели мозги. У Гаса деньги, у Риты авторитет. «Следуй за деньгами» — так говорят в Пустоши. А Бо говорил: «ищи слабину».

— Послушай, — обратился он к Гасу. — Вот ты боишься, что буду мешать. А что, если я тебе помогу?

— Интересно, как? — В глазах Монтойи зажёгся огонёк. Сразу видно: бизнесмен. Деловой человек. Толковый.

— Кому ты продаёшь сыр? — задал встречный вопрос Пустоброд. — Молоко, мясо. Местным? Им много не нужно. Караванщикам, за три копейки? А если будет два посёлка? Три? Десять? Станешь сырным королём. Мне не жалко. Да и город, — он посмотрел на Риту, — расцветёт. Разве не так?

Он говорил — и диву давался. Как там в Писании? «Вложил слова Мои в уста твои»?

— Нет, — сказала Рита. — Она сидела прямо, скрестив на груди руки. — Так не пойдёт. Ты, — она ткнула пальцем в Пустоброда, — приходишь сюда, убиваешь людей, а наутро раздаёшь должности? Гас получит торговлю, а остальные — что?

— Защиту, — спокойно ответил Пустоброд.

— Защиту… — Рита фыркнула. — От кого? От тебя?

— От тех, кто придёт после Хорхе. — Пустоброд не повысил голоса. — И кстати, это были шавки. А если заявится настоящий картель, что ты им предложишь? Текилу и музыку? Может, своих сыновей?

Рита побледнела. Но не отступила:

— А если ты окажешься хуже?

— Может, и окажусь. — Пустоброд пожал плечами. — Хотя вряд ли. Быть хуже картеля — это надо постараться. А у меня других дел по горло намечается.

Повисла тишина. Гас переводил взгляд с одного на другую. Потом хмыкнул. Встал, протянул пятерню.

— По рукам.

Пустоброд пожал. Крепко, коротко. Повернулся к Рите. Та сидела не шевелясь, глядя в стол.

— А тебе, — сказал он мягче, — я обещаю одно. Потреро будет жить. Не выживать — жить. Люди будут есть, пить, торговать. Дети — расти и учиться, не боясь, что завтра придут бандиты. Ты ведь этого хочешь?

Рита подняла глаза. Посмотрела — долго, тяжело. Вздохнула.

— Хочу.

— Тогда мы договорились. Никого лучше у вас всё равно ведь нет.

Рита не ответила. Встала, ушла за стойку. Загремела посудой — нарочито громко, со злостью. Гас проводил её взглядом, повернулся к Пустоброду. Подмигнул:

— Привыкнет.

Не привыкнет, подумал Пустоброд. Но это и неважно. Главное — мешать не будет. А остальное приложится.

— Что дальше? — спросил Гас. — Какие планы? Командуй, muchacho. Это твой теперь город.

— Сколько человек можете выставить? — начал с места в карьер Пустоброд. — Мужики, подростки. Старики, если покрепче — тоже подойдут.

Гас помолчал. Переглянулся с Ритой, пошевелил губами.

— Винс, — начал он. — Винс согласится. Это раз. Агилары, братья. Охотники. Марко и Томас. Уже трое. Кто ещё? — он наморщил лоб. — Лео — точно пойдёт. Молодой, горячий, давно уже пенится, не знает, чем заняться…

— Ещё Дуэйн, — подсказала Рита.

— Дуэйн? Ну да, он тоже. Ни земли, ни семьи. Почему бы и не Дуэйн?

— Итого пятеро, — подытожил Пустоброд. — Негусто.

— Чего же ты хочешь? — Гас развёл руками. — Город у нас небольшой, народу лишнего нет. Не могу же я тебе своих батраков отдать.

— А продать? — оживился Пустоброд. — Точнее, обменять? У Бо есть ферма, теперь она моя. Забирай. Расширяйся. Там трое работают. Хотя нет, двое. Третьего заберу к себе. Что скажешь?

— Ай, карамба… — Гас явно боролся с собой. — Что за ферма? Сколько чего? Надо бы посмотреть.

Пустоброд рассказал — и про воду, и про террасы, и про Дамбу не забыл упомянуть — мол, народ и оттуда пригнать можно, если что. Он и сам думал отправиться туда за рекрутами, но Мелисса… Чёрт бы побрал эту Мелиссу. Встречаться с рыжей не хотелось. Да и с другими тоже.

Гас выслушал. Крякнул. Потёр подбородок, хлопнул ладонью по столу.

— Умеешь ты убеждать. Ладно. Чёрт с тобой, мучачо. Дам ещё четверых. Но ферма моя.

— Твоя, твоя, — успокоил Пустоброд. — Вся твоя, кроме дома. Дом мой. И это не обсуждается. По рукам?

— По рукам.

Итого десятеро, если считать Рамона, а с Пустобродом так и вообще почти дюжина. Не много, но и не мало, особенно по меркам Пустоши. Конечно, против Койотов не попрёшь, но кто собирается воевать с Койотами? А сюда они вряд ли сунутся. Кому охота в такую глушь переться?

— Ещё нужны деньги, — сказал Пустоброд. — Людей надо кормить, где-то размещать. На первое время у меня есть — и консервы, и доллары. Но это на первое время.

Гас усмехнулся:

— Налоги, значит, хочешь ввести? Народ здесь к этому непривычный.

— Он ко многому непривычный, — отрезал Пустоброд. — Например, к тому, что когда ложишься спать — утром просыпаешься. Раньше вас худо-бедно Текате опекал. А теперь надо самим. Поэтому в месяц нужно… — Он прикинул. — Семьдесят серебром. Не меньше.

— Недёшево, — Гас покачал головой. — Совсем недёшево.

Он опять переглянулся с Ритой. Та одарила злорадной усмешкой: я же, мол, говорила.

— Не жадничай, — напирал Пустоброд. — Ферму ты задарма получил. Перспективы. Разве мало? И потом — ты ведь себе помогаешь. Три, четыре поселения, и везде — твои лавки, по твоим ценам, и никаких караванщиков. Если дельце выгорит, деньги отобьёшь за месяц. Да и не одному тебе платить, чем больше народу — тем меньше лично с тебя потребуется.

— Чем больше народу — тем больше армия, — проворчал Гас. — Только если с торговлей проблемы — обещай, что поможешь. Прикроешь.

Пустоброд торжественно положил правую руку на сердце. Зуб, мол, даю. Клянусь. Всем, что дорого.

— ОК, будут тебе деньги, — махнул рукой Гас. — Жить пока можете на ранчо, есть свободная хибара. Если пострелять — так тоже у меня, места хватит. Главное, батраков не поубивайте. С Дамбой твоей — съезжу сегодня-завтра, посмотрю. А ты — собирай людей, готовься. Времени терять зря не будем. Армия работать должна, разве нет? И сдаётся мне, есть у вас уже первое задание.

— Это какое же?

— Ты главный, я не спорю, — вкрадчиво начал Гас. — Но по-моему, попервой надо в Текате наведаться. Обозначить присутствие, дать понять, кто теперь в доме хозяин. А то вы пришли, Хорхе сковырнули и ушли. И что им там думать?

А ведь Монтойя дело говорит, да и у банды Хорхе, поди, в загашниках кое-что сыщется. Надо идти. Надо. Пока не пришли стервятники и всё не растащили. И тогда, выходит, сегодня. Пока они не очухались. Нечего ждать. Время уходит.

— Мне нужна лошадь и телега. — Пустоброд встал. — Надо кое-что привезти с Дамбы, забрать Рамона. А ты, — он посмотрел на Риту, — начни собирать людей. Я буду через пару часов. Все должны быть готовы.

До Текате добрались к вечеру. Одиннадцать человек: кто верхом, кто в телеге, кто пешком. Экипировка болтается, ремни наскоро подогнаны. Армия. Мать честная.

Но армия. Его — армия!

Рамон шёл рядом, молча. Он один из всех почти не задавал вопросов. Выслушал про Бо, перекрестился. Взял автомат, проверил магазин. Кивнул — я готов. Хороший солдат.

Винс то и дело спотыкался, гремел чем-то в рюкзаке. Он давно протрезвел, но руки с бодуна ещё подрагивали. Марко Агилар с братом Томасом шли впереди, метрах в пятидесяти — разведка для них — привычное дело. Двигались тихо, пригнувшись, переговаривались жестами. Охотники. Эти не подведут.

Лео не затыкался. Трещал без умолку: про бандитов, про оружие, про то, как однажды чуть не подстрелил койота, а потом в холмах видел мутантов, в которых никто не верит, но которые есть. Дуэйн молчал, жевал травинку, терпел. Потом не выдержал, отвесил Лео подзатыльник, чтобы замолчал. Лео заткнулся. Обиделся.

Остальные четверо, Гасовы батраки, шли понуро, как на похороны. Один, совсем пацанёнок, нёс автомат стволом вниз, как лопату. Пустоброд сделал мысленную зарубку: этого — к Рамону, пусть хотя бы научится держать правильно. Рамон, похоже, наше всё — и офицер, и инструктор. Если не считать Пустоброда, но у того физически сил не хватит.

На подходе к городу братья подали знак: чисто. Пустоброд остановил колонну, вскинул бинокль. Текате лежал внизу, в долине — тихий, пыльный, обычный. Где-то дымок, где-то побрёхивают собаки. Только над разбитой гостиницей кружат стервятники. Чёрные точки на рыжем закатном небе.

— Воняет, — протянул Лео и испуганно глянул на Дуэйна.

И вправду — пованивало. Ветер тянул снизу — тёплый, сладковатый, тошнотворный. Трупы лежали больше суток на жаре. Надо закопать. Или сжечь. Но сначала — обыскать.

— Слушай сюда, — негромко начал Пустоброд. — Входим двумя группами. Рамон, Агилары, я — первая. Идём к гостинице. Винс, Лео, Дуэйн — вторая. Ждёте на площади, прикрываете. Остальные — с телегой, у въезда. Никому не стрелять, пока я не скажу. Всем понятно?

Кивнули. Лео — слишком бодро. Дуэйн — едва заметно. Один из батраков сглотнул, побелел.

— Если кто побежит — не стреляйте. Это местные. Им мы не враги, ясно? Я спрашиваю — ясно?

— Ясно, — нестройно ответили голоса.

— Вперёд.

Спустились по склону. Вошли в город — медленно, озираясь. Текате был пуст. Не мёртв — именно пуст. Двери на замках, ставни закрыты. Не выходят. Наблюдают.

В гостинице ничего не изменилось. Стена в выбоинах, окна разбиты, дверной проём выворочен взрывом. Во дворе, у бассейна, лежали тела — раздувшиеся, облепленные мухами. Стервятники нехотя отступили, расселись по забору. Ждали.

После бойни сюда никто не приходил, даже оружие так и валялось у бассейна. Боятся. До чёртиков, до икоты. Неплохо их Хорхе запугал. Да и прийти ведь кто-то может, стребовать украденное.

Что, собственно, и случилось.

Лео блеванул. Отвернулся, упёрся руками в колени. Дуэйн стоял неподвижно, только желваки ходили. Добро пожаловать на войну.

Пустоброд первым вошёл внутрь: автомат наперевес, в левой руке фонарик. Коридор завален штукатуркой, гильзами, осколками стекла. На стене — разводы. Кровь, засохшая до корки.

Он помнил планировку: направо — общий зал, кухня. Налево — кладовая. Прямо — лестница наверх. На втором — номера. Там, в люксе, он оставил Бо. Туда он не пойдёт. Пока — не пойдёт.

— Рамон, бери кухню и кладовую. Томас — за ним. Марко — наверх, только осторожно. Я беру зал.

Разошлись. Тишина, только хрустит под ногами стекло.

В зале было чисто — если не считать перевёрнутых столов и дырок от осколков. За стойкой — бутылки, частью разбитые, частью целые. Под стойкой — железный ящик. Пустоброд выволок его, сбил замок прикладом. Внутри — деньги. Много: бумажные пачки, серебро, горсть золотых монет. Мексиканские песо, доллары, и что-то ещё, не разобрать. Потом пересчитает.

Из кладовой послышался свист Рамона. Пустоброд пошёл на звук. Рамон стоял посреди комнаты, обводя фонарём стеллажи. Консервы. Бутылки. Мешки с мукой и бобами. Ящики с патронами — россыпью, вперемешку с барахлом. И в углу, под брезентом — оружие. Карабины, дробовики, пара автоматов. Неплохо. Даже весьма.

Сверху спустился Марко. Доложил коротко: пять номеров, в трёх — тела. В четвёртом — пусто. В пятом…

В пятом был Бо. Точнее, то, что от него осталось.

— Его похороним, — сказал Пустоброд. — Здесь, в городе. Как положено.

Марко кивнул.

К ночи управились. Трупы бандитов стащили за город, облили чем нашли, подожгли. Столб жирного чёрного дыма поднимался в темнеющее небо. Местные потихоньку начали выглядывать — сначала поодиночке, потом смелее. Какая-то старуха принесла воды. Мужик с тачкой предложил помочь с телегой. Пацан лет тринадцати молча встал рядом с Дуэйном и смотрел, как горит костёр.

Бо похоронили отдельно, за гостиницей, под старым вязом. Рамон сколотил крест из досок, перекрестился, что-то зашептал. Пустоброд молча встал рядом. Молиться он не умел.

На площади, у фонтана с отбитым ангелом, Пустоброд собрал своих. Все были грязные, усталые, даже Лео больше не болтал. И в лицах — что-то изменилось в них. Не храбрость, нет. Причастность?

— Завтра начинаем, — сказал Пустоброд. — Знакомимся. Объясняем, кто мы и зачем. Понятно? А сейчас — привал и ужин. Рамон — организуй караул. Четыре смены, по двое. Марко, Томас — разведка, на рассвете. Лео…

— Да? — Лео вскинулся.

— Набери в колодце воды, вымой посуду. Сегодня ты старший по кухне. И ты, — он ткнул в прибившегося к Дуэйну пацанёнка. — Как звать? ¿Cómo te llamas?

— Мигель.

— Будешь мне помогать, Мигель.

Кто-то хмыкнул. Лео насупился, но промолчал. Правильно. Армия начинается с посуды. С дисциплины.

И со страха.

Они не друзья, они здесь — власть. Навести порядок, набрать рекрутов. Но это полдела. Как жить потом? Порядок нужно поддерживать. Назначить мэра или как это у них называется. Налоги — на армию, на новое, крохотное пока государство. Проглотят ли? Вряд ли. И значит, нужно действовать жёстко.

Он пальцем поманил к себе пацанёнка. Протянул сурово, по-командирски:

— Пойдёшь к своим, скажешь, чтобы завтра явились на стадион. С утра, как солнце встанет. Всё понял?

Пацанёнок кивнул, убежал. И на сегодня, пожалуй, хватит. Утро вечера мудренее.

Но мудренее не получилось.

Рано утром они пришли к стадиону. Не все — половину отряда он оставил охранять здание. Выяснилось, что не зря оставил. Потому что оставшийся без власти народ осмелел.

Их было несколько дюжин, под сотню, наверное. Худые, загорелые, настороженные. Женщины, мужики, старики. Подростки. Смотрят со страхом, но и с вызовом. Особенно молодняк.

Пустоброд прошёл в центр толпы — не спеша, демонстрируя оружие. Их обступили — плотнее, чем надо бы. Рамон махнул прикладом: назад, мол. Назад. Народ нехотя отступил.

Шепотки. Тихий гомон. Но молчат, первые не начинают. Слушают. Как в Потреро, только больше их в несколько раз.

Пустоброд огляделся. Набрал в лёгкие воздуха. Гаркнул, как учил отец:

— Меня зовут Эрик Кросс. Я убил Хорхе и его людей. Теперь Текате — свободен. Теперь он — под защитой Потреро.

Тишина. В задних рядах что-то обсуждали. Наконец толпу раздвинул мужик: невысокий, коренастый, с обожжённым лицом и руками.

— Меня зовут Энрике, — в тон ответил он. — Хорхе захватил наш город десять лет назад. Я помню, как мы жили до него: свободно. Мы хотим и дальше жить так же. Без хозяев.

Гул одобрения. Женский голос добавил:

— Деньги наши верните. И еду. Защитники.

Пустоброд опешил: такого он не ожидал. Местные казались покорными. Баранами.

— Мы наведём порядок… Проведём выборы…

Не то, совсем не то. Что он несёт? Толпа зашумела, кузнец тоже воодушевился.

— Мы сами проведём выборы. Сами наведём порядок. А вы уходите. Спасибо вам, gracias, но уходите.

Сквозь толпу протиснулся ещё один: толстый, обрюзгший, в сомбреро и модных сапогах с острыми носами.

— Вас Гас послал? — спросил он без обиняков. — Если из Потреро, то точно Гас. Он давно мечтал нас подмять. Только не выйдет. Верно, парни?

Двое-трое гаркнули: «Верно, Карлос!» Крепкие, сытые — не похожие на остальных. А вот другие молчали. Словно выжидали.

— Я — кантинеро, — важно продолжил Карлос. — Хозяин постоялого двора. Меня все знают. И я всех знаю. Хорхе был бандит, брал дань. И ещё всякое брал. Но он не лез в нашу жизнь. Не говорил, что делать. Вас прислало не Потреро, вас прислал Гас. Он хочет здесь командовать, всё скупить. Передайте ему, что это мы его купим. С потрохами!

Толпа всё же разволновалась, расшумелась. Приблизилась — нехорошо, опасно.

— Скажи мне, сеньор Эрик, — глазки Карлоса хищно заблестели, — сколько вам платит Гас? Я дам больше. Гораздо больше. Пусть Текате будет столицей, верно?

Деньги суёт… Он что, их наёмниками считает?!

И вот тут Пустоброд взбесился, по-настоящему. К чёрту политику. К чёрту Потреро. Свобода, вашу мать. Союз и справедливость!

Он вскинул ствол, щёлкнул предохранителем. Простучала короткая очередь, поверх голов просвистели пули.

Толпа охнула, отшатнулась. Карлос вспотел, Энрике вскинул к лицу руку, словно закрыться пытался. Снова стало тихо.

— Деньги мне суёшь? — прошипел Пустоброд. — Да если я скажу, ты и так всё отдашь. До копейки, до последнего вонючего цента! Мы не на рынке, Карлос. Не на базаре. Мы пришли отстраиваться. Не стой у нас на пути.

— А вы, — он перевёл взгляд на толпу, — зарубите себе на носу. Мы никуда не уйдём. Только начинаем. Здесь останется гарнизон. Потом из Потреро пришлют мэра. И шерифа. Будут налоги. Законы. Привыкайте.

— Мы не хотим, — пискнул кто-то.

Пустоброд скривился в ухмылке.

— Конечно, не хотите. Хотите, как раньше, жить на руинах старого. Только вот старое — оно не вечное. Дороги разрушатся, дома, мосты — тем более. И что потом? Не думали? Или сдохнете, или к одичалым подадитесь. Los Salvajes — слышали? Хотите такого для своих детей? Мы откроем школы. Больницы. Починим дороги. И однажды вернём старую жизнь — без картелей, одичалых и прочих bandidos. Разве оно того не стоит? А?

Ему, конечно, никто не ответил. Но и спорить не стали. Он сплюнул себе под ноги. Встретился глазами с бледным Карлосом.

— А ты — иди домой и хорошенько подумай. Не советую с нами ссориться. Советую с нами дружить.

Карлос икнул и затряс всеми подбородками сразу. Но Энрике не отступался. Упрямые они люди, кузнецы.

— Мы сами хотим выбирать мэра. И шерифа. Сами хотим собирать налоги. Ты говоришь про старую жизнь? В ней было так. Что здесь, в Мексике, что в Америке. У вас своя страна. У нас своя.

Пустоброд зло расхохотался, затряс головой. Смахнув слёзы, глянул на недоумевающего кузнеца.

— «Своя страна»? Ты это называешь своей страной? Ну иди, съезди в Мехико. В Халиско. Посмотрим, через сколько минут будешь болтаться на столбе со спущенной шкурой. И прежде, чем что-то скажешь — да, в Америке не лучше. Нет больше Америки. И Мексики нет. Будет что-то новое. Старое, но новое. Можешь считать это вторым Суперблоком. Мы ведь до Войны союзниками были.

Кузнец набычился. Протянул:

— Не были мы союзниками. Вы — хозяева, а мы служили. Всё скупили, все на вас батрачили. Старики рассказывали, как было. Мы хотим выборов.

— Выборов не будет, — осадил Пустоброд. — Потому что выберут Карлоса, а чего хочет Карлос и так ясно. Будет переходный период, пара лет, пока будете учиться жить вместе. Потом посмотрим. Я решу.

Он прищурился, задумался. В голову пришла интересная мысль.

— Но если хочешь, Энрике, могу назначить тебя шерифом. Будешь собирать налоги, следить за порядком. Рекрутов поставлять, у вас наверняка найдутся.

Идея нравилась всё больше и больше. Отличная идея, на самом-то деле.

— Если справишься, тогда и в мэры пойдёшь. Выборы, всё чин по чину. Кандидат от народа. Вы что, разве не согласны?

Вокруг опять загудели: нерешительно, но и беззлобно. Кто-то крикнул: «Правильно!» Кто-то пытался хлопать, на него пришикнули.

— Так что, Энрике? — подвёл черту Пустоброд. — Согласен, или как? Воду мутить каждый может. А ты попробуй пользу принести.

Рядом гаркнули:

— Соглашайся!

Энрике дёрнулся, закусил губу. Глянул упрямо:

— Я согласен.

— Вот и отлично. — Пустоброд похлопал его по плечу. — Сидеть будешь в гостинице, найдёшь людей, наведёте там порядок. И чтобы ничего не пропало: сделаем опись, я проверю. Ты же шериф? А это государственная собственность.

— Государственная? — вмешался, придя в себя, Карлос. — Какого такого государства?

И вот тут в Пустоброда словно молния ударила. И прошила всего: от макушки и прямо до пяток. Не говоря ни слова, он принялся протискиваться через толпу. Махнул нетерпеливо: чего стоите?

Так они и шли — от стадиона до гостиницы. Люди нерешительно тянулись следом. Кто-то приходил, кто-то уходил. Но прибывающих было больше. Весь город уже стоял на ушах.

Дошли до гостиницы. Пустоброд поманил пальцем Энрике, что-то сказал. Тот кивнул, подозвал каких-то парней. Ушёл с ними в подсобку.

Через пару минут они вынесли банку краски и кисть. Энрике стащил откуда-то доску, обтёр рукавом. Пустоброд присел на корточки, прикусил язык и стал выводить кистью — старательно, по-школьному. Буквы выходили кривые, краска подтекала. Но он не сдавался. Продолжал писать.

Карлос стоял поодаль, скрестив руки на груди. Молчал, но сомбреро надвинул на глаза — так, что лица было не разобрать.

Наконец Пустоброд выпрямился, отёр руки о штаны. Двое парней подсадили третьего, и тот приколотил доску над входом. Гвозди были ржавые и гнулись, пришлось постараться.

Толпа подалась вперёд, задрала головы. На доске значилось — криво, с потёком на последней букве:

ДЕПАРТАМЕНТ ШЕРИФА.

А чуть выше, прямо как на отцовских часах:

КОНТИНЕНТАЛЬНЫЕ ФЕДЕРАТИВНЫЕ ШТАТЫ.

Тишина. Кто-то присвистнул. Энрике смотрел на доску так, будто ему всучили гранату без чеки.

— Что за штаты? — спросил он тихо.

— Наши, — ответил Пустоброд. И сам удивился тому, как легко это прозвучало. — И ваши тоже. Добро пожаловать в Америку, ребята. И я считаю, это повод отпраздновать.

Ради такого дела раскупорили подвалы. Расставили столы: прямо на улице. Уставили их бутылками, дичью, консервными банками. Пустоброд не скупился, платил за всё щедро. Кнут и пряник.

Расчёт сработал, изголодавшиеся по нормальной жизни люди набросились на еду. Захмелели, раздобрели. Пустоброд почти не пил, больше знакомился. Энрике он уже знал, Мигеля тоже. Ещё познакомился с Сильвио, бывшим школьным учителем. Лупе, торговкой с местного рынка. Пепе, владельцем второй кантины, помельче. И Начо, Игнасио, местным механиком. Они быстро спелись с Винсом — и спились, несмотря на все замечания. Пустоброд сделал знак Рамону. Тот кивнул, подошёл, выдрал у Винса автомат несмотря на вялые протесты. Пусть пьёт, чёрт с ним. Сегодня большой праздник.

— Следи за Карлосом, сеньор, — улучив момент, сказал Пепе. — Он не простит. И своего не отдаст.

— А ты? — Пустоброд смерил его взглядом. — Отдашь?

Пепе подобострастно закивал:

— Я как Энрике, ссориться не хочу. А Карлос гнилой, они с Хорхе спелись, народ грабили. Ну как грабили: взаймы давали. Тебе сегодня песо, а ты завтра полтора. Теперь так не будет, вот он и бесится.

— А сам-то? Белый и пушистый?

— Вовсе нет, — помотал головой Пепе. — Но такого не делал. Спросите кого угодно, сеньор. Пепе чист.

— Чист… — проворчал Пустоброд. — Понял. Учту. Можешь идти.

Он не любил торгашей и не сильно им верил. Нельзя верить торгашам. Но и без торгашей ведь — тоже нельзя.

Наутро они ушли в Потреро, оставив в Текате Энрике и братьев Агилар. Надо было многое обсудить, особенно с Ритой. Рита — идеальный кандидат, присмотрит за местным. Заодно они с Гасом избавятся от занозы в духе Мелиссы.

Рация затрещала, когда до Потреро оставалось меньше часа. Старая, армейская, из запасов Бо — одну оставили Энрике, вторую Пустоброд нёс на поясе. Больше для порядка, чем по необходимости. Не думал он, что так быстро пригодится. Не гадал.

— Сеньор Кросс, на нас напали, — голос Энрике хрипел, прерываясь помехами. — Нам нужна помощь. Одного ранили.

Пустоброд встал, как вкопанный. Махнул остальным.

— Докладывай.

— Четверо. — Энрике говорил торопливо, захлёбываясь. — Зашли через заднюю дверь, полезли в кладовую. Томас услышал, окликнул. Марко ранен в плечо. Томас ответил, одного положил. Ещё одного взяли. Двое убежали.

— Кто?

Пауза. Треск. Потом — глухо:

— Местные, молодёжь. Тот, которого Томас застрелил… Это Мигель.

Вот дурак. Дурачок. Что же тебе пообещали? Что наплели?

— Держи пленного. Мы возвращаемся.

И уже Рамону:

— Бегом.

Они вернулись в Текате через полтора часа. Марко сидел у стены гостиницы. Левая рука на перевязи, рубашка бурая от крови. Во дворе, у бассейна, лежало накрытое тело. Из-под края одеяла торчали худые ноги в стоптанных сандалиях.

Дуэйн стоял рядом. Жевал погасшую сигарету. Когда Пустоброд подошёл — сказал, не глядя:

— Пацан ведь. Совсем пацан…

Пустоброд положил ему руку на плечо. Втянул носом, заиграл желваками.

Пацан.

Пленный сидел в подсобке, привязанный к стулу. Молодой, смуглый, с разбитой губой. При виде Пустоброда он задёргался.

— Как зовут?

— Серхио, сеньор.

— Что вы тут делали? Кто послал?

Парень замотал головой. Пустоброд присел на корточки. Заговорил — тихо, вкрадчиво, страшно:

— Из-за вас убили Мигеля. Ранили одного из моих людей. — Он достал кольт, вдавил ствол парню в коленку. — Говори. Калекой сделаю. Ну!

Парень вытаращил глаза, задышал: хрипло и часто.

— Дон Карлос, — выдавил он. — Сказал, ему нужны бумаги. Из сейфа, за стойкой. Сказал — если найдут, нам всем конец. Просил тихо: зайти, забрать, уйти. Он сначала мужиков звал, Педро и Сальвадора. Они отказались. Сказали — не полезем, у тех автоматы. Тогда Карлос пришёл к нам. Мигелю пообещал двадцать серебром. Нам — по тридцать. Мигель бедный. Очень бедный, сеньор. У него мать болеет. Он первый согласился.

— А стрельба? — процедил Пустоброд.

— Мы зашли через заднюю дверь. Искали сейф, Карлос сказал — за стойкой. У Хесуса был пистолет, Карлос дал. Сказал: только припугнуть, если что. Мы рылись в ящиках, тут этот, окликнул. Хесус дёрнулся, выронил. Мигель поднял. Он… он его первый раз в жизни держал, сеньор. Испугался и выстрелил. А дальше…

Парень всхлипнул. По чумазому лицу побежали дорожки слёз.

— Карлос сказал — тихо зайдём, тихо выйдем. Он обещал. Он обещал, сеньор.

Пустоброд скрипнул зубами. Встал, залепил парню здоровенную затрещину.

— Это тебе за Мигеля. За то, что не остановил.

Из разбитого носа потекла струйка крови. Парень шмыгнул. Всхлипнул. И, уже не сдерживаясь, зарыдал.

— Карлос, это всё Карлос. Discúlpe, сеньор. Простите. Простите.

Пустоброд поднялся. Прошёлся по подсобке.

Сутки. Гостиница стояла пустой почти сутки — после боя и до их прихода. Почему Карлос не полез сразу? Ответ простой: боялся. Боялся, что Пустоброд оставил кого-то внутри. Или всё заминировал. Или вернётся. Сидел у себя в кантине, выглядывал из-за занавески. Ждал. А когда пришли — обмер: чужие, с автоматами, хозяйничают. Всё, бумаги уплыли. И тогда — после праздника, после самогона, когда увидел, что все ушли и осталось трое — решился. Не от храбрости. От отчаяния. Трус, загнанный в угол, опаснее смелого. Смелый думает. Трус — нет.

Карлоса привели через полчаса. Он шёл сам, не упирался. Его лицо посерело, сомбреро съехало набок. При виде пленного он дёрнулся, но тут же взял себя в руки.

— Кто это? Я ничего не знаю.

Пустоброд не перебивал. Дал договорить. Потом вывел всех на стадион. Народ уже собирался — стрельбу слышали многие.

Суд был коротким. Пустоброд встал перед толпой, выложил как есть. Один убит, один ранен. Назвал имена. Пленные — двое, третьего поймали в холмах — стояли в ряд, понурые. Серхио трясся.

— По нашим законам, — сказал Пустоброд, — за нападение на представителей власти полагается расстрел.

Кто-то всхлипнул. Кто-то выругался. Карлос стоял в стороне, под охраной Дуэйна. Его губы дрожали.

Пустоброд выдержал паузу. Посмотрел на тело Мигеля, которое так и лежало во дворе. Потом на парней.

— Вас использовали. Вы это знаете, и я это знаю. Мигелю было тринадцать. Он этого не знал. Приговор: общественные работы. Полгода, под надзором шерифа. Деньги пойдут семье Мигеля. Сбежите — найду.

Парни закивали. Один заплакал. Какая-то женщина перекрестилась. Ещё одна, видимо, мать, охнула и принялась оседать — её поддержали, оттащили в тень.

Пустоброд повернулся к Карлосу.

— А с тобой — отдельно.

Он подошёл вплотную. Карлос попятился, упёрся спиной в Дуэйна. Тот не шелохнулся. Оттолкнул брезгливо от себя.

Пустоброд поднял над головой пачку листов. Мятых, засаленных, исписанных мелким почерком — из того самого сейфа за стойкой. Долговые расписки. Десятки. Имена, суммы, даты. Карлос Сальдивар брал у Хорхе песо под процент — и ссужал своим. Соседям, знакомым, друзьям. Сто, двести, триста процентов. И всегда оставался в выигрыше.

— Кто должен Карлосу? — спросил Пустоброд. — Поднимите руку.

Одна рука. Другая. Десяток. Полтолпы.

— Вот так, — сказал Пустоброд, — ваш дон Карлос кормился с бандитского стола. А потом он же послал детей выкрасть эти бумаги. Мигель поплатился за это жизнью. Ему было тринадцать лет.

Толпа повернулась к Карлосу. Молча. Это было хуже крика.

— Долги отменяю, — сказал Пустоброд. — Все, до единого. Бумаги сожжём здесь, при всех. Кто Карлосу должен — больше не должен. С сегодняшнего дня. Я сказал.

Он чиркнул спичкой. Положил пачку на камень. Бумага занялась неохотно, потом разгорелась. Люди смотрели молча. И, казалось, с облегчением.

— Из-за тебя погиб ребёнок. — Пустоброд буравил Карлоса взглядом. — Я мог бы тебя расстрелять. Имею право. Но ты не стоишь пули. Собирай вещи. Бери, что унесёшь, и уходи. Из Текате, из округа. Навсегда.

— Куда? — прохрипел Карлос.

— К одичалым. Картелям. К чёрту. Мне всё равно.

Карлос побледнел. Потом побагровел. Подался вперёд — Дуэйн придержал за шиворот. Прошипел:

— Ты пожалеешь, гринго. Есть люди посерьёзнее тебя. И они придут.

Он оглядел толпу, явно ища поддержки. Но толпа молчала, даже Энрике отвёл глаза. Лишь Пепе глянул на Пустоброда: «я же говорил». Говорил, подумал Пустоброд. Говорил…

Через сорок минут Карлос уходил по пыльной дороге на юг. Осёл, два тюка, сомбреро, сапоги… Он не обернулся. Вслед ему кто-то плюнул.

Мигеля похоронили рядом с Бо, под старым вязом. Рамон сколотил второй крест.

Поменьше.

Глава 10

Глава 10 — «В Дирхорне нет хозяев»

— Раз. Два. Три. Это что, отжимания, по-твоему?

Рекруты потели. Пыхтели. Стонали. Но отжимались.

Пустоброд ходил между ними. Следил. Рявкал, чтобы жали до конца. Один, прибившийся к Потреро доходяга из Пустоши, не выдержал. Упал в пыль, вытянул дрожащие руки. Не руки даже — ручонки. Цыплячьи, худые.

Рамон к нему подлетел. Зарычал, мешая испанские и английские слова. Пустоброд сделал знак, чтобы отошёл. Приблизился, поставил ботинок промеж тощих лопаток.

— Упор лёжа. На кулаках.

— Не могу, сэр.

— Я сказал, отжимайся.

Дуло автомата упёрлось тощему в затылок. Щёлкнул предохранитель. Тощий икнул, глотая пыль.

— Считаю до трёх. Раз.

— Я не могу, сэр. Не могу!

— Два!

— Я не…

— Пристрелю! — прошипел Пустоброд. — Отжимайся, червяк!

Тощий всхлипнул, упёр в землю разбитые костяшки. Закряхтел, поднялся, провиснув над землёй впалой грудью. Отжался: раз, другой, третий.

— Ниже. Ещё ниже. — Пустоброд убрал ногу, перевесил автомат за спину. — Вот так. А говорил «не могу». Делаем, делаем!

Всё они могут, даже самый распоследний дохляк. Отец учил: не надо жалеть солдат. Заботиться — надо, беречь — тоже. А вот жалеть нельзя ни в коем случае. Потому что враг их не пожалеет.

Армия, тоже мне. Сборище разношёрстных, высоких и низких, сильных и слабых. То ли дело у отца, когда Койоты только начинались. Морпехи, рейнджеры, даже пара «дельт» затесалась. Кровь с молоком, спецы, не подпорченные жизнью в бункере. А это…

И всё же — это.

Это!

Потому что другой армии нет и не будет. И хреновый он полководец, если будет ждать другого. Да и солдат — он в голове начинается. Когда перестаёт ныть и себя жалеть. Когда готов взять в руки хоть автомат, хоть копьё, и пойти с этим на танки и пулемёты. Вот это — солдат. А всё остальное приложится. Но такую армию надо ещё построить. Сплотить, сковать, и дружбой, и кровью. Потому что иначе никак — без крови. Иначе это не армия.

Он гонял людей до седьмого пота, сгоняя с них гражданскую дурь. Подъём в полпятого, кросс, стрельба. Чистка оружия. Пусть уже чистого, пусть даже ни пылинки — плевать. Тут важен процесс. Порядок. Дисциплина.

Спустя пару месяцев они съехали от Гаса в собственную казарму. Старая хибара на отшибе Потреро. Её отремонтировали, залатали протекающую крышу, даже вставили стёкла. Рядом смастерили штаб: сколоченный из грубых досок домик. Кто-то хмыкнул, когда закончили: «штаб», мол. Одно название. Пустоброд влепил ему пять суток «губы». Потому что не форма важна, а суть. Отношение. Можно иметь всё и быть недовольным. Он видел такое, и не раз.

И поэтому штаб — это штаб. Часовой у двери, пропускной режим. Внутри — идеальный порядок. Сейф с картами и документами. Стол. Пара стульев. Часы на стене, континентальный флаг. И главное — никаких посторонних. Никогда. Вход — только по личному разрешению Пустоброда.

То же касается и казармы. Поначалу народ возмущался: зачем, мол, мести? Красить? Убирать? Штрафовать, наказывать за брошенный окурок? Пустоброд объяснял: терпеливо, спокойно. Поначалу. Потом, когда понял, что не слушают, прибег к «мерам физического воздействия». Начистил пару рыл, ещё парочку выпер. Стало лучше. Немного. Потому что всё же его не боялись. Побаивались — да, но не боялись. Вот отца Койоты боялись. Потому что знали, на что он способен. А Пустоброда — нет. Потому что генералом тоже ещё надо стать. Заслужить. Доказать.

Он не стал торопить события. Решил подождать — и ждал, терпеливо. Случай вскоре представился. Как не представиться, если люди не боятся?

Дейл Пустоброду всегда не нравился. Вроде старается, делает, а всё равно — с каким-то вызовом, с издёвочкой. Пустоброд его пару раз отчитывал, даже на «губу» отправлял. Не помогло. Ходил руки в карманы, пока никто не видит. Шептался о чём-то с другими. И козырял с таким видом, что хотелось в морду дать. Стрелял и бегал, правда, неплохо.

Его сдали. Его же дружбан, повар Винни. Винни работал на Пустоброда с тех пор, как был застукан за кражей еды. Крысятничество — расстрел, объяснил ему ровным голосом Пустоброд. Винни умолял. И вымолил себе прощение в обмен на то, что станет стучать.

Пустоброд его презирал. Но ценил. Стукачи нужны, на одном доверии далеко не уедешь. Он не знал, были ли стукачи у отца. Теперь подозревал, что да. Нормальная часть работы командира.

Винни стучал, исправно. Доносил каждую мелочь, ему даже внушение сделали — не забивай, мол, эфир. Винни исправился, стал стучать реже. И всё равно ничего существенного не докладывал. До этого самого дня.

— У Дейла есть «глина», — шепнул он, наливая суп. — Ребятам продал.

Пустоброд как ел — так и замер. «Глина» — это серьёзно. Та ещё дрянь. Лютая смесь химии, мозги выжигает в два счёта. Запрещена почти везде, даже рейдеры за такое гоняют.

Он медленно опустил ложку. Спросил тихо:

— Откуда?

— Не знаю, — подобострастно зашептал повар. — Думаю, с караваном дела имеет. Пару дней назад проезжали тут залётные. Вот тогда и началось.

Залётных Пустоброд не любил. Залётные могут стукнуть Койотам про то, что творится в захолустье. Но тут уж ничего не поделаешь, караванщиков и след простыл. Когда вернутся — чёрт их знает. А вот Дейл…

Он расспросил Винни получше. Узнал имена тех, кто брал у Дейла «глину». Не удивился, когда узнал — там уже небольшой клуб образовался. Винни, помнится, докладывал. Но повода не было.

Сразу он ничего делать не стал. Выждал пару дней, потом ещё до утра. А вот утром…

Утром он скомандовал Рамону собирать людей. Рамон кивнул, выскочил на улицу. Забил в колокол, заорал, выгоняя солдат. Народ собирался — быстро, испуганно. Парочка забыла автоматы, метнулись обратно в казарму. Надо будет выписать им по первое число. Потом. Сейчас есть дела поважнее.

Пустоброд подождал, не стал сразу выходить. Доел суп, отставил тарелку. Пора.

Выйдя из штаба, он прошёлся вдоль строя. Остановился напротив Дейла:

— Калхун, шаг вперёд!

Дейл дёрнулся, вытянулся. Глаза — прямо, в пустоту, как положено.

— Сэр!

Пустоброд приблизился к нему вплотную. Процедил:

— Я всё знаю.

— Сэр?

И всё же он вздрогнул. Заметно так, испуганно. Попался, говнюк. Попался.

Пустоброд отступил. Набрал воздуха, принялся выкрикивать имена:

— Уиттакер. Пауэлл. Гарсия. Ко мне.

Уиттакер вышел первым. Низкий, нескладный, с вечно бегающими глазами. Верный пёсик. Трусоватый. Руки подрагивают — и не от утренней прохлады.

За ним — Пауэлл. Этот покрепче: широкоплечий, коротко стриженный, с тяжёлой челюстью. Морда серая, под глазами залегли тени. Челюсть ходит из стороны в сторону, словно пережёвывает что-то. Характерный признак. Специфический. Пустоброд такое не раз видел.

Последним подошёл Гарсия. Молодой, смуглый, совсем пацан. Этого жалко — толковый парень, Рамон его хвалил. А теперь стоит, моргает, глаза — в точку. Думал, вечером примет, к утру отпустит. Но глина, брат, так не работает. Глина так легко не отпускает.

Дрянь нашли быстро: дурачок Уиттакер прятал её под матрасом. Он же и сдал двух других — прямо перед строем. А уже потом «святая троица» сообща кивнула на Дейла.

Он пытался спорить, даже кричал. Мол, ничего не нашли же. Но Уиттакер сказал, что он просто всё продал. Им троим и продал. И этого было достаточно.

— Вы знаете, что за это полагается.

Они знали. И всё же не верили. Пустоброд построил четвёрку в ряд. И вызвал четверых других с автоматами. Не случайных бойцов вызвал — друзей. Тех, что ждали сейчас своей участи.

— Товсь! Целься!

Тут-то до них и дошло, что это не игра. Дейл — надо отдать ему должное. Руки за спину, смотрел с вызовом. Уиттакер плакал. Пауэлл зажмурился. Гарсия что-то шептал.

Стрелки выглядели не лучше: вспотели, ручки дрожат. Один из них, Берни, тот, что стоял напротив Дейла, опустил ствол.

— Я не могу, сэр. Не могу.

Пустоброд в ответ потянул из кобуры револьвер. Ощерился.

— Встанешь рядом с ними, Стоун. Три секунды у тебя!

Берни задрожал, посерел. Утёр со лба пот. Посмотрел на друга — прости, мол, ничего личного. Поднял автомат.

Дейл сплюнул. Посмотрел на него — злобно, с вызовом.

— Ну давай, чего ждёшь? С предохранителя снять не забудь.

Не раскаялся Калхун. Плохо. Надо, чтобы раскаялся. Умолял. Или психанул. Иначе героем уйдёт.

И пришла опять в голову мысль. Не своя — генеральская. Вспомнил он, что отец уже такое делал. Тогда, давно, когда всё только начиналось. Он не хотел, чтобы Эрик это видел. Но тот всё равно подсмотрел. Трудно что-то скрыть от любопытного пацана. Даже, можно сказать, невозможно.

Пустоброд не отдал последнюю команду. Дал знак — стрелки опустили оружие.

— Вы трое — ко мне. Калхун — стоять на месте.

Троица подошла — на дрожащих, несгибающихся ногах. Уиттакер чуть не упал, завалился на Гарсию. Тот, даром, что щуплый — выдержал. Пауэлл тоже еле шёл. Спотыкался.

Пустоброд смерил их взглядом. Заговорил: так, чтобы слышали другие.

— Из-за Калхуна вас чуть не поставили к стенке. Не из-за меня, из-за него. Он принёс сюда дрянь. Продал вам. Он знал, чем это кончится. И ему было плевать.

Пауза. Уиттакер шмыгнул носом. Гарсия смотрел на Пустоброда остановившимся взглядом. Что, ребятки, протрезвели? То ли ещё будет.

— У вас есть выбор. Один шанс, последний. Вы берёте оружие и делаете то, что должны. Не я — вы. Сами. Потому что это ваш долг. Перед собой и перед товарищами. Сделаете — живёте. Служите дальше. Сегодняшний день — забыт. На этот раз — забыт.

Пустоброд помолчал. Добавил:

— Откажетесь — встанете рядом с ним. И ляжете рядом с ним. Так что думайте быстро.

Уиттакер взял автомат первым. Глянул исподлобья на Дейла. Тот ощерился.

— Что, твари, выслуживаетесь? А почему только я, сэр? Если стрелять, то всех! Всех!

И вот это «всех» тех самых «всех» и подтолкнуло. Гарсия потемнел, потянулся за оружием. Пауэлл сплюнул. Смерил Дейла взглядом. Выругался неслышно. Пустоброд разобрал лишь слово «гнида».

Они встали в ряд, подняли винтовки. Дейл не затыкался — так и орал. Про справедливость, про то, что — почему его одного? Странное, всё же, существо — человек. Казалось бы, всё равно тебя убьют, так какая разница — одного или нет? Но есть разница, есть. И, глядя на бьющегося в истерике Дейла, Пустоброд вдруг испытал мрачное удовлетворение.

Он тут же подавил в себе это чувство. Он не каратель, не господь бог. Он человек, и тоже совершает ошибки. Но в этот раз ошибки не будет. В этот раз он всё делает правильно.

— Огонь!

Три выстрела бахнули почти одновременно. Дейл дёрнулся, отшатнулся, осел на землю. По грязной рубахе расползались тёмные пятна. Рубаха. Не дело — рубаха. Нужно достать форму. А то выглядят все как бомжи.

— Он ещё жив, — сказал Уиттакер и тут же спохватился: — Сэр.

Пустоброд раздвинул их плечом, подошёл. Дейл скрёб ногтями землю, дышал — хрипло, тяжело. Его глаза остановились на Пустоброде. Он что-то прошептал.

Дейл расплатился за грехи — факт. Дальше просто мучения, которых ни одна живая душа не заслуживает.

Пустоброд достал кольт, взвёл курок. Калхун не видел. Он ничего уже не видел.

Рявкнул выстрел. Дейл откинулся, затих. Выдохнул. Пустые глаза смотрели в небо. Они уже не видели, эти глаза.

Ветер подхватил облачко дыма, закружил, понёс куда-то ввысь. И показалось, что это душу Калхуна уносит сейчас из бренной Пустоши в царство божие. Впрочем, Пустоброд в это не верил. Сколько Библию ни читал, а поверить так и не смог. Если есть на свете бог, как он такое допустил? А вот если нет, то всё, хочешь не хочешь, становится на свои места.

Он убрал револьвер, сделал знак троице вернуться в строй. И заметил, не мог не заметить, как на него смотрели. По-другому смотрели, с опаской, с уважением. Как смотрели когда-то на отца будущие Койоты.

Кровь. Та самая, что сплачивает, спаивает, создаёт из сброда — армию. Не она одна, но и она — тоже. Потому что до этого, если по-хорошему, были игры. С бегом, со стрельбой, с командами, но игры. А по-другому и быть не могло: им ведь даже Текате даром, почитай, достался. Подумаешь, пацан с пистолетом. Подумаешь, Карлос.

Но Дейла мало. Мало! Армия должна воевать. Страна должна расти. И значит, следующим шагом будет Дирхорн.

Но с Дирхорном вышло по-другому. Армия не пригодилась. Хитрость — пригодилась.

***

Дирхорн оказался крепким орешком. Крепче, чем Пустоброд ожидал. Главным у них был Уэйн Сэттерфилд: седой, но жилистый и крепкий ещё мужик. Настоящий американец, стопроцентный. Даже улыбка сверкает, будто он зубы пастой каждый день чистит.

После Трёх дней его отец перекочевал в эти края, а если точнее — на бывшее ранчо «Сол-Вэлли» к востоку от Дамбы. Папаша Уэйна, как и у Бо, тоже был идейным. Тоже хотел вернуть страну, только без государства. Дескать, люди сами должны решать, без центра. Как это возможно — Пустоброд не представлял. Но спросил: при первой встрече, из вежливости.

Уэйн встретил их радушно. Показал хозяйство: скважину, теплицы, кузню. Много чего у него было. И у других тоже было, правда, поменьше. Почти ничего и не было, только огородики да козы, как в Дамбе. Уэйн не стал ждать вопросов, объяснил: у нас не всё поровну, а свобода. Кто раньше встал, того и тапки, а прочих никто не держит. Или своё создавай, или нанимайся, или уходи. Места в Пустоши полно. Отпочковывайся, и будет тебе счастье.

Пустоброд спросил: а если некуда отпочковываться? Некуда идти? Пустошь-то большая, да только места для жизни не то чтобы завались. Всё, что есть — всё давно расхватано. Речки, озёра, ручьи, дороги — везде уже кто-то, да живёт. И куда же новичку податься? В Сан-Диего? В Мид, прости господи, уэст?

— Не моя проблема, сэр, — сказал в ответ Уэйн. И добавил, что если руки прямые, да из нужного места, всё срастётся. Не сразу, но срастётся. Потому что иначе…

— Потому что иначе будут подачки. — Он ковырял самодельной зубочисткой между резцами. — Государство и дармоеды-бюрократы.

— Америка не может без государства, — возразил Пустоброд. — Кто-то же должен управлять.

— Во-от! — поднял палец Уэйн. — Управлять. Распределять. Решать за других. У красных тоже: сначала народ главный, а потом кучка умников решает, кому и что. Мы всё это проходили, мистер Кросс. И скажу вам одно: в Дирхорне нет хозяев.

— Без хозяев страну не вернуть. — Пустоброд даже растерялся. — Или как ты себе это видишь?

— Никак. — Сэттерфилд пожал плечами. — Да и нужна ли она, та страна? Мне кажется, сэр, лучше как сейчас. Каждый сам живёт и за себя решает. Свобода. Торговля.

— Койоты, — ехидно вставил Пустоброд. — Голод. Болезни. Одичалые. Что вы будете делать, если однажды придут рейдеры?

— Сражаться. — Взгляд Уэйна сфокусировался на Пустоброде. — А если не получится отстоять Дирхорн — всё сожжём. Отравим, засыпем скважину. Вы же за этим пришли, мистер Кросс? Прощупать почву? Так вот почва здесь для вашего вторжения нехорошая. Болотистая она, почва-то. В другом месте союзников поищите.

— И что же, все, как один согласятся? — недобро ухмыльнулся Пустоброд. — Жечь, засыпать? Я думал, у вас свобода.

— Верно. И мы её ценим. — Доковыряв, Сэттерфилд элегантным щелчком отправил зубочистку в кусты. — Дирхорн уважает других. А вот власти чужой никогда не признает. Да, не всё у нас гладко, сэр. Но мы уж как-нибудь сами разберёмся.

Пустоброд понял, что дальше говорить бессмысленно. Поднялся, пожал Уэйну руку, пожелал спокойной ночи. Тот попрощался — спокойно, с улыбкой. Крепкий парень, крепкий. Просто так не дастся.

Вечером Гас подтвердил его опасения.

— Уэйн — та ещё заноза. Мы с ним давние конкуренты, и всю жизнь он мутит. То цены сбросит, то траву мне на пастбище спалит. Доказать не могу, но знаю — он это, больше некому. Да и Дирхорн этот… Сборище чудаков. Сэттерфилд не врал, анархисты они. И если туда сунуться, могут и правда всё пожечь.

— Нам нужен Дирхорн, — Пустоброд мрачно отставил стакан. — Не мытьём, так катаньем. Нужен, Гас.

Монтойя крепко задумался. Хмыкнул, потёр щетину.

— Я давно на этом свете живу, сеньор Эрик. И если у кого-то больше, значит, у другого — меньше. Папаша Сэттерфилд вовремя устроился: всё подмял, загробастал. И значит — что?

— Что?

Монтойя плеснул себе ещё немного. Воздел к потолку тонкий палец.

— Значит, будут недовольные. А там, где недовольные, там и революция. Смекаешь?

— Прямо как красный говоришь. — Пустоброд опёрся локтями на столешницу. — Революции нам зачем? Революция — это плохо.

— Не всегда это плохо, мой друг. Не всегда. — Ранчеро снова о чём-то задумался. — Всё, знаешь ли, зависит от того, кто, кого и для чего скидывает. Я помню старую жизнь. Немного, но помню. Когда мексиканцы не захотели в Суперблок, им тоже устроили революцию. Континентальное разведуправление — слыхал про такое? Вот они и устроили. А народ повёлся.

— Я не карэушник, понял? — повысил голос Пустоброд. — Я солдат!

Гас надул от удивления щёки. Потом картинно всплеснул руками, словно ушам не верил.

— Ну, раз солдат, то собирай людей и бери Дирхорн штурмом. Достанется вам, правда, немного, но всё же лучше, чем ничего.

Увидев, что Пустоброд молчит, он вкрадчиво добавил:

— «Военная хитрость» — слыхал? Уверен, твой генерал Кросс тоже не всегда на амбразуры пёр.

Про генерала — это он зря. Пустоброд смерил его взглядом. Пригнулся, поманил недобро пальцем.

— Ты бы про амбразуры молчал, старина. Я смотрю, с делами у тебя хорошо, аж морда лоснится. Карлоса нет, во всём Текате лавки… А теперь Дирхорн подмять не терпится? Конкурента чужими руками убрать?

— Да ты что, партнёр? — вскочил Гас. — Я же помочь хочу!

— Знаю я, чего ты хочешь. Риту в Текате сбагрил, а сам всем заправляешь. Свободен, «партнёр». Обойдёмся без тебя.

Но Гас так просто не сдавался. Сделав подобострастное лицо, он подошёл поближе, пригнулся, зашептал.

— Делай, как знаешь, ты здесь босс. А только если надумаешь по-моему, то ищи в Дирхорне Клейтона Пруитта. Молодой, горячий, не раз с Сэттерфилдом бодался — за воду и вообще. Ты поговори с ним, поговори, сеньор Эрик. Война — с ней всегда успеется. Разве не так?

Змей. Самый, что ни на есть. В ту ночь Пустоброд не спал. Думал.

Отец рассказывал про КРУ. Нечасто, но рассказывал. Ушлые ребята, везде лезли и чаще всего успешно. Военные их не любили, впрочем, взаимно. Но терпели. Потому что как ещё воевать с красными в той же Мексике?

Вспомнилось ещё кое-что: брошенное отцом в сердцах имя «Хаггард». Это он подорвал тот бункер под горой. Они бежали, а он подорвал. Потому что не хотел дать сбежать другим.

Хаггард… Карэушник. Вроде, главный у них. Или нет? Как бы там ни было, эта сволочь убила отца. Настоящего, не приёмного. Того, что навсегда остался в бункере, когда Хаггард рванул в нём килотонный боеприпас.

Пустоброд встал, подошёл к брошенному на рассохшийся стул плащу. Отогнул вкладку на левом плече, подпорол пару стежков. Плечи при обыске не щупают, особенно сверху. Да и ткань там плотная, не разберёшь.

В руку скользнул пластиковый квадратик. Пустоброд сел на кровать, бережно рассматривая его при свете луны. Карточка. Пропуск. Довоенная ещё, с коричневой магнитной полосой, всей в царапинах.

Пластик пожелтел, углы обтёрлись и загнулись. Полвека на поверхности, и пятнадцать лет — в плечевом шве. Сверху — буквы, тиснёные: «Континентальные Федеративные Штаты». Ниже, чуть помельче: «Департамент стратегических исследований». Звучит. Что они там исследовали — Пустоброд не знал. А генерал, хоть убей, ничего не рассказывал.

«Все они давно сдохли». Так он говорил. Упрямый. Пустоброд выдохнул. Перевёл взгляд на затёртую, чёрно-белую фотографию. Провёл по ней пальцем, хоть и зарекался — сотрётся же — этого не делать.

Молодой мужчина в очках. Худое лицо, тонкие губы, прямой взгляд. Густые, зачёсанные набок волосы, очки в тяжёлой оправе. «Яйцеголовый», коим полагается сидеть за столом, а не бегать с автоматом. Очкарик.

Отец.

Под фотографией значилось имя. «Морган, Патрик Р». Должность: старший научный сотрудник. Уровень допуска: Сигма-4.

И всё. И больше ничего, если не считать полоски голограммы. Защита от подделки. Хотя кому сейчас подделывать?

Отец разбудил его тогда среди ночи. «Одевайся, Эрик». Всучил заспанному мальчишке рюкзачок с одеждой и водой. Потом они шли, даже бежали: какими-то переходами, лестницами, туннелями. Из их бункера — в другой, где уже ждал генерал.

«Ты обещал о нём позаботиться, Реймонд».

«Обещал».

Реймонд. Так звали генерала. А отца звали Патриком. И он остался внизу.

Он не должен был остаться внизу. И другие — те, кто помогал генералу. Нервные лица, форма, руки сжимают автоматы. Генерал вышел первым. «Группа Альфа — за мной, как условились». И Эрика прихватил, словно чуял. Рискнул. Никто ведь толком не знал, что на поверхности. Отец остался — сказал, помочь другим, и что пойдёт следующим. Собирался с духом, наверное. Можно понять.

Только следующим никто не вышел. Восставший бункер заперли, дистанционно. А потом взорвали. Хаггард взорвал.

Уже потом, спустя годы, Эрик понял, что генерал и его люди подняли мятеж. Почему — он не знал и не пытался уже узнать. Но уверен был, что ключ ко всему — его отец. Морган, Патрик Р. Старший научный сотрудник с допуском Сигма-4.

«Заварил он кашу» — первый и единственный ответ на все вопросы. Но сказано было не со злостью, нет. С уважением было сказано. Мало про кого генерал так говорил. Про отца — говорил. Ещё, сквозь зубы, говорил про Хаггарда: «надеюсь, он сдохнет». А потом, спустя годы, уже на смертном одре повторил: «все они давно сдохли, сынок».

Хаггард, кем бы он ни был, — карэушник. Генерал ненавидел карэушников, и Пустоброд ненавидел, хотя, скорее, по инерции. Карэушник убил его отца, убил ещё кучу людей и чуть не прикончил его самого. И теперь он, выходит, должен стать таким же?

Чушь. Бред. При чём тут КРУ? Перед ним стоит задача: взять Дирхорн. И желательно не силой, потому что силой будет хуже. Значит, надо хитростью. Непрямыми, что называется, действиями. Противно? Скажем так — непривычно. Но ведь в непривычном и возможности кроются — так говорил генерал. Когда они, спустившись в долину, поняли, что больше никто не придёт.

А ведь правда, чёрт возьми. Генерал разве не выживал на поверхности? Разве не делал то, что надо, наплевав на старые правила и уставы? Делал, ещё как делал. «В непривычном — возможность».

Возможность!

Генерал изменился. Не ныл. Нашёл в себе силы не цепляться за прошлое. И Пустоброд изменится. Изменится, ещё как! Если надо для дела и для страны. И КРУ тут ни при чём.

И Хаггард, кем бы он ни был, — тоже.

***

Клейтон Пруитт пришёл через пару дней. Добирался не по дороге — через холмы, чтобы не видели. Ободранный, запылённый, он долго пил, рискуя оцарапать губы о неровные края жестяной банки, из которой в салуне разливали воду.

Пустоброд сидел напротив, разглядывая парня. Крепкий, темноволосый, брови густые, лицо — широкое. И ручищи здоровые, прямо лапищи. Работяга, в общем. Соль, что называется, выжженной бомбами земли.

— Ещё воды? Может, поесть?

Клейтон икнул, махнул рукой неопределённо. Пустоброд расшифровал это так: воды не надо, а вот подкрепиться бы не мешало. Он обернулся, сделал знак Консуэле. Девчонка засуетилась, метнулась на кухню. Притащила ароматно дымящийся поднос.

Консуэла — младшая сестра Риты. Толковая девушка, с салуном справляется как надо. Рите теперь не до него, она в Потреро рулит. А Консуэла, мало того что толковая, так ещё и посговорчивее будет. В общем, сплошные плюсы от этого расширения.

Клейтон накинулся на еду разве что не с урчанием. Пустоброд украдкой переглянулся с Гасом. Возвращённый из опалы Монтойя почтительно кивнул и скосил глаза: действуйте, босс, я с вами. Ну что ж.

— Как еда? — спросил Пустоброд, дождавшись, пока Клэй насытится.

Тот кивнул, отрыгнул, торопливо прикрыв рот.

— Простите, сэр. Очень вкусно. Спасибо.

— Редко наедаешься, да?

Это уже Гас спросил. И в точку попал, зараза. Парень вскинул глубоко посаженные глаза. Его уши зарделись.

— Вы правы, сэр. Давно так сытно не ел.

— Давай без «сэров», — мягко вмешался Пустоброд. — Ты лучше расскажи, что там у вас и как. А то Сэттерфилда если послушать, так у вас всё хорошо. Свобода, мол. «В Дирхорне нет хозяев».

При упоминании Уэйна лицо парня исказила гримаса. Он схватил с тарелки недообглоданную куриную кость. Швырнул обратно.

— Не хочу про него говорить. Там сложно всё… сэр.

— А ты всё же поясни.

Клейтон нехотя пояснил. В целом ничего удивительного, всё как Гас и предсказывал. Формально все равны, а неформально — Сэттерфилд равнее, потому что у него скважина, лучшие пастбища и вода. И продаёт он её втридорога, а если захочет — то и дороже. Не нравится — бури свою скважину, или вали. Разговор короткий.

— Я пытался, сэр. Честно пытался. Есть у нас скважина, засыпанная. Старик Сэттерфилд её экскаватором завалил, он там до сих пор стоит, ржавый. Говорил — вода фонит, опасно. Мы хотели проверить, разобрать, но Уэйн запретил. Мол, отец не просто так засыпал, там радиация. А кто его знает — может, и правда фонит? Проверить-то нечем. Ну и побоялись. Потом думали уйти, да некуда — пришлых нигде не любят. А своё поселение строить… — Он грустно улыбнулся. — Были у нас ребята, всё других на это подбивали. Потом ушли — вчетвером, остальные не решились. На восток куда-то. Долго о них слышно не было. А после их караванщики на трассе нашли.

— Рейдеры?

— Да почём же мне знать, — отмахнулся Клэй. — Может, рейдеры, или одичалые, или просто на лихих людей нарвались. Развешали их, сэр, на столбах. И разукрасили при этом так, что мать родная не узнает.

Пустоброд молчал, думал. По Пустоши ходить — уметь надо. Эти — не умели. Не знали дорог. А Пустошь дорого берёт за учёбу. Иногда — кровью. А иногда и жизнью.

Гас поёрзал. Кашлянул. Сказал:

— Так это же, выходит, они из-за него погибли. Из-за Сэттерфилда. Разве нет? Он на вас наживается, вот люди и не выдержали. Я и сам торговец, но меру всё же знать надо. А из-за таких, как он, нас «кровопийцами» кличут.

— Нет уж, сэр, вы так не говорите, — запротестовал Пруитт. — Сэттерфилд никого уходить не заставлял, другие-то живут. И про то, что наживается — вовсе не так. У него кузня, фермы, лошадей он подковывает и лечит. Хорошо лечит, другие так не умеют. Дирхорн, можно сказать, на нём держится. И на нём тоже, сэр.

— Складно говоришь, — усмехнулся Пустоброд. — Складно… Только если он такой хороший, чего же ты с ним цапался? Земля слухом полнится. Претензии, говорят, у тебя к нему были.

Клейтон засопел. Почесал затылок. Спросил:

— А можно ещё? Курочки?

Пустоброд щёлкнул пальцами, Консуэла, шурша юбкой, метнулась на кухню. Пруитт проводил её взглядом. Вздохнул.

— Претензия была, это правда. Вода. У Сэттерфилда скважина — не своя, довоенная. Глубокая, и вода там чистая. Он эту воду качает, продаёт — я говорил уже, кажется. Ну вот я и решил, что неправильно это. Что водичка-то общая, а досталась ему одному. С народом говорил, что надо бы той скважиной вместе пользоваться. За плату, конечно, но разумную. Но народ не понял. Не поддержал.

— А чего же он не понял? — поинтересовался Пустоброд. — По-моему, вполне здравая идея.

Но Пруитт только руками замахал.

— Нельзя, сэр. Никак нельзя. Частная собственность, понимаете? Она у нас священна, что моё — то моё. Вам, может, трудно понять, но мы в Дирхорне в это верим. Потому как если делить — кто решать будет? Сегодня одни «по справедливости», завтра другие. И всегда это плохо кончается. Как у красных — кончается.

— Какой уж там «плохо», когда тебе жрать нечего, — вставил Монтойя.

— Нет, — замотал головой Пруитт. — Сэттерфилд мог бы меньше за воду брать. И за работу больше платить. Но это его дело — сколько платить. Иначе сами понимаете.

— По-моему, несправедливо, — напирал Гас.

Пруитт кивнул.

— Несправедливо. Но честно. Есть правила, так? Одни продают, другие покупают. А что выйдет — не наше дело и вмешиваться в это нельзя. Иначе только хуже будет. Хотя поначалу как лучше хотят.

Гас раздражённо цокнул, скрестил на груди руки.

— Откуда ты знаешь…

— Погоди. — Пустоброд пытался поймать за хвост какую-то мысль. — А Сэттерфилд своё ранчо разве купил?

Клэй запнулся. Посмотрел исподлобья — долго, задумчиво.

— Не знаю, сэр. Про это как-то никто не говорит. Да и давно было, чего вспоминать. Ушёл тот поезд.

— Нет, постой-ка, — вмешался Гас. — Как это — «чего вспоминать»? Если Сэттерфилд ранчо купил — это одно. А если пришёл и забрал — это другое. Потому что тогда, выходит, преимущество у него, нечестное. С вас три шкуры, а сам бесплатно отхватил.

Пруитт замешкался, опустил глаза.

— Он, вроде, говорил, что прежние хозяева ушли. Что на ранчо не было никого. Потому они здесь и осели.

— Ушли? Из такого оазиса? — хохотнул Монтойя. — Вот прямо так взяли — и ушли?

— Вы на что это намекаете? — хрипло уточнил Пруитт. — Нет, вы скажите?

— Мы ни на что не намекаем, — перебил Пустоброд. — Но только ты сам говоришь — люди продают и покупают, и это закон, и нельзя в это лезть. Вот ты, к примеру, хочешь честно. И друзья твои тоже. Мы это уважаем. А Сэттерфилд, выходит, нет. Потому как если с нуля, то понять можно. А если у одного такая фора… Восстановить бы надо, справедливость-то. Не находишь?

На этот раз Пруитт задумался надолго. Уставился в стол, сцепил в замок здоровенные кулаки. Пустоброд не мешал. Пусть думает.

— Выходит, всё же отобрать? — спросил наконец Клэй.

Пустоброд покачал головой:

— Не отобрать, а восстановить равновесие. Правила игры. Потом делите как хотите, хоть за деньги, хоть бесплатно. Сэттерфилд же этот… монополист? Вот и уберём его, и всё у вас нормально заработает. Мы готовы вмешаться, помочь. Уэйн, если честно, не вас одних до печёнок достал.

Но Пруитт оказался не таким уж дураком.

— А вам-то, сэр, какой интерес? — тихо уточнил он. — У вас своё, у нас своё. Чего это вы нас жалеете?

— Интерес у нас простой — инвестиции, — снова влез Гас. — Уэйн договариваться не хочет, сколько ни предлагай. Он хочет вас в кулаке держать. А мы готовы вложиться. Я — готов. Откроем, наконец, банк. Будем ссуды давать: под фермы, под строительство. И всё у вас расцветёт. И заживёте.

— Мы помогаем разобраться с Сэттерфилдом, — вмешался Пустоброд, видя, что Пруитту сложновато. — Вкладываем деньги, следим за порядком. Ну и отдача должна быть, конечно. Иначе какой нам резон?

Просунуть ногу в дверь, чтобы не дать закрыться. А дальше втиснуть задницу и влезть целиком. Если, конечно, Пруитт клюнет.

Пруитт клюнул.

— Только мы сами будем управлять. Не вы.

Пустоброд важно кивнул.

— Само собой, это не обсуждается. А нам — возврат с инвестиций и рекруты. Ты с друзьями будешь за порядком следить — на первое, конечно, время. Оружие получите, после вернёте. А там уж сами решайте, кому и чего.

В глазах Клейтона на секунду вспыхнул огонёк. На секунду, но Пустоброд заметил. И ухмыльнулся — про себя.

Чёрта с два ты отдашь то оружие, сынок. Власть не отдают. У каждого есть цена.

А дальше началась рутина. Познакомиться с товарищами Пруитта по несчастью. Обольстить, повторить уже сказанное, напирая на справедливость. Они поверили, не могли не поверить. Не потому, что идиоты. А потому что верить — хотелось. И каждый раз, когда верили — рассказывали. Про Дирхорн, про то, как Сэттерфилд своё ранчо охраняет. Хреновато он его, прямо скажем, охранял. Точнее, охранял-то неплохо, да половина охраны теперь у Пустоброда показания давала.

Пришлось, конечно, соблюдать конспирацию. Сэттерфилд не дурак, пронюхать может, да и люди у него в Дирхорне есть. Пустоброд действовал осторожно, аккуратно. Раздавал пистолеты — автоматов уже не так много осталось, они только для своих. Спрашивал, кто умеет стрелять, а кто нет. И про Сэттерфилда узнавал. Не про охрану, а вообще — как к нему в городе относятся. По всему выходило, что относятся не очень. Жадный он, до денег и вообще. Хозяин жизни. Хотя, конечно, никого ни к чему не принуждает.

— Вот здесь у него теплица. Здесь кузня, тут обычно охрана стоит. Джимми, или Тейлор, или сразу оба. С ними не договоришься, они Уэйну в рот смотрят. Но и толку никакого. Разве что шум поднимут.

Ребята Пруитта спорили. Тащили друг у друга лист бумаги, чертили линии и стрелки добытым Гасом карандашом. Скважина — чуть в стороне, это хорошо. Чтобы отравить — надо добежать, а Сэттерфилд не успеет. Может, конечно, пошлёт кого-то, но вряд ли. Нет там никого, у скважины. И не было. Пустоброд ещё перестраховывался, спрашивал — не заминировал ли её Уэйн. Но нет, не похоже. Блефует наш Сэттерфилд, ничего он в моменте не сделает. Теперь главное, чтобы заранее не пронюхал.

Сэттерфилд не пронюхал. Не успел. Его взяли тёпленьким, в своей постельке, ровно через неделю после визита Пруитта. К ранчо подошли ночью, сторожевого пса, любящего полаять, заранее траванули крысиным ядом. Обезоружили, связали охрану: тех самых Тейлора и Джимми. Выбили дверь, выволокли Сэттерфилда на улицу — в одних трусах. Визжащую жену загнали в дом и приказали заткнуться.

Сэттерфилд, надо отдать должное, держался молодцом. Не причитал, не просил ни о чём — лишь стоял да скалился. Ему коротко объяснили, в чём дело. Он расхохотался.

— Делить, значит, пришли? Чужое? Что, Пруитт, сам заработать не смог, решил отнять? Подонки. Бандиты.

Клейтон дёрнулся, но Пустоброд остановил его жестом.

— Не чужое, Уэйн. Общее. Которое твой папаша прикарманил.

— Мой отец пришёл на пустое место, — процедил Сэттерфилд. — Никого здесь не было. Голая земля и дохлые койоты. Он всё построил с нуля. Своими руками.

— А теплицы тоже он построил? — негромко спросил Пустоброд. — А пастбища — он вырастил? А скважины? Сам пробурил, сам потом засыпал? Прямо на все руки мастер твой отец. Не находишь?

Сэттерфилд молчал, гневно раздувая ноздри. Его скулы задеревенели, но взгляда он не отвёл.

— И прежние хозяева, — продолжал Пустоброд. — Которые «ушли». Вот прямо так — от воды, от пастбищ. Босиком в Пустошь. Ты сам-то в это веришь, Уэйн?

— Ничего не знаю, — отрезал Сэттерфилд. — Отец здесь осел, здесь и помер. А что до него — не моё дело.

— Зато твоё дело — жить на том, что он нахапал. И рассказывать соседям про свободу и честную торговлю. — Пустоброд смотрел ему прямо в глаза. — И если мы бандиты, то ты ещё хуже. Бандит хотя бы не прикидывается. Пришёл, забрал, ушёл. А ты забрал — и объяснил, что так и надо. Что это свобода. Что не нравится — вали.

— А что, неправда? — оскалился Сэттерфилд. — Я никого не держу. Дорога — вон. Пустошь большая.

— Большая, — согласился Пустоброд. — Четверо ушли. Их на столбах потом отыскали. Ты знал?

Сэттерфилд промолчал. Только челюсть дёрнулась.

— Красивая у тебя свобода, Уэйн. Работай за гроши — или сдохни в канаве. Я тебе скажу, даже рейдеры честнее делают — те хоть рабов рабами в открытую называют.

— Я не рабовладелец! — Сэттерфилд рванулся так, что верёвки врезались в запястья. — Я никого не заставляю! Каждый сам решает!

— Решает, — эхом повторил Пустоброд. — Вот и мы решили.

— Что же вы решили? — прищурился Уэйн. — Ограбили, теперь убить хотите?

— Мы что, звери? — возмутился Пруитт. — Безоружного человека убивать? Скажите ему, мистер Кросс.

— Не звери, — подтвердил Пустоброд. — И убивать, конечно, не будем. Даже ферму тебе оставим, только скважина теперь будет общей. Все пользуются, все платят — одинаково. И ты тоже, чтобы по-честному конкурировать. А то неправильно как-то, а, Уэйн?

Тот не ответил. Так и стоял на крыльце в трусах, играя желваками.

— Я не согласен, — сказал он, наконец. — Это частная собственность. Вы не имеете права.

— А кто меня остановит? — Пустоброд хмыкнул. — Соседи твои? Так вон они, сбежались уже. И что-то я не вижу желающих за тебя подыхать.

Соседи правда сбежались — кто с ружьём, кто с вилами. Парочка пыталась возмущаться, но только пыталась. А уж когда разглядели в стороне Рамона с людьми, так и вовсе утухли.

Тут расчёт простой — кнут и пряник. Потому как не штурмом их берут, а свои же пришли, местные. Если бы чужаки — тогда, конечно, неизвестно. А когда свои порядок наводят, тут уже сложнее под автоматы лезть.

— Мы не бандиты. И чужого нам не надо, — обратился к толпе Пустоброд. — Это ваше дело, ваш посёлок. Мы сюда не командовать пришли. Клейтон попросил помочь — мы помогли. И уйдём, когда закончим.

Он обвёл взглядом настороженные лица. Продолжил — спокойно, веско. Заранее заготовленную речь.

— Мы не нарушаем ваши законы. Их нарушил Сэттерфилд. Скважины засыпал, конкурентов задушил. Он монополист. Давит всех. Разве нет?

Кто-то в толпе опустил глаза. Кто-то переглянулся. Пустоброд продолжил:

— Мы его не грабим. Не отбираем. Пусть живёт, пусть торгует. Но скважина ему не принадлежит. Никогда не принадлежала.

Он помолчал, обвёл взглядом народ. Не спорят, слушают. Это хорошо.

— Мы скоро уйдём, а дальше — вы сами. Пруитт первое время за порядком присмотрит, потом живите, как жили. Единственное, что мы просим — дружить. Торговать. Помогать друг другу, если припрёт. Время сейчас такое, что поодиночке не выжить. Ни вам, ни нам. Согласны?

Люди подуспокоились. Кто-то даже ушёл — досыпать. А дальше всё случилось так, как Пустоброд и предполагал.

Пруитт власть не отдал. Да и кто бы отдал? Формально — шериф, по сути — мэр, да ещё и назначенный. Народ, что характерно, не возмущался. Как вода пошла, как фермы ожили, так про свободу все и забыли. Гас открыл банк — и в Дирхорне, и в Потреро, и в Текате. Выдал первые ссуды.

Но самое интересное случилось через пару месяцев, когда попытались разобрать засыпанную скважину. Уэйна уже не было, он с семьёй подался куда-то на север. Пустоброд тогда не понял, почему. Только теперь понял, когда в штаб вломился взмыленный Родриго, дружок Пруитта.

— Там… Та-ам…

«Там» оказались скелеты. Штук десять, может, больше. Клочья одежды, пуговицы, пряжки. Почти у всех в черепах — дырки от пуль. Папаша Сэттерфилд стрелял хорошо.

«В Дирхорне нет хозяев». Но они были. И лежали в скважине, присыпанные сухой землёй и камнями. Удобрение, компост. Навоз. Чего только не сделаешь ради свободы и частной, неприкосновенной, священной, мать её, собственности.

Пустоброд тогда промолчал, только останки похоронить распорядился. А потом пил и думал. Но о чём — никому не сказал.

Глава 11

Глава 11 — Два медведя

Форма. Сначала была форма. Оливковая, красивая — ткань из Текате, краситель нашёлся в Кампо, что милях в десяти к востоку по Девяносто четвёртой. Городок этот, что характерно, не завоёвывали — сам под руку пошёл. Страшновато в Пустоши одним, особенно на границе с Мексикой. Пустоброд спросил — не приходили ли, мол, с юга. Мэр Кампо, Хосе Мартинез, кивнул — приходили, как же не приходить. Но то было давно, лет двадцать назад. С тех пор картели поутихли. Но надолго ли — никто того не знает.

Армия выглядела теперь по-другому. Не сборище деревенщины — солдаты. Вооружены, обучены. Приятно смотреть. После расстрела Дейла дисциплина стала, что надо. А ещё появились рекруты. Деньги. Еда. Но главное — уважение.

И флаги. Флаги шила Консуэла в новенькой швейной мастерской. Кроме неё ещё с десяток швей из Текате и окрестностей. Бизнес процветал, в заказах нехватки не было. Флаги, форма, одежда — всего не перечислишь. Деньги на мастерскую дал Гас, под разумный процент. Уже не ранчеро, уже хозяин «Первого континентального банка». Охрана, новая жена и новая, красивая жизнь. Говорили, что он умудрился раздобыть кондиционер, запитав его от солнечных панелей. Пустоброд не верил и не спрашивал. Даже если раздобыл — то что? На свои деньги гуляет, а Пустоброд и сам не бедствует.

Единственное, что не нравилось — должники. Те, кто Гасу задолжал и расплатиться не мог, работали у него на фермах с утра и до поздней ночи. За похлёбку работали, в счёт долга. Пустоброд однажды сделал Монтойе замечание, что рабства, мол, не потерпит. Но Монтойя парировал — они не рабы, как только расплачиваются, он их отпускает. На том и порешили. И больше к тому вопросу не возвращались, тем более что Монтойя хозяином оказался крепким и в экономике, если можно так выразиться, понимал.

В каждом городе теперь стояло по гарнизону. Кроме Потреро — там вместо гарнизона база и штаб. Отборные ребята, в каждой пятерке по командиру. Учения регулярные, манёвры, стрельбища, чтобы задами к стульям не приросли. За армией Пустоброд следил, гонял в хвост и в гриву. Каждое утро — поднятие флага и гимн, каждого новичка — к присяге: «…клянусь поддерживать и защищать Конституцию от всех врагов, внешних и внутренних». Конституцию восстановили по памяти — текст, как назло, нигде не могли найти. Но это ничего, вопрос времени. Дай только срок, будет вам и Конституция.

Но гарнизонами да манёврами сыт не будешь. Мало написать «Континентальные Федеративные Штаты» на табличке, мало поставить шерифа и мэра. Новая страна — она не только про армию, не только про силу. Америка — она ещё и про цивилизацию. И цивилизацией той всегда побеждала, что врагов внешних, что внутренних.

Медицина. С этого начали. В каждом городе — по врачу, иные при гарнизонах. Нет у них, конечно, ни лекарств, ни черта, но голь — она же хитра на выдумки. И вот тут впервые сработало объединение. Первый «врачебный конгресс» прошёл в Потреро, прямо в салуне. И выяснилось, что в каждом городке есть свои «ноу-хау». В Дирхорне умели рвать зубы, в Текате — вправлять кости. Потреро славилось травницами, Кампо — повитухами. Порознь — ерунда. Вместе — почти больница.

Врачей посадили на зарплату, брать деньги с людей запретили. Пришлось ввести новый налог, но никто, надо сказать, не возмущался. Денег собрали больше, чем думали. На остаток разбили аптекарские огороды — опять же, при гарнизоне, чтобы голову вору на месте откручивали.

Ещё в Потреро открыли школу. Почти бесплатную, учеников собрали со всей округи. Мексиканцы, американцы — чумазые ребята и девчонки. К школе прилагалась библиотека — небольшая, символическая, но всё же… Пара дюжин книг, журналы — обгоревшие, ободранные. «Нэйшнл джеографик» с жирафом на обложке. «Популярная механика», без обложки, зато с фотографией лунного модуля на развороте. Ещё пара номеров «Плэйбоя» — их, конечно, детям не выдавали. И «Последний ганслингер Уайт-Тауэра», Пустоброд пожертвовал. Лучшее, как говорится, подрастающему поколению…

Библиотека разрасталась на глазах, люди несли, кто что мог. Им, конечно, полагалось вознаграждение, но Пустоброд-то видел, что дело не в деньгах. Бесплатно несли, сами, просто желая помочь. Особенно из Кампо — там народ вообще по чему-то такому изголодался. Культурный городишко, даже театр у них имелся. И учитель школьный оттуда, всё про историю с детьми рассуждал. Он-то и сказал однажды:

— Вы, сэр, большое дело делаете.

Пустоброд отмахнулся, не придал значения. Занят был, спешил. А вот вечером вспомнил. Прочувствовал. И накрыло его, что называется, так, что не передать.

«Большое дело».

Большое.

И стало вдруг хорошо и тепло. Правильно стало. Сомневался он поначалу, чего греха таить. Нет, мол, Америки, кончилась она — не вернёшь. И то сказать, легко в такое поверить, когда кругом — Пустошь да руины, а люди жмутся к воде, а других людей убивают.

А теперь видел он совсем другое. Мелочи, но такие, что на душу — бальзам. Ученики в школьном дворе играют набитым тряпками мячом. Телега с жестяной табличкой «Школьный автобус», чтобы детей тех по домам развозить. Сидят, галчата, на соломе, болтают ободранными коленками. Общаются, сбиваясь на «спанглиш», пока строгий учитель не слышит. Улыбаются — во весь рот, белозубо. Щурятся на яркое южное солнце.

Старик на площади стоит у доски объявлений. Шевелит губами, водит пальцем по строчкам — медленно, с трудом. Но читает. Между городами теперь исправно ходит курьер. Молодой пацан, Льюис, из Текате. Новости доставляет, письма передаёт. Почты ещё нормальной нет, но будет. Обязательно. А пока — так. Пока — доски. И письма — лично Пустоброду, под роспись. Доклады мэров, бюджет, положение на местах. Печать тоже справили, с орлом и звёздами. Второй такой ни у кого нет. Вскроешь письмо — обратно уже не запечатаешь. И отвечать будешь. По всей, как говорится, строгости.

А про «отвечать», так тоже уже не так, как раньше. Раньше Пустоброд решал, а теперь есть законы и судья. В Потреро, достопочтенный Альберто, большой друг Гаса. Толстый, важный, даже мантия имеется. Но судит хорошо, честно. Недавно убийцу поймали и повесили. И Пустоброд не вмешивался. Работают институты.

А ещё есть церковь. Из неё, — бывшей, перестроенной обратно из сарая — доносится пение. «О, благодать, спасён тобой, я, грешный челове-ек…» Нестройно, вразнобой, но от души. Каждое воскресенье — одно и то же. Баптисты, методисты, пресвитериане — чёрт их разберёт, Пустоброд в этом не силён. Не верит он — ни в бога, ни в благодать. Но песню эту любит. И сам напевает иногда, под настроение. «Был слеп — но вижу. Был мертвец — но жив вовек, вове-ек». Надежда. Вот что в ней. Не про бога, не про ангелов. Про людей.

Спасибо покойному Бо, что неверие из него выбил. Что показал, как за будущее сражаться надо. Пусть не быстро, но неотвратимо. Напористо. Изобретательно. Собирать новую страну — из руин, по кирпичику. Где надо — жестоко, где надо — с умом. И ведь получается. Получается! Проклюнулось что-то. Забилось — пусть не сердце ещё, сердечко. Зажёгся огонёк. И погасить он его не даст. Нет, сэр, не даст никому!

Верил ли он, уходя из Бэй-Сити, что всё так обернётся? А потом, когда бежал от Джеремайи с раненой Мелиссой на руках — знал ли? Нет, какое там. Слеп был, как и все люди. Истинно говорят: имейте веры с горчичное зерно. У Бо вера была. Ей он Пустоброда и заразил.

Мелисса… Дамба… Лужа. Ну вот на кой чёрт он это вспомнил, а? Ушёл он оттуда, года полтора уже как. И не знает, что там творится, и знать не хочет. Гас иногда подмигивает: мол, а не взять ли нам их? И каждый раз Пустоброд находил причину, чтобы отложить неминуемое.

Живут там как-то, копошатся. Гас рассказывал, да Пустоброд пропускал мимо ушей. Девка, вроде, поутихла, речей больше не толкает. У лужи, правда, порядка больше стало, следят теперь, очередь выстраивают. С задвижкой что-то мухлюют. Пустоброд как-то спрашивал про Джеймса, про Лили с Марией. Думал, что ушли. Надеялся даже. Ан нет, живут. Нашли какую-то хибару — и живут. И Мелисса живёт. А вот Агнес недавно померла.

Он, если честно, боялся за Мелиссу. Что идеи толкать начнёт, народ мутить, на новую жизнь подбивать. Тогда выбора не будет, тогда придётся действовать жёстко. Красных он не потерпит, как бы себя ни называли. А то были уже прецеденты. Были.

Месяца два тому с фермы Гаса пришли жалобщики. Человек пять, все — должники. Назвались «комитетом», выкатили список требований. Чтобы рабочий день не больше двенадцати часов. Чтобы кормили три раза, а не два. Чтобы долг пересчитали, потому что проценты растут быстрее, чем они отрабатывают. Бумажку написали. Писать умеют, оказывается.

Пустоброд прочёл. Требования, если честно, были не такими уж безумными. Кормить три раза — это разве много? А проценты у Гаса и впрямь кусались. Но «комитет»… Слово-то какое нехорошее. Откуда оно взялось в головах у людей, которые ещё вчера безропотно горбатились?

Он их выслушал. Спокойно, не перебивая. Обещать ничего не стал. А через день — разогнал, арестовав зачинщиков. Двоих посадили на «губу», один сбежал, поймали у Кампо. Гас настаивал на расследовании: кто-то их подбивает. Откуда про «комитеты» узнали? Не с Дамбы ли ветерок дует?

Расследовали. Допросили зачинщиков, перетрясли связи. Ниточки к Дамбе не нашли. Все божились, что сами, без подсказок. Дело закрыли.

Но осадок остался. Красная зараза — она как плесень. В тёмном месте заводится, не уследишь. Сначала комитет, а завтра — «долой хозяев». Отец рассказывал, как красные перед Войной действовали. Тихо, методично. Людей на фабриках мутили, студентов на улицы выводили. Их мутузили. Разгоняли. А они опять за своё, и так до самого Алеутского кризиса.

Нет. Не допустит он у себя такого. И если от Мелиссы хоть тень, хоть намёк — тогда уже разговоров не будет. Правда, и Монтойе он внушение сделал — и про долги, и вообще. «Тебе что, денег мало?» Монтойя побагровел, но быстро взял себя в руки. Извинился даже, пообещал разобраться. Но осадочек остался. Торгаш — он и есть торгаш.

И ещё был осадочек: оружие и патроны стремительно кончались. Пока, конечно, хватало, но дальше расширяться тяжеловато. Можно экономить на стрельбищах, раздавать людям дробовики и пистолеты. Но выглядеть будет плохо, и так уже шепчутся, Винни докладывал.

И вот тут, что называется, «не было бы счастья». Потому что счастье — оно такое, ненадёжное. А вот несчастье в Пустоши может и помочь.

Гас пришёл в штаб поздно вечером. Зыркнул по сторонам — нет ли Рамона? Рамона не было, Рамон болел уже третий день. Отлёживался.

— Чем могу помочь?

Прозвучало суховато, даже сухо. Но Пустоброд и хотел, чтобы так. Монтойю надо держать в узде. И дистанцию держать, по-командирски.

Гас зачем-то откашлялся. Ещё раз оглянулся, словно в штабе было, где прятаться. Спросил, с некоторым даже подобострастием:

— Ничего, если я сяду?

Пустоброд молча указал ему на стул. Монтойя опустился, придвинулся. Сцепив руки, завертел большими пальцами. Глянул хитро.

— Ну?

Всем своим видом он показывал, что всё ещё злится за комитет. Гас сделал вид, что не понял. Хотя всё он, паскуда, понял.

— Есть предложение. — Гас, наконец, решился. — От серьёзных людей. Поможет устранить наши проблемы.

— Интересно, какие? — напрягся Пустоброд. — И с кем это ты наши проблемы обсуждал?

Гас вспотел, почесал нервно нос.

— Про стволы все шепчутся. Не я это придумал. Ко мне пришли, я не искал. Предложили.

— Кто предложил, что предложил? — начал терять терпение Пустоброд. — Чего ты мямлишь?

— Карлос, — выдохнул Монтойя. — Карлос Сальдивар. Он говорит, хочет встретиться. Помочь. Забыть старые обиды. Так он говорит.

Пустоброд еле сдержался, чтобы не вскочить и не залепить ему по роже. Но сдержался, только засопел. Спокойнее, надо спокойнее. Карлос, значит…

— Ты в курсе, что из-за этого ублюдка погиб Мигель? Ты вообще слышал про это, Монтойя?

Гас быстро закивал — слышал, мол, как не слышать?

— Парня жалко, не спорю. Карлос тоже говорил — сожалеет. Испугался, не подумал. Просто хотел забрать бумажки. А пистолет дал на всякий случай, и не Мигелю, а старшему. Он не хотел кровопролития. Ещё и в собственном городе.

Сволочь. В висках застучало. Старый Пустоброд уже выгнал бы Монтойю взашей. А вот новый… Новый шептал — не спеши. Подумай. Набить морду ты всегда успеешь.

Его внимание привлёк стук молотка на улице. Визг пилы. Разговоры. Там строят дом — для новой семьи из Кампо. Даже нескольких семей, что решили перебраться в Потреро. Страна. Их новая страна. Которую надо взращивать и защищать. И ради которой можно выслушать хоть лысого чёрта.

— Говори.

Гас облегчённо кивнул. Затараторил:

— Койоты ушли из Харбора. Они вообще с побережья ушли. Говорят, на восток, к Техасу — заваруха у них там, война. Ты про это слышал?

Пустоброд медленно кивнул. Слышал, от радиста, которого на рацию Бо посадил. Боялся он, что Койоты на них полезут. Вот и следил за эфиром. Когда радист прибежал, он виду не подал, только в стол незаметно вцепился. А потом, когда узнал — на радостях всю ночь заснуть не мог.

— Энсенада ищет выход на север. — Гас спешил, словно боялся, что его заткнут. — У них товаров на тыщи, и всё накрывается. Про Койотов они знают, и Карлос знает. Но в Харбор лезть всё равно боятся. Не их территория, да и Койоты вернуться ведь могут. А торговать надо. Вот они и думают через нас.

— Транзитом?

Гас энергично закивал:

— От Энсенады каравану — полдня пути. Здесь перегружаем на своих, и дальше на север, под нашей охраной. Даллас, Салем, Сакраменто — почему нет? До Реддинга можно дотянуть, там народ торговать любит. Можно и восточнее попробовать, если Койоты заняты. А если ещё севернее взять, так там уже и Бэй-Сити.

Бэй-Сити… А здорово было бы утереть нос Гуннару. В распыл меня хотел, сволочь? А теперь — на-ка, выкуси, получай. Обанкрочу тебя и в грязь втопчу. С Моретти торговать буду, если надо. Хотя что, собственно, такого ему сделал Моретти? Убить хотел? Так это бизнес, ничего личного. Он Пустоброда не предавал, и вообще — мужик, по слухам, вполне себе деловой. В отличие от паскуды Торсена, который верного человека, как собаку, на смерть отправил.

Тихо, тихо. Спокойнее. Надо выдохнуть. Просчитать. Тут явно не всё так просто.

— А картель? — уточнил Пустоброд. — Даже картели? Как они через их территорию караваны отправят?

— Договорились. За мзду. — Гас потёр большим и указательным пальцем. — Денежки все любят, а у Энсенады к тому же с ними прихваты.

Он увидел, что Пустоброд задумался, и быстро добавил:

— Подумай, какие деньги. Возможности. И я же главного не сказал — они нам стволы обещали подкинуть.

— Сколько?

Гас довольно усмехнулся. Откинулся на спинку, скрестил на груди ручки.

— Сколько потребуется. В Мексике стволов немерено, хоть самопальных, хоть заводских. Штаты там целую базу отгрохали, прямо накануне Трёх дней. Огромную, между Энсенадой и Текате — Форт-Сьерру. Арсеналы, склады, бронетехника. Говорят, там до сих пор автоматика работает — турели, газ, ещё всякая чертовщина. Многие полезли — не вернулись. А картели лет двадцать бились, всё, что плохо лежало, выпотрошили. Народу положили — не сосчитать. Да ты и сам знаешь. Чего рассказывать.

— И ты говоришь…

— Я говорю, — перебил Гас, — что они за транзит и баксов нам отвалят, и стволы дадут. Карлос сказал, картели уже не те, что раньше. Успокоились, остепенились. И то правда — не убили же его, выслушали. Даже на повышение пошёл. Дон у них есть, Леандро Кинтеро. Вопросы решает. Через него Карлос с Энсенадой договорился. А почему нет, если всем выгодно?

— Выгодно, говоришь? — скептически протянул Пустоброд. — А зачем мы вообще тому дону Кинтеро? Что он, сам транзит наладить не может?

Гас развёл руками:

— Караван из Мексики — это мишень. Рейдеры, одичалые, да любой шериф на Пятой. Мексиканцев не любят, сам знаешь. А наши — в форме, с флагом, с печатью. Конвой Континентальных Федеративных Штатов. И потом, кому товар продавать? Дону нужны связи на севере. А у нас — Даллас, Салем, Сакраменто. Репутация. Дону Кинтеро проще заплатить, чем это с нуля строить. А война — она ведь тоже денег стоит, разве нет? И денег больших, потому что нас просто так не возьмёшь.

Ну, репутации у новых Штатов пока особой нет, но Монтойя прав — мексиканцев там точно не примут. Не любят мексиканцев на севере, ибо про картели наслышаны, пусть они хоть три раза с тех пор остепенились. Возможность, факт. И всё же что-то гложет.

— Условия? Кроме платы?

— Обычные, — пожал плечами Гас. — Караваны не трогаем, груз тоже. Наше дело перевалить и на север отправить. Надо, конечно, найти партнёров на местах, но они и так есть — те самые, что с Харбором работали. Схема рабочая, сюрпризов ноль. А если тебя Карлос смущает, так он тоже не в накладе и обид не держит. Бизнесмен, как и я. Ручаюсь.

— Твой Карлос — кусок дерьма. — Пустоброд старался говорить как можно сдержаннее. — Загнал полгорода в долги, а потом, наложив в штаны, угробил Мигеля. И ты предлагаешь ему довериться? Мне — предлагаешь?

— Я и не говорю, что Карлос душка, — спокойно ответил Гас. — Мне, если хочешь знать, он тоже не нравится. Но он говорит дело. Предлагает оружие. Где ты ещё возьмёшь оружие? А без стволов — долго ли мы продержимся?

Прав. В самую точку попал. Без стволов новым Штатам кирдык. Без стволов их голыми руками брать можно, а тут новенькие, заводские, в смазке — картель такое впрок держит, не разменивает. Да ещё из Форт-Сьерры. Соблазнительно, чёрт…

Про Форт-Сьерру он что-то слышал. Стволов там, говорят, и вправду завались — Суперблок готовил «запасной аэродром», да не выгорело. Не успели. И про ловушки Гас не врёт, людей там куча полегло. Картели даже рабов на автоматические пулемёты гнали, пока патроны не кончились. Но и потом сюрпризы остались. Много сюрпризов. Хорошо защитили базу, на полвека хватило.

Только вот… Не бывает в мире бесплатных обедов. Раньше, до Войны, может, и были. А сейчас точно нет. А потому с Энсенадой связываться не стоит. Пока — не стоит. Слишком уж те большие, слишком легко могут проглотить, если что-то пойдёт не так. А если пойдёт как надо — так и тем более. Лязгнут челюстями, и поминай как звали. Нет уж. Надо подождать, осмотреться. А вот когда окрепнут новые Штаты, тогда к разговору можно будет и вернуться.

— Передай своему другу, что ответ будет «нет». — Пустоброд решительно посмотрел на Гаса. — А лучше вообще ничего не отвечай. Придёт — гони этого урода в шею.

По лицу Гаса промелькнула тень. Он гневно засопел, стиснул зубы, но сдержался. Потом задал вопрос — скрипучим от раздражения голосом:

— А где тогда брать оружие, сеньор Кросс?

— Придумаем, где. — Пустоброд пристально смотрел ему в глаза. — Например, в Харборе.

— В Харборе? — удивился Гас.

Пустоброд кивнул. Задумался. Потёр небритую щёку.

— Собираем туда караван. Поищем тайники, пока кто другой туда не нагрянул. Не может быть, чтобы там ничего не прятали. Если повезёт, найдём что-то, до чего Койоты не дотянулись.

— Тогда нам понадобится проводник, — заметил Гас не без злорадства. — А у нас нет никого, кто знал бы этот город.

— Я знаю человека, — отрезал Пустоброд. — Верного, надёжного. Он остался в Дамбе. Я поговорю с ним.

— Не стоит бы вам туда соваться, — покачал головой Гас. — Гадкое место, сеньор. Гаденькое.

— Это почему?

— Вот вы как хотите, а я вам точно говорю, — горячо зачастил Монтойя. — Комитет на моём ранчо — их рук дело.

— Опять ты за своё?

— Нет-нет, сеньор Кросс, — замахал руками Гас. — Я всё понимаю, перегнул. Но и вы тоже знайте — всей правды вам не рассказали. Оттуда ниточки тянутся. Оттуда. И должники мои — на прошлой неделе двое туда сбежали. Вот так взяли — и сбежали, а долги их, значит, я выплачивать должен? Можете, конечно, меня винить, хотя их тоже в долг брать не заставляли. Но я вам так скажу: если каждый должник, каждый батрак туда сбежит, это что же начнётся?

— Кто туда сбежит, к этой луже? — фыркнул Пустоброд. — Ну, смылась парочка отчаянных, так и скатертью дорога. Или ты обеднеешь, Гас? Так ты скажи, я тебе денег из казны ссужу.

Гас нахмурился. Снова покачал головой.

— Вы, сеньор Кросс, делайте, как знаете. А только я так скажу: придётся с этой Дамбой решать. Придётся. Я понимаю, у вас там друзья, но и вы поймите: странные они. Как бы чего не вышло.

— Ты это о чём?

Гас пожал плечами.

— Вы, я вижу, знать о них ничего не хотите. Поссорились, ушли — и с глаз долой, и правильно. А мне вот разное рассказывают. Слухи, сплетни. Я их повторять не буду, а то скажете: опять, мол, Монтойя выдумывает. Сами туда сходите, да увидите. Лучше, как говорится, один раз…

***

На Дамбу Пустоброд отправился на следующее же утро, ещё затемно. Прихватил с собой Дуэйна, ещё парочку ребят. Форма, стволы — всё как полагается. Надо быть готовым. Дамбу он и правда упустил.

Шли через ферму Бо. Точнее, ехали — не караваном, а верхом, на конях. Надо произвести впечатление. Показать, кто в округе хозяин.

Перевалили через восточный склон, не спеша запылили вниз по узкой тропинке. В тени от склонов было сыровато и зябко. Но это ненадолго — солнце быстро всходило, открывая картину странно изменившегося поселения.

Первое, что бросилось в глаза — заборы. Точнее, их отсутствие. Раньше их было больше, чем людей. Каждый клочок огорожен, каждая хибара — отдельная, пусть нищая, покосившаяся, но крепость. А теперь — пусто. Столбы торчат, а заборов нет. Колючка тоже аккуратно снята, смотана в бухты. Пара таких лежала у тропы. Словно их забрать должны.

У лужи стояла очередь. Не как раньше: злая и нервная, а очень даже степенная и неторопливая. Стоят спокойно, по одному, не кричат, не торопятся. И Терри тут как тут: набирает отдельно, не ждёт. Но никто не возмущается. Похоже, порядок не нарушен. Похоже, что и тут какая-то договорённость.

Правее, за бывшим огородом, двое разбирали хибару. Снимали крышу, складывали доски в стопку. Зачем — непонятно. Хибара вроде нормальная, жить можно. Но ломают. И не от злости, а деловито, со сноровкой. Доски сортируют: гнильё — в одну кучу, годное — в другую. На конных даже не посмотрели. Зыркнули быстро и снова вернулись к работе. Один показался смутно знакомым.

Потом их, конечно, заметили. Пятеро верховых, в форме, со стволами. Народ оглядывался, но не шарахался. Не прятался. Смотрели — да, с неприязнью. Но без страха. Вот это было новое. Раньше при виде чужих хватались за что попало. А теперь — смотрят. Спокойно, оценивающе. Пустоброд ощутил укол тревоги. Не такого приёма он ожидал. Лучше бы щерились и камнями кидались, как раньше.

— Слышь, мужик. — Он придержал коня, обратился к проходящему мимо дядьке лет сорока. — Где Джеймс живёт? Тот, что год назад здесь поселился?

— Доусон-то? Во-он там. — Мужик махнул тощей рукой. — А вы, парни, откуда будете? Из Потреро?

— Из Континентальных Штатов, — отчеканил Пустоброд. — Новых. Восстановленных.

— О как, — восхитился мужик. — Ну-у… хорошо. Молодцы. Так я это, пойду?

Он не спеша зашагал по тропинке. Пустоброд недоумённо глядел ему вслед.

Что-то не так, что-то не складывалось. И дело даже не в отсутствии страха. Впрочем, раздумывать было некогда. Пустоброд тронул поводья и махнул ребятам, чтобы следовали за ним.

Хибару капитана Джеймса нашли быстро. Да и сам он был тут же, во дворе: мастерил на верстаке какую-то доску. Так увлёкся, что гостей заметил не сразу. Лишь когда конь фыркнул, отгоняя муху, Джеймс дёрнулся и обернулся.

— Какие люди. Мистер Кросс!

Он подошёл, протянул руку. Пустоброд неторопливо пожал её, не спешиваясь. Надо держать марку. Он тут не по личному делу — по государственному.

— Где можно поговорить? Недолго?

— Так это… — растерялся Джеймс. — Внутри ремонт, так что простите, не приглашаю. Давайте здесь, стало быть. Это если недолго. А если долго — найду место. Для друзей-то…

— Насколько хорошо ты знаешь Харбор? — прервал его Пустоброд. — Есть работёнка, за хорошие деньги. Туда и обратно. Само собой, не одному.

— Харбор знаю неплохо, — задумался Джеймс. — Но это смотря что.

— Тайники, — пояснил Пустоброд. — Там же были тайники? Драгоценности, оружие, еда. Хотим снарядить экспедицию. Вдруг что интересное сыщется. Вряд ли Койоты до всего добраться успели.

Джеймс как-то странно побледнел. Отступил на шаг. Затряс головой.

— Вы простите, но я вам не помощник. Опасно там, даже без Койотов. И вообще, дел у меня здесь куча. Занят я, мистер Кросс. Вот так.

— Это чем же, позволь спросить? — шагнул к нему Пустоброд. — Что у вас здесь происходит? Заборы снесли, дома сносите. Люди к вам бегут — должники, между прочим. Мне надо беспокоиться, капитан?

Джеймс сглотнул. Просипел:

— Не о чем вам беспокоиться, сэр. Просто говорю, что занят и помочь не смогу.

— А мне вот кажется…

И тут его прервал голос. Резкий, женский. Знакомый.

— Отстань от него!

Пустоброд тронул поводья. Конь переступил, развернулся. У бывших ворот бывшего забора стояли Мелисса и Флинт. И работяги там стояли — те самые, что разбирали хибару. Где же он их видел-то, а? Что за чертовщина?

— Оставьте его в покое, — повторила рыжая. — Что вам здесь нужно?

— Ничего. — Пустоброд сделал знак ребятам, чтобы не дёргались. — Приехал навестить друга. Работёнку предложить.

— Работёнку? — прошипел один из строителей: высокий парень лет двадцати в запачканном, латаном-перелатаном джинсовом комбинезоне. — Знаем мы ваши работёнки. Вали к своему Монтойе, negrero!

— Одурел? — ласково осведомился Дуэйн. — А вот мы тебя сейчас под ручки, да на ранчо, должок отрабатывать. Хочешь?

Ранчо. Должок. Так это что, те самые сбежавшие? Ну точно, они! И рожи потому и знакомые, что Пустоброд их видел, когда к Гасу приходил. Тогда, правда, эти двое больше в землю смотрели, да пот утирали. А теперь, глянь-ка, осмелели.

— Ты бы, мил человек, язык свой попридержал, — обратился он к парню. — Про «работорговца» и вообще. Я тебя в долги не вгонял и деньги у Монтойи брать не заставлял. А то как пить, или, там, в рулетку, так это все горазды. А как денежки отдавать, так желающих не сыщешь.

— В рулетку? — тихо осведомился второй работяга: низкий, сутулый, с перебинтованным запястьем.

Выглядел он плохо, и говорил так же. Шепелявит, половину не разберёшь. Не мудрено — передних зубов не хватает. То ли выбили, то ли выпали.

— В рулетку, значит? — повторил шепелявый. — Ты у себя сидишь, карты рисуешь, таблички вешаешь. А про людей, как они живут, что знаешь, господин генерал?

И это вот прямо крепко задело. Пустоброд оскалился, смерил наглеца презрительным взглядом.

— Уж кое-что знаю, уважаемый. Я тем людям жизнь нормальную возвращаю. Школы строю, больницы. Не веришь — иди спроси. Хоть в Дирхорне, хоть в Кампо. Я надежду даю. На лучшее будущее. И «таблички» те — не просто таблички. Или для тебя Штаты — пустой звук?

Он бросил взгляд на Мелиссу. Рыжая молчала, сжав губы в тонкую ниточку. Не лезет. И правильно. Нечего им сказать.

Но вот насчёт этого он крепко ошибался.

— Нормальная жизнь? — Шепелявый криво усмехнулся. — Нормальная — это когда тебя с земли собственной сгоняют? А потом говорят — бери, паря, в долг, пока работу не найдёшь. А работы нет. Ну нет, хоть убей! — Он повысил голос. — Вот и болтаешься между поселениями. Ищешь. А тебя футболят — своих везде хватает. А деньги кончаются. И процентик капает. Нормально это, по-твоему? Справедливо? По-американски?

— Кто тебя сгонял? — поморщился Пустоброд. — У нас собственность уважают.

— У вас-то, может, и уважают, — вмешался первый. — А вот в Кампо не сказать, что особо. Мы поначалу тоже радовались — вместе теперь будем. А потом Гас ваш пришёл — «продайте, мол, землю». И цену предложил, курам на смех. Мы его послали. Даже слушать не стали. А он говорит: не продадите — дело ваше. Только вот семена у меня, и лавка у меня. И караванщики — тоже со мной работают. Мы, говорит, вас не трогаем. Просто торговать с вами не будем. Имеем право, разве нет? Свободный рынок. — Парень скривился. — Полгода мы продержались. А потом урожай не вышел, скотина заболела, а лечить нечем — ветеринар теперь при больнице и занят очень, вишь ли. Я к соседям — помогите, мол, братцы. А те отвернулись: Гас кого купил, кого запугал. Вот и продали. За гроши. А куда деваться?

— Всегда в армию можно пойти, — вмешался Дуэйн. — Я вот пошёл. А ты что, особенный?

— А может, я не хочу? — Парень оттопырил руками карманы. — Оружие брать, людей убивать. Если припечёт — возьму, конечно. Только уж точно не ради Монтойи.

— При чём тут Монтойя? — тихо уточнил Пустоброд. — Мы страну защищаем, а не Монтойю. Америку!

— А по мне что Америка, что Монтойя — один хрен. — Парень сплюнул сквозь щель в зубах. — Купил тебя Монтойя, господин генерал. Что хочет, то и делает. Везде, куда вы приходите.

— То есть Америка для тебя — пустой звук? — совсем тихо переспросил Пустоброд. — И флаг континентальный? Так?

— Ты флаг-то не трожь, — вмешался вдруг Флинт. — Не ваш он, понял?

Он мотнул головой куда-то в сторону. Пустоброд медленно перевёл взгляд и узрел колышащееся на древке… континентальное знамя!

— Это наша страна. И наш флаг. — Флинт чеканил слова с непривычной твёрдостью. — У нас — Америка и свобода. А вы обратно валите.

Весь подобрался, глаза блестят сквозь сальные патлы. Хотя не такие уж и сальные, да и вообще — побрит, подстрижен. На правой руке — красная повязка. Изменился парень. А давно ли у лужи на корточках сидел…

— Это что? — Проигнорировав Флинта, Пустоброд обратился к Мелиссе. — У вас теперь он заправляет?

— У нас никто не заправляет. — Рыжая не сводила с него взгляда. — Флинт вытянул жребий. Теперь он на полгода шериф.

— А ты?

— А я за воду отвечаю, — спокойно ответила Мелисса. — Через полгода будет другое. Или ничего не будет. Что вытяну — то вытяну. Каждый отвечает за всё.

— Или ни за что, — ухмыльнулся Пустоброд. — Руководить должны те, кто умеет.

— А ты, конечно, умеешь, — фыркнула девчонка. — И Монтойя, видимо, тоже. Хорошо вы спелись, ничего не скажешь. Только если у вас Америка, то где же ваш Конгресс?

Пустоброд разозлился:

— Что ты несёшь? Какой Конгресс? Начнётся говорильня — и всё, пиши пропало, на части разорвут. Потом — да, потом будет. А пока от него только вред.

— Ну вот видишь, — усмехнулась Мелисса. — Рассуждаешь как типичный тиран. «Потом», «на части». Сам-то веришь, что это «потом» настанет?

— Верю, — честно сказал Пустоброд. Даже не Мелиссе, а своим парням, что давно уже навострили ушки. — Раньше не верил. Не знал. А теперь знаю — получится. Обязательно.

— А когда получится — то что? — не отставала рыжая. — Станешь Президентом, потом уйдёшь. А Монтойя не уйдёт. И не отпустит. Разве нет? И другие монтойи придут. И опять всё скупят. И будет, как раньше. Флаг — общий, а остальное — врозь.

— Ты-то откуда знаешь?

— Агнес рассказывала, — серьёзно ответила девушка. — Про то, что было до Войны.

Она помолчала. Потом заговорила — негромко, но отчётливо, так, что слышали все:

— У них тогда всё рушилось. Работы не стало — ушла куда-то в Мексику. Целые города без дела сидели. А жить-то надо. И они в долг брали — у банка, у врача, у лавочника. Все в долг жили. Пока могли отдавать — жили. А потом шли на улицу, с детьми. Под мостами палатки ставили, прямо в больших городах. Агнес девчонкой в таком лагере жила. Хорошо запомнила.

Парень с перебинтованным запястьем кивнул. Будто тоже жил в палатке под мостом.

— А наверху, — продолжала Мелисса, — наверху сытно было. Те, у кого земля да лавки — те жирели. По радио говорили: всё хорошо, всё растёт. И правда росло. Только не для всех. Для горстки. А остальным — долги да голод. Голосовать ходили, конечно. За кого скажут, за того и голосовали. Один уйдёт, другой придёт, обещает — вот-вот заживём. Только лучше не становилось. Хуже — становилось.

Она посмотрела на Пустоброда — прямо, без вызова.

— Агнес говорила: они тогда уже не страной были. Так, оболочка. Флаг висит, гимн поют, а внутри — пусто. Каждый сам за себя и по уши в долгах. Агнес говорила, Америка не от бомб кончилась, не от красных. Бомбы потом упали. А страна ещё раньше сгнила.

— А у вас что, Конгресс? — язвительно спросил Дуэйн. — Что-то я не вижу.

— У нас не Конгресс, — подал голос Джеймс. — У нас… Мы сообща, понимаете? Собираемся, решаем, людей выбираем на должности. Я поначалу не верил, а оно, знаете, всё как-то работает. Тут вот, давеча…

Пустоброд сделал ему знак, чтобы замолчал.

Повисла тишина. Конь Дуэйна фыркнул.

— Америка не просто так погибла, — нарушила молчание Мелисса. — И ты теперь идёшь по той же дорожке, к пропасти. И Монтойя у тебя уже есть. И банк с должниками. И солдаты, которые охраняют не страну — его. Только ты этого ещё не видишь. А когда увидишь — будет поздно.

— А говорила, не красные вы, — с тихой злостью процедил Пустоброд.

Он кивнул на повязку Флинта.

— Какого цвета, а? Может, синего? Чего уж тогда флаг не поднимете, да и дело с концом?

Мелисса вздохнула:

— При чём тут это? Что нашли, то и повязали. Флаг у нас один. Только страны разные. Поэтому что бы вы тут ни искали — лучше уходите. Дамба к вам не присоединится.

Она и говорила, как смотрела — спокойно и без вызова. И от этого ещё горше было, словно пропасть между ними разверзлась. Выть захотелось, волком на луну. А от чего — Пустоброд и сам не знал.

Странное место. Странные люди. Дух Хоупа кругом. И Флинт… Флинт…

— Ты-то что тут забыл? — обратился к нему Пустоброд. — Руки, вроде, из нужного места растут. Хочешь — воюй, хочешь — бизнес открывай. Пойдёшь к нам — озолотишься. Чего у лужи сидеть?

Очень хотелось щёлкнуть Мелиссу по носу. Показать, что не всё так гладко в её раю. Но Флинт разочаровал. Подвёл, можно сказать, Флинт.

— Простите, сэр, но мне и здесь хорошо. Мой это посёлок, я здесь нужен. Вам не понять. А деньги я и так заработать могу. А ежели вам что починить — то не стесняйтесь, приносите. Скидку сделаю.

Пустоброд хотел съязвить, но Флинт его перебил. Сделав шаг вперёд, он вежливо, но твёрдо добавил:

— А сейчас вам лучше бы уйти. Пожалуйста. Не стоит возмущать народ. И впредь, если поговорить хотите, приходите без оружия.

Он помолчал и добавил:

— И без коней. Сэр.

Повисла пауза. И снова безнадёжное чувство то ли пропасти, то ли стены. Двум медведям не ужиться в одной берлоге. Двум Америкам тем более. Но сейчас даже думать об этом не хотелось. Хотелось уязвить. Ужасно хотелось.

— Складно поёте. Складно. Только Хоуп ваш сгинул. И вы сгинете — как только придёт кто посильнее. Сколько вас тут, пара сотен? Вот и останетесь парой сотен. А мы страну построим. — Он ткнул пальцем в Мелиссу. — И ещё кое-что, дамочка. Легко делиться, когда за душой ни гроша. Гас не нравится? Посмотрю, кто появится у вас.

Мелисса вспыхнула, закусила губу. Что, скушала? Пустоброд победоносно ухмыльнулся.

— Мы ещё вернёмся. И закончим этот разговор. А сейчас прошу меня извинить — дела.

— Ты бы за собой следил, negrero, — донеслось уже в спину.

Пустоброд не обернулся. Пришпорил коня — и поскакал.

Глава 12

Глава 12 — Возвращение

Добравшись до Потреро, Пустоброд заперся в штабе и напился. Пил, намеренно, дрянь: дирхорнский виски, худшее пойло по эту сторону Миссисипи. Вылакав флягу, он закурил. Табак тоже поганый, из Далласа, но это и хорошо. Сейчас хотелось курить дрянь. Хотелось забыться.

Мерзкая горечь проникала в лёгкие, отравляла, кружила голову. Клубы дыма плыли под потолком, словно сизые облака. Вонь стояла несусветная.

Докурив, Пустоброд закашлялся и распахнул окно. И второе, напротив, тоже. Внутрь рванулся свежий воздух вечерней Пустоши. Табачную вонищу подхватило и унесло, едва не вместе с разбросанными по столу документами. Пустоброд выругался, прихлопнул бумажки ладонью. Потёр виски.

Чёртова Мелисса не шла из головы. И чёртова Дамба не шла. Прав Монтойя, ох, прав — надо с ними решать. Но не хотелось. Останавливало что-то. И вовсе не привязанность.

Надо отложить. Помозговать. Покрутить проблему в голове. Гас переживёт. Главное, чтобы не было больше комитетов. Комитеты — плохо. Комитеты дают ему в руки козырь.

В дверь постучали — тихонько, потом настойчиво. Спустя мгновение в окне нарисовалась встревоженная физиономия ранчеро.

— Всё в порядке, сеньор Кросс?

Пустоброд хотел его послать, но рядом с Гасом стоял Рамон. Нехорошо посылать при подчинённых, непорядок. Пришлось пустить. А разнос, — за то, что лезет не в своё дело, — можно и потом устроить. Всё потом.

Он отпер дверь. Пропустил их внутрь.

— Как себя чувствуешь, амиго?

Рамон кивнул. Это значит «спасибо». Пустоброд расспрашивать не стал — кивнул в ответ и повернулся к Монтойе.

— Чего хотел?

Монтойя озабоченно его осмотрел. Спросил вкрадчиво:

— Как прошло с Дамбой, сеньор?

— Нормально прошло, — буркнул Пустоброд, опускаясь в кресло. — Видел твоих должников. Забирать не стал, уж прости.

— И не надо. И хорошо, — замахал Гас. — Я, собственно, по другому вопросу.

— Знаю я, по какому ты вопросу. — Пустоброд небрежно махнул рукой, приглашая сесть. — Ответ всё так же «нет». Для начала обыщем Харбор.

— Но, сеньор Кросс, — попытался спорить Гас. — Ведь у вас даже нет проводника.

— У нас нет, — с расстановкой поправил Пустоброд. — У нас. Но мы справимся, Монтойя. Нам не привыкать.

Гас непонимающе на него уставился, но потом на всякий случай покивал.

— Конечно, сеньор, как скажете. От меня что-то нужно?

— Ещё бы. Именно от тебя и нужно, — злорадно сказал Пустоброд. — Снарядишь караван, по первому разряду. Провизия, лошади — всё, как надо и не вздумай экономить. Охрану свою подбросишь — ты теперь везде с охраной ходишь. Денег дашь, серебром — на всякий случай. Лекарства. И проводника — самого опытного. Я давно по Пустоши не ходил.

Гас кивал, старательно черкая в блокноте. Довоенный, надо же. И ручка довоенная, Пустоброд с такой учился. Раньше их много было, нынче всё меньше. Мало у кого есть. У Монтойи, выходит, есть.

— И главное — молчание, — закончил Пустоброд. — Узнает кто — шкуру спущу. Чтобы ни одна живая душа… Ты понял?

— Si, señor. — Гас закончил писать, поднял голову. — Что-то ещё?

— Пока всё. И в темпе, ясно? Выходить надо быстро, тянуть незачем. Рамон, теперь ты.

Мексиканец подобрался. Вытянулся в струнку.

— Соберёшь дюжину самых надёжных. Винса, Дуэйна, Гарсию, ещё там посмотри. Ты тоже пойдёшь, так что оставь кого-то вместо себя. Есть у тебя человек?

Рамон задумчиво кивнул, словно прикидывал что-то в уме. Но тут вдруг вмешался Монтойя.

— Как бы чего не вышло, сеньор Кросс — так тылы оголять. Позвольте Рамона оставить. Мне спокойнее будет.

Пустоброд вперился в него взглядом. Подумал. Отмахнулся.

— Хорошо. Тогда кто вместо тебя? Винс?

— Винс пьёт, — с акцентом ответил Рамон. — Гарсия.

Гарсия. Хороший солдат, один из лучших. После случая с Дейлом служил, не щадя живота. Заглаживал вину. И загладил. Особенно когда пол-отряда потерял в перестрелке с залётными «хайвейменами» с востока. Пол-отряда — это много, но Гарсия не виноват. Они напоролись на залётных в темноте, окликнули, а те сходу принялись палить из всех стволов. Беглые оказались, из Техаса. Отчаянные. Это уже потом поняли, когда их всех завалили. Пустоброд затем распорядился поставить на трассе блокпост. И приказал, если что, стрелять без сантиментов.

— Ну, Гарсия — так Гарсия, — согласился он. — Но Винса тоже возьму. Сукин сын, конечно, но наш. Заодно и без выпивки поживёт, глядишь, просохнет.

А ещё Винс на все руки мастер. Замок взломать, починить, запустить — пригодится. И поёт душевно, зараза. И байки травит. Незаменимый, в общем, для морального духа человек. Хоть и алкаш.

— Подготовишь список людей, — приказал Пустоброд. — Маршрут. А за страну отвечаешь головой, Рамон. Если тут без меня что случится…

— Не случится, сеньор, — успокоил мексиканец. — Рамон отвечает.

Ну и ладушки.

В поход отправились через три дня. Верховое охранение, четыре массивных, крытых фургона. Тяжеленные канистры воды, фураж, оружие, инструменты. Палатки, патроны, одеяла, ещё куча всякого хлама. Набралось, конечно, изрядно, да ещё и свободное место оставить пришлось под трофеи. Пустоброд, если честно, не особо в те трофеи верил. Но цеплялся за каждую соломинку, лишь бы не идти на поклон к Энсенаде.

Ещё он вспоминал угнанные Койотами «федералы». И вздыхал. «Федералы» — это сразу другой статус, но где ж их взять… Негде их брать. Интересно, что случилось с Коннором? Жив ли? Хочется думать, что жив и вовремя дал дёру на север. А может, в Мексику ушёл. Всё лучше, чем попасться в лапы к Джеремайе.

Шли медленно, остановки делали часто, высылая в дозор разведчиков. Не хватало напороться на Койотов. Но Койотов не было — ни на Девяносто четвёртой, ни даже на Восьмой, куда Пустоброд, вконец обнаглев, отправил людей.

Ушли Койоты. Похоже, всё же ушли. Верилось, если честно, слабо, но факты говорили сами за себя. Странная история. Странная с самого начала. Во-первых, что рейдеры делали на побережье? На кой им жечь Харбор и Сакраменто, тех самых куриц, что золотые яйца несли? Править Джеремайя отродясь не умел. Командовать — да, грабить — сколько влезет. А править не умеет и не собирался. Даже когда пацаном был, то на рассказы отца о будущем только фыркал. Так и что, спрашивается, он забыл в Харборе? Зачем на Сакраменто попёр, расходуя оружие и людей?

Сакраменто они, судя по всему, не взяли — братья во Христе сражались отчаянно. Но стену в паре мест пробили, в город всё же зашли. Опять же, зачем? Рабы? На черта ему рабы, на вере повёрнутые? От таких одни проблемы, ещё и других подзуживать будут. А там и до бунта недалеко. Один вред, в общем.

Сакраменто, правда, атаковали не сразу. Сначала просто перерезали трассы, караванщики, вон, до сих пор «огородами» ходят. Это уже потом по церковникам врезали, может, даже когда уходили. И по другим на обратном пути прошлись, Даллас еле отбился. Но тут ведь интересно, что на обратном. Туда шли — не трогали. А вот обратно уже «огнём и мечом», до сих пор руины дымятся, да бабы над могилами воют.

Чертовщина какая-то. Бред. И этот бред не нравился, особенно сейчас, когда Харбор всё приближался. На что Джеремайя рассчитывал? Зачем сунулся за Переправу? Ходят слухи, что он предлагал Энсенаде торговать. Его послали, далеко и надолго. И предсказуемо: никто не хочет иметь дела с Койотами. Так может, он на это и разозлился? Психанул?

Может. А может, и нет. В том-то и беда с его братцем, что понять, предсказать его невозможно. Импульсивный он, что называется, Пустошью на всю голову обожжённый. Мать его генерал уже на поверхности встретил. Три раза она беременела, и каждый раз кончалось плохо. На четвёртый раз родился Джеремайя, а мать померла, не выдержала. Может, и к лучшему. Даже скорее всего.

Генерал в родном сыне души не чаял. Эрика, правда, тоже не забывал, но это разве сравнится? Но тут не только родная кровь, тут ещё и принцип. Генерал с первых дней говорил, что в Бункере сидеть было негоже. Что на поверхность выходить надо, жить на ней, плодиться. Потому что человек — он не крыса, чтобы в норе гнить. А ещё потому, что надо в глаза смотреть содеянному. И мучиться, и страдать если потребуется. Потому что такова цена, которую они заплатили, избавив мир от красных. И нечего теперь того мира стыдиться. Не виноват он, что люди его сожгли.

Но Джеремайя надежд не оправдал: рос агрессивным и тупым. Лет в шесть замучил насмерть кошку. Отец его выпорол, но сынок не успокоился, просто скрывать лучше стал. И Эрика ненавидел, всегда. Когда помладше — кусал, щипал и выл белугой, получая в ответ. Когда подрос и окреп, стал бить, один раз даже палкой, всё меньше боясь отца. Эрик, конечно, тоже в долгу не оставался, но Джеремайю боялся уже тогда. Злости его боялся, страшной, пещерной. Джеремайя не дрался — убивал. А однажды, когда отец его оттащил, замахнулся и на него, за что в карцере неделю просидел.

Он, конечно, поумнел с годами, научился себя в руках держать. Но всё равно остался тем, кем был. Палачом остался. Убийцей. Рейдером. Хитрым, надо должное отдать. Коварным. Но тупым. Брата выгнал, власть взял. И что? И всё развалил. Потом на запад невесть зачем попёрся. А после придумал зарубиться с Техасом.

Дурак? Дурак, конечно. И тут бы забыть и списать, но что-то не давало покоя. Пустоброд измаялся, думая об этом. Ворочался под стук копыт и поскрипывание колёс. Но ничего не вытанцовывалось, ничего! Хоть так посмотри, хоть эдак — просто идиотский поступок. И тут, кстати, ничего удивительного. Ударила власть в голову, с кем не бывает. Крутизну свою решил миру явить. А оказалось, что за Переправой никто не ждёт. И в объятия не кидается, потому что репутация — она штука такая. Сначала ты на неё работаешь, а потом она на тебя. Да так, что не остановишь. Даже если очень хочется.

На том Пустоброд и порешил. Нечего искать чёрную кошку в чёрной комнате. Тем более, что Харбор приближался. И в один из дней, когда вновь миновали разбомбленный Сан-Диего, показался на горизонте.

Самое смешное, что вывеска над воротами сохранилась. «Си Уорлд», «Морской мир». Всё, как тогда, когда пришёл (точнее, приехал с Коннором) в первый раз. Только ворот нет. Вывеска есть, а ворота — вон они, как валялись, так и валяются.

— Тормози, — прикрикнул Пустоброд караванщику.

Того дважды упрашивать не пришлось. Дёрнул поводьями, дал знак другим. Телеги замедлились и встали как вкопанные.

Тишина. Предрассветные сумерки. Лишь щекочет ноздри запах трав, да доносится из залива плеск волн. Дыма не видно, голосов не слышно. Тишь да гладь. Да божья благодать.

Пустоброд махнул рукой: за мной. Взвёл автомат и двинулся первым, по-кошачьи переступая. Припал к проёму ворот, повёл по сторонам дулом, готовясь влепить, если надо, из подствольника. Тихо. Чисто. Лишь пепел да руины, и покачивается, тычась носом в разорённый пирс, невесть как уцелевшая в налёте рейдеров лодка.

— Сэр…

Пустоброд вскинул кулак, яростно зыркнул на побледневшего Гарсию. Тихо, балбес. То, что никого не слышно, ещё не значит, что никого нет. Гарсия понял. Заткнулся. А Пустоброд двинулся дальше, нервно перебирая пальцами по цевью — чтобы кисть не деревенела.

Следующий час они прочёсывали Харбор квадрат за квадратом. Пустоброд разбил группу на двойки. Дуэйн с Винсом — налево, к таможне. Двое людей Гаса — к складам. Сам Пустоброд с Гарсией — по главной улице, к зданию мостика. Остальным тоже выдал по участку, четверых отправил к бывшему Хоупу.

Шли короткими перебежками, от стены к стене. Один прикрывает, второй движется. Так учил отец. И так вбивал в своих ребят Пустоброд.

Вдоль набережной чернели обгорелые остовы домов. Кое-где уцелели куски стен, на петлях поскрипывали двери. Пахло гарью: не свежей, застоявшейся. Запустением пахло.

У знакомой мозаики с дельфином Пустоброд замер. Мозаика уцелела — выщербленная, закопчённая, но узнаваемая. А дом за ней выгорел до фундамента. Лили. Мария. Джеймс. Он вспомнил, как поднимался по лестнице с кольтом наготове. А теперь и лестницы нет. И Мелиссы. Ничего нет. И, наверное, к лучшему.

Он прошёл мимо. Не до воспоминаний сейчас. Воспоминания отвлекают, а ему отвлекаться нельзя.

На площади, там, где Койоты сгоняли людей в колонну, — притормозил, чтобы осмотреться. Кострища, старые. Тряпки. Кости — может, человеческие, может, собачьи. Кучки экскрементов. Похоже, кто-то всё же проходил. Но давно, не задержались. Может, одичалые — они иногда кочуют. Но кто бы то ни был, давно ушёл. Или хорошо спрятался. Не расслабляться.

Подошли к зданию мостика, встали по бокам от входа. Пустоброд толкнул дверь стволом, заглянул. Внутри царил разгром. На полу бумажки, шкафы перевёрнуты. Всё вытоптано, загажено. И кровь. На стенах, на полу — ссохшаяся, бурая.

Прошли с Гарсией по коридору, двинулись наверх. Дверь кабинета Нейтана была приоткрыта, из щели тянуло сладковатым запахом разложения. Пустоброд знал этот запах и догадывался, что увидит. Но рисковать не стал — достал фонарик, посветил, ища проволоку растяжки. Он знал Койтов и знал их фокусы. Не найдя растяжки, взялся за ручку и плавно толкнул дверь от себя.

Кабинет Нейтана был загажен не меньше коридора. Стол повален, полки выдраны из стен с мясом. Зато хозяин на месте. От него и запашок.

Нейтан болтался в аккурат посреди комнаты, подвешенный на собственном ремне. Луч фонаря спугнул жирных мух, они заметались по кабинету, вылетели через разбитое окно. Зрелище, конечно, не для слабонервных. И надо же, даже не раздели. Даже обувь не сняли. Джеремайя послание оставил. Всякому, кто придёт.

Сзади раздались характерные звуки: Гарсие, похоже, стало нехорошо.

— Не здесь! — рявкнул Пустоброд. — На улицу иди!

Гарсия кивнул и выбежал. Пустоброд поморщился, продолжая осматривать помещение.

Нет, парня он не винил. Одно дело быть солдатом, и совсем другое — видеть, во что превращается в тёплом климате труп. Но слабину давать не время. Надо закончить дело. Ничего не упустить.

И он не упустил. Заметил, что на правой руке Нейтана не хватает нескольких пальцев. Пытали его, похоже, и со знанием дела. Интересно, что от него хотел Джеремайя? Или так просто, куражился, как с той кошкой?

Обшарив кабинет, он спустился в подвал, куда в своё время приволокли его. Тут тоже чисто, ни людей, ни вещей. Хотя люди здесь побывали — всюду бурые пятна, как в коридоре. Когда Пустоброд здесь сидел, их не было. Чистенько было, как у врача. Интересно, не Нейтана ли сюда притащили? Хотя как теперь поймёшь?

Закончив, он вышел, столкнувшись в коридоре с проблевавшимся Гарсией.

— Вы в порядке, сэр?

— На себя посмотри…

Они вышли. Вдохнули свежий воздух. Не сговариваясь, повернули обратно к площади — со своим участком всё равно уже закончили.

Валявшаяся на улице груда тряпья привлекла его внимание не сразу. Когда шёл к мостику — не заметил. И лишь когда повернул обратно, схватил краем глаза движение.

Показалось, не показалось? Не прерывая шага, Пустоброд ткнул в вонючие тряпки дулом, нащупав чьё-то костлявое тело. Тряпки ойкнули и зашевелились, пытаясь отползти. Пришлось рявкнуть:

— Стоять!

Тряпки замерли. Медленно поднялись. Повернулись.

Мужик. Грязный, вонючий, худой. Неопределённого возраста, роста и даже пола. Хотя нет, всё-таки мужик: на тощей шее чётко проступал острый, мелкий кадык.

— Не штреляйте, — забормотал бомж, вскинув руки. — Шэмми не виноват. Не штреляйте.

— В чём ты не виноват?

— Шэмми не жёг. Шэмми не убивал. Пожалуйшта, шэр.

Да он, похоже, полоумный. Пустоброд поморщился от запаха и махнул стволом в сторону площади:

— Пош-шёл!

Минут через двадцать начали стягиваться остальные. Дуэйн доложил — таможня пуста, сейф вскрыт, а больше ничего не обнаружилось. Чуть позже вернулась четвёрка с Хоупа. Ничего такого не видели: кости да пепелища. Тел, правда, не нашли, но тут зверьё постаралось да стервятники. А больше ничего не заметили, да и особо не прочёсывали: нет там никого, это ясно.

Потом подоспели и плохие новости. Ещё одна вернувшаяся двойка доложила, что тайник-таки нашли, или что-то на него похожее. Только вот кто-то его обчистил.

Тайник обнаружили в старом портовом пакгаузе — одном из нескольких, что стояли у дальнего причала. Снаружи — здание как здание: обугленная крыша, выбитые окна, ржавые ворота сорваны с петель. Внутри — пыль, мусор, рассыпанное зерно из прогрызенных крысами мешков. Обычная картина.

— Вон там, сэр.

У дальней стены — сдвинутый деревянный настил, замаскированный под пол. Поднятая бетонная плита с кольцом откинута набок. Под ней — яма, бетонный погреб. Футов десять на столько же, потолок низкий.

Пустоброд спустился. Винс с фонарём — следом.

Погреб был пуст. Совсем. Выгребли подчистую.

— Что здесь было?

— Не могу знать, сэр, — пожал плечами старший. — Что-то было.

«Что-то». Может, еда, может, стволы. Поди теперь разбери.

— Других не нашли?

— Никак нет.

Плохо. Хреново даже. Оружие или нет, но этот тайничок мог явно пригодиться.

— Ищите, — процедил Пустоброд. — Всё тут переверните, чтобы в каждую щель! Уиттакер, Бронсон, Гонсалес — каждый берёт двоих и вперёд. Не найдёте — шкуру спущу. Бегом! А остальные…

А что — остальные? Пустоброд перевёл взгляд на Сэмми.

— Где подлодка? Покажешь?

— Подлодка? Шэмми не жнает…

— Корабль большой, железный, — начал терять терпение Пустоброд. — Как бочка, наполовину в воде. Ну?

Дурачок закивал: понял, мол. Махнул рукой, поманил. Пустоброд пошёл за ним, прихватив остальных.

Сэмми повёл на север, через заброшенные кварталы Краун-Пойнт. Тропа петляла между домиками, поросшими бурьяном лужайками и заваленными мусором переулками. На одной из стен виднелось старое граффити, изображающее ядерный гриб. Такие рисовали сразу после. Ещё до того, как поняли, что это — навсегда.

Сэмми шёл быстро, иногда оборачиваясь и ухмыляясь беззубым ртом. «Щюда, шэр, щюда, Шэмми покажет». Пустоброд держал автомат наготове. Винс и Дуэйн шли следом, озираясь. Гарсия прикрывал тыл.

Пригород кончился. Дорога вывела к бывшему пляжу. Песчаная полоса тянулась вдоль берега, усыпанная мусором: обломками досок, ржавыми бочками, выбеленными солнцем костями рыб. Кое-где торчали столбы — то ли фонарные, то ли ещё какие. Ржавые, покосившиеся. Там же, рядом — почерневший остов чёртова колеса.

Чуть дальше в воду уходил длинный деревянный пирс — вернее, то, что от него осталось. Половина провалилась в море, доски торчали вкривь и вкось, сваи обросли ракушками. У основания ещё стояли две-три покосившихся хибары — бунгало, вспомнил Пустоброд причудливое название. До Войны в них жили, прямо над океаном. Теперь — пустые глазницы окон да провалившиеся крыши.

А вот ещё дальше, там, где пляж переходил в отмель, а отмель — в открытый океан, из воды торчало что-то невообразимо огромное.

Чёрный, ребристый, обросший ракушками и водорослями бок вздымался из мелководья, как спина доисторического зверя. Футов шестьсот в длину, если не больше. С одного конца — закруглённый нос, уходящий под воду. С другого — вертикальный руль, острый, как акулий плавник; под ним, в мутной зелени, угадывались края спаренных винтов, зачем-то заключённых в массивные кольца. Ближе к корме — рубка: приземистая, хищная, с остатками ограждений и скобами по борту вместо лестницы. К ней с берега вела насыпь из глины и щебня, заканчивающаяся переброшенным на корпус мостиком из железных листов.

Подводная лодка евразов. Ракетоносец. Впереди, от рубки до носа — откинутые крышки люков: тридцать штук в два ряда. Тридцать ракет, по десять боеголовок на каждой. Триста боеголовок, полвека назад спаливших Америку дотла! Возможно, именно эта «рыбка» врезала по Сан-Диего. Даже скорее всего — она.

— Мать твою, — выдохнул Винс. — Вот это махина!

Махина, да. Класс «Торнадо», один из людей отца рассказывал. Два реактора, корпус — в руку толщиной, живучесть исключительная. За ними охотились, конечно, да куда там: тихие были, заразы. Вот и эту упустили. Упустили… Дали сделать своё чёрное дело. «Mean bitch», «злая сука». Не зря её так прозвали. Чарли, тот морпех, потом от отца схлопотал. За то, что ребёнка плохим словам учит. Эх, Чарли… Где же ты теперь?

Рубку и люки накренившейся лодки кое-как обложили листами железа. От глаз? От дождя? Не понять. Похоже, Нейтан бросил затею на полпути — сам не знал, что делать с таким подарочком. Отбуксировал, поставил охрану, попытался законсервировать. Потом плюнул, рукой махнул. Что с ней, правда, делать?

Вокруг, на мелководье, намыло кучи ила и песка. С берега до насыпи тянулась кривая тропа из досок и плитняка. Пустоброд медленно опустил автомат. Повернулся вопросительно к Сэмми.

— Шэмми не ходил, — забубнил тот, прячась за спину Гарсии. — Шэмми боитша.

— Кто ходил? — тихо спросил Пустоброд. — Кто-то ведь явно ходил.

— Не жнаю, не видел. Приходили. Уходили. Шэмми не видел.

Дуэйн обошёл Пустоброда, приблизился к кромке воды. Присел, пощупал ил. Ещё зачем-то понюхал.

— Следы, сэр. Посвежее, чем доски. Но когда, сказать трудно. Вот тут, видите?

— Вижу, Дуэйн.

Койоты тут были? Сказать трудно. Из Харбора точно приходили, а вот Койоты — те такие места стороной обходят. Не любят они радиации, побаиваются — это тебе не баб за волосы таскать. Предпочитают на поверхности хозяйничать, где всё знакомо и понятно. А в лодке — что там брать, в той лодке? Оружия у них и так завались, а реактор и микросхемы к делу не приспособишь. Есть, конечно, в Пустоши энтузиасты, ну так они пусть и лезут. А Койоты потом, если что, данью их обложат.

Пустоброд посмотрел на рубку. На лесенку. На ведущую к насыпи тропу.

— Винс, счётчик.

— Сэр, вы что, туда полезете?

— А зачем мы сюда шли?

Винс покачал головой, но спорить не стал, полез в рюкзак. Протянул маленькую, перемотанную серой изолентой коробочку.

Пустоброд бережно взял её в руки. Утопил переключатель. На сером экранчике проступили цифры, раздалось тихое пощёлкивание. Нормальные цифры, рабочие. И трещит пока не так чтобы часто.

Драгоценность. Самая что ни на есть настоящая. Счётчиков Гейгера сейчас днём с огнём не сыщешь, а те, у кого они есть, не продадут ни за какие деньги. Счётчик — это сила, почти суперспособность. Можно соваться в гиблые места за добычей, не боясь схватить дозу. И тайники там оборудовать, потому как никто другой не сунется. У Пустоброда счётчик был, да сплыл — сломался ещё в Портленде, пришлось по памяти выходить. К счастью, папаша Бо Тиббетса предусмотрел и это. А уж кустарные батарейки раздобыть не так трудно. Если знаешь, конечно, где искать.

— Приказывать не буду. — Он пристально посмотрел на своих людей. — Кто хочет — за мной, кто остаётся — пусть прикрывает.

На берегу не остался никто. Даже Гарсия, ещё бледный после увиденного на мостике, шагнул вперёд. Пустоброд почувствовал короткий прилив гордости. Достойно он ребят воспитал. Достойно.

Дальше добирались до насыпи, прыгая по доскам через чавкающую грязь. Винс провалился ботинком в ил, чертыхнулся. Дуэйн заржал и тут же оступился, едва не рухнув в воду. Винс что-то съязвил, Дуэйн в долгу не остался. Гордость за достойное воспитание испарилась.

Вокруг воняло тухлыми водорослями и пахло разогретой ржавчиной. Счётчик потрескивал, но ровно и нечасто. Терпимо. Пока терпимо.

Вскарабкались, пыхтя, по насыпи, проваливаясь в плохо утрамбованный щебень. Корпус вблизи оказался ещё страшнее, чем издали. Чёрный металл, изъеденный солью и временем. Ракушки — гроздьями, как бородавки, кое-где — чёрные, засохшие корки водорослей, осыпающиеся под пальцами. А на рубке, среди ржавчины и потёков, проступают цифры — когда-то белые, теперь едва различимые под коростой:

«469».

И рядом — звезда. Красная. Пятиконечная. Выцветшая до розового, но узнаваемая. Ненавистный отцу символ. И Пустоброду тоже — ненавистный.

Сколько раз он слышал про эту звезду. Сколько раз видел её, в старых журналах, книжках и комиксах. Усатые парашютисты, заполонившие небо как саранча. Танки, самолёты, марширующие по городам и весям войска захватчиков. И бравые американские парни, куда ж без них. С квадратными челюстями, дающие отпор врагам и всегда — всегда! — в конце побеждающие.

Смешно? До Войны, наверное, было. А потом не до шуток стало, когда из таких вот плавучих хреновин ушли в небо первые ракеты.

Пустоброд оскалился, провёл пальцем по металлу. Краска просыпалась чешуйками, обнажив голую сталь, холодную даже на солнцепёке. Полвека в океане, а держится. На совесть строили. Умели.

Здесь, уже стоя повыше, он разглядел, что одна из шахт разворочена взрывом, затронувшим и левый борт, в котором зияла пробоина. Он ощутил прилив злорадства — похоже, ракета рванула прямо на старте.

По скобам полезли гуськом, скользя подошвами по влажному металлу. Пустоброд едва не сорвался, треснувшись голенью о железяку. Зашипел от боли, полез, прихрамывая, дальше. Перевалил через бортик, узрев перед собой откинутый люк. Оглянулся.

В лицо бил ветер: солёный, тёплый. Отсюда было видно всё: пирс, пляж, руины Краун-Пойнта. Красиво. Было когда-то. Хотя и сейчас неплохо. Всяко лучше, чем там.

Он с тоской перевёл взгляд на люк. Заглянул в тёмный зев.

Вниз вела винтовая лестница. Деревянные ступени, рассохшиеся в трещины, обвивали толстую трубу. Метра через четыре она упиралась в пол тесной железной клетушки: внутренностей рубки. По стенам — кабели в облезлой оплётке, ржавые вентили, деревянные, сгнившие откидные лавки. На скобах — цилиндры, вроде баллонов. Спереди, в толстых рамах, — два прямоугольных смотровых окна; одно выбито, внутрь намело песка.

А в полу темнело ещё одно пятно — второй открытый люк, уводящий дальше вниз. Оттуда тянуло затхлой сыростью и чем-то ещё, чему Пустоброд не сразу подобрал имя. Смертью? Наверное. Застарелой. Полувековой. Привычным запахом Пустоши с поправкой на обстоятельства. А так — принюхался уже давно.

Сэмми топтался внизу, ковыряя палочкой грязь. Пустоброд его окликнул, сказал оставаться на месте. Сэмми мелко закивал, высунул зачем-то язык. Дурачок. Что с него взять. Зато лезть никуда не надо.

— Спускаемся? — с наивной надеждой спросил Гарсия.

— Спускаемся, — отрезал Пустоброд.

Внизу оказался коридор. Узкий, низкий — Дуэйн задевал макушкой трубы. Впереди он заканчивался тяжёлой овальной дверью с железным колесом посередине. Справа и слева вниз вели лестницы, одна была почти полностью затоплена.

— Куда теперь? — шёпотом спросил Гарсия.

— Вперёд, — так же шёпотом ответил Пустоброд. Почему — он и сам не знал. Скрываться не от кого, но место давило.

Он подошёл к двери. Луч армейского фонаря — ещё одна драгоценность — выхватил надписи на переборке. Надпись была двойная — нормальными буквами, а следом — иероглифами. Отец когда-то заставлял учить кириллицу, но Пустоброд уже всё забыл. А уж китайский так и вообще никогда не знал. Пришлось напрягаться, вспоминать.

Це… Ен… Те… Центр?.. Длинно, непонятно. Дальше покороче: пе… О… Пост. Почта? Центр почты? Что за бредятина?

Он потянул дверь на себя. Раздался скрежет. Дверь подалась — немного, так, чтобы можно было зайти.

Пустоброд посветил фонарём.

Отсек был большим, не в пример коридору. Потолок в циферблатах и коробах, низкий, но стоять можно. Посередине — две толстые трубы уходят в потолок, одна поднята, другая опущена. По стенам — консоли, от пола до потолка. Тумблеры рядами, экраны мёртвые, стрелки на приборах застыли где попало. Кое-где на панелях виднелись подпалины. И дырки. От пуль?

Несколько кресел были намертво прикручены к полу, у одной из консолей сидел скелет. Пристёгнут ремнём, в черепе дырка, челюсть отвалилась. Китель почернел, истлел, нашивок не разобрать. Правая рука свисает, на полу, под ней — насквозь проржавевший пистолет.

У дальней переборки — ещё один скелет. На полу, на спине. Под черепом — тёмная корка, намертво въевшаяся в палубу. Рядом — такой же пистолет, короткий, с непривычной рукоятью.

Капитан, похоже. Или старший офицер, если с табельным.

Всё было покрыто серо-рыжим налётом — ржавая труха, соль, осыпавшаяся с труб окалина. По налёту шли следы. От двери — к дальней консоли, оттуда — к правому трапу, вниз. Пустоброд медленно обвёл фонарём пол. Присел на корточки.

Гильзы. Россыпь стреляных гильз у ног сидящего скелета. Отстреливался? Но зачем?

— Мать честная, — выдохнул Винс. — Это же… они тут так и…

— Так и, — отрезал Пустоброд. — Не первых видишь, не последних. Фонарь не роняй, убью. Другого нет.

Они вышли обратно. Спустились по той лестнице, что была не затоплена, оказавшись в длинном коридоре.

Дуэйн молчал, шарил лучом по стенам. Рядом оказалась ещё одна дверь.

Что-то похожее на столовую, или как она на морском, «камбуз»? Или камбуз — это кухня? А, впрочем, какая разница.

Он посветил по сторонам. Ровные ряды столов, привинченных к полу. Лавки — тоже привинчены. На стене, над раздаточным окном — рамка. Стекло вывалилось, бумага сгнила почти вся. Но по краям ещё виднелся красный фон и часть лица. И буквы — крупные, жирные. Пустоброд посветил, попытался прочесть. Ка… А… Пе… И… Капитан? Капиталисты? Наверное, второе. У красных даже под водой висела агитация. Даже здесь, в железном гробу. Чтобы не забывали, за что подыхают.

Скоты краснозадые. Сами не жили и другим не дали. Разровняли мир, уничтожили Америку. Его Америку, отца — Америку! И всё ради какого-то вонючего островка. Чтоб он им поперёк глоток встал!

— Пошли отсюда, — просипел Пустоброд. — Экскурсия закончена. Ищем оружие.

Oruzhie. Так, кажется, будет по-ихнему. Они прошлись по коридору, мимо кают с двухъярусными койками, мимо… Комнаты отдыха с разбитым телевизором и остатками ковролина? Кругом были надписи, но Пустоброд чуял, что это всё не то. Так и шли — вплоть до двери с жёлтым треугольником, где счётчик затрещал сильнее, а Дуэйн сказал, что туда не пойдёт, «нет, сэр». Реактор, там делать нечего. Но рядом — рядом что-то виднелось.

Пустоброд прищурился, забрал у Дуэйна фонарь — тот был поярче. Навёл. Прочитал.

Oruzheinaya. И ниже: 武器库.

— Заходим.

— Сэр, вы уверены? — Дуэйн испуганно косился на разошедшийся счётчик.

— Заходим, я сказал! В темпе!

Расчёт оправдался. Внутри стояли стойки с автоматами — ржавыми насквозь и бесполезными. Зато внизу, у стен, расположились ящики: зелёные, стальные, запечатанные. Винс ковырнул крышку ломом. Под ней оказалась вощёная бумага, а под бумагой — загустевшая от времени жёлтая смазка. И в ней, как мухи в янтаре — автоматы. Евразийские, угловатые. Пустоброд вытащил один, повертел в руке. Тяжёлый. Смазка загустела, воняет, но металл под ней — чистый, без единого пятнышка.

Бинго!

— Целёхонькие, — пробормотал Гарсия. — Даже не взял никто?

— А кто сюда полезет? — Пустоброд с любовью щёлкнул затвором. — Оружия Харбору хватало, а реакторов они до чёртиков боялись. Ты бы сам на их месте полез?

Винс хотел ещё что-то сказать, но Пустоброд перебил:

— Берём ящики и сносим к люку. И в темпе, парни, в темпе. Доза копится.

Два раза повторять не пришлось.

Ящики таскали вчетвером — тяжеленные, неподъёмные. Гарсия дважды споткнулся, выругался по-испански. Дуэйн молча пёр, стиснув зубы. Винс считал ящики вслух — то ли для порядка, то ли чтобы не думать. Пустоброд не мешал. Самому хотелось отвлечься.

— А экипаж? — пропыхтел на ходу Винс. — Почему стволы не забрали? И где они вообще?

Почему не забрали — это ясно. Если сейчас фонит, то тогда здесь был ад. Взрыв-то в шахте, но шарахнуло по трубам, системам. Реактор, похоже, не выдержал. Засбоил.

А вот куда делись — чёрт их знает. «Торнадо» ходили везде и били откуда прикажут. Эта, видать, где-то в Тихом отстрелялась — иначе как её к Сан-Диего прибило? Если убили капитана, если рванула ракета и потёк реактор, смысла оставаться не было. Тут хоть всплывай, хоть тони — один чёрт подыхать. И тогда…

— На шлюпках ушли. — Пустоброд, кряхтя, осторожно опустил стальной короб. — Всплыли, прошли, сколько можно, потом гроб этот бросили и — к берегу. Кому повезло — доплыл. А лодку океаном потаскало, да и выбросило тут.

Добычу сложили у трапа, под люком. Семь штук, один к одному. Наверх их поднять — отдельная история. Сейчас даже думать про это не хотелось.

— Ждите, — сказал Пустоброд. — Я на минуту.

Что-то его зацепило в увиденном на «почте», что — он сначала не понял. Лишь когда зашёл, сообразил. И то не сразу.

Гильзы. Стреляные, у того, кто сидел у пульта. Капитан не стрелял: гильз не видно. Но пистолет достал. Словно угрожал, словно приказывал.

А тот, что на пульте, не послушался. Выстрелил, убил командира. И потом ещё стрелял, и тоже по своим. Но зачем, если и так выполняешь приказ? Чего хотел капитан? Зачем достал оружие?

Пустоброд сел на корточки. Потрогал прикипевшие к полу гильзы. Задумался. Прикинул. И постепенно всё сложилось.

Капитан не хотел наносить удар. Может, время тянул, может, перепроверить хотел. А тот, на кресле ему не дал. Убил командира, от других отстреливался. Запустил ракеты: все, кроме одной. И пустил себе пулю в лоб. Потому что идти было некуда.

Пустоброд нахмурился. Встал. Посветил фонариком на останки командира. Что же это, чёрт возьми, получается?

Его всегда учили, что евразы — твари. Убийцы. Подонки. Комуняки. А они друг друга перебили, не желая последний приказ выполнять.

Твари не могут ослушаться. Ослушаться могут только люди. Обычные люди, как на забытых в каютах фотографиях: семьи, дети улыбаются. Не лучше Пустоброда. Не хуже. Такие же. Жить хотели, детишек нянчить.

Непонятно лишь, зачем ударили.

Надо их похоронить. По-человечески. Харбор-то не стал, лазили впопыхах, а тел не тронули. Ну ещё бы. Фонит, темно, евразы. Оглядели ужас — и наружу, подальше от излучения. Кому охота возиться? Вот и напридумывали про кучу мертвецов. Когда их тут всего двое.

Отец бы сказал: даже врагов надо уважать. Особенно врагов. Не ради них — ради себя. Сегодня над могилами глумишься, а завтра зверем одичалым станешь. Нет уж, сэр. Не на его посту.

Он хотел уже уйти, распорядиться, но тут луч фонаря упал на приборную доску. Не там, где раньше смотрел, а чуть в стороне от кресла со скелетом.

Пара консолей были сняты. Аккуратно отвинчены и вынуты. Не разбиты, не прострелены — сняты. Так что только пучки проводов остались.

Странность. Загадка. Пустоброд нахмурился, но додумать не успел, потому что услышал… голоса. Тихие, приглушённые.

Детские!

Пустоброд замер. Вскинул автомат. Прислушался.

Нет, не показалось. Голоса. Много. И взрослый — ровный, спокойный, объясняющий. Женщина! Слова неразборчивы, но интонация такая, будто урок ведёт.

Он сделал шаг. Ещё один. Скатился по незатопленной лестнице, осмотрелся, чувствуя, как на затылке встают дыбом волосы.

Фонарь выхватил пустой коридор — трубы, кабели, конденсат. Никого. Но голоса всё ближе. За переборкой — той, что слева. В мёртвой, матушку её, столовой!

Пустоброд влетел в проём. Вскинул автомат, повёл стволом — влево, вправо, вдоль лавок. Пусто. Те же столы, тот же сгнивший плакат на стене. Ни души.

А голоса — здесь. Вокруг. Будто стоишь в толпе, и тебя не замечают. Шарканье ног — много, с дюжину. Девчоночий шёпот. Мальчишеское хихиканье. И женский голос. Мягкий, учительский:

«…последняя подводная лодка Евразийского Союза, обнаруженная у побережья. Судьба экипажа остаётся неизвестной. Обратите внимание на сохранившиеся элементы интерьера…»

— Кто здесь?! — рявкнул Пустоброд.

Ему не ответили. Голоса двигались мимо, словно сквозь него проходили. Он метнулся вправо, ткнул стволом в угол — пусто. Качнулся влево, задел бедром стол, выругался. Обернулся, чуть не споткнувшись о лавку. А голос невозмутимо продолжал:

«…после обмена ядерными ударами Континентальные Федеративные Штаты прекратили своё существование…»

Странный акцент. Вроде английский, но неуловимо другой. Ударения не те. Говор. Всё другое.

— Стоять! Стоять, говорю!

На миг — показалось? — в луче фонаря что-то мелькнуло. Женский силуэт? Детская макушка? Тени, контуры, чёрт разберёт. Прошло сквозь него, дохнуло чем-то чистым, незнакомым — и пропало. Пустоброд едва сдержался, чтобы не пальнуть.

В висках заныло — разом, тяжело, будто клещами сжало. По пальцам побежали мурашки, кончики онемели, автомат вдруг стал далёким, чужим. И звук — звук не тот. Тесная коробка столовой отзывалась коротким, сдавленным эхом. А голоса гудели, как в большом зале, под высоким потолком. Будто стен не было. Будто он стоял в широком светлом… чём?

«…переходим к следующему экспонату. Генерал Эрик Морган, также известный как Эрик Кросс или Пустоброд…»

Тут уже нервы не выдержали. Пустоброд отшатнулся, выронил фонарь. Тот грохнул о металл, покатился, замигал. Голоса смолкли. Упала тишина.

Где-то капало. Он не сразу услышал. Пустоброд вытер лоб, перекрестился неуклюже. Подобрал трясущимися руками фонарь. Посветил.

Пусто. Пусто, конечно. А как иначе?

И нахлынула вдруг досада. Жгучая, лютая. От того, как нелепо всё. Глупо. Никчёмно.

Ползает, как жук-навозник, собирает в кучу умершее. Молится на драный флаг и намалёванные от руки вывески. А сам должен что-то понять — и не понимает.

Не понимает!

Пустоброд утёр пот. Ощерился. Показал темноте неприличный жест. Словно его мог кто-то увидеть.

Нет уж, ребята, шалите. Его страна — не экспонат. И он не экспонат. Он есть, здесь и сейчас. Это вы — призраки и глюки!

Он схватил со стола ржавый поднос и со всех сил зашвырнул им в стену. Громыхнуло, отскочило, покатилось. На душе стало полегче.

Он вылетел из столовой, подбежал к поджидающим у люка парням. Винс сидел на ящиках, Дуэйн курил.

Пустоброд махнул рукой.

— Наверх. Живо.

— А ящики?

— Верёвку давай.

Верёвку привязали к первому ящику, Дуэйн с Гарсией полезли наверх. Тянули, упираясь ногами в скобы. Пустоброд и Винс подпирали снизу, матерясь вполголоса. Ящик шёл туго, бился о стенки шахты, скрежетал по металлу. Грохот стоял — на весь залив, наверное.

Первый. Второй. Третий. На четвёртом у Гарсии сорвалась нога, он повис на одной руке, чудом удержавшись. Ящик качнулся, верёвка заскрипела. Дуэйн рявкнул что-то, перехватил. Вытянули.

Пятый. Шестой. Седьмой. Винс захрипел, привалился к переборке.

— Сэр, я больше не могу.

— Можешь. Лезь.

Вылезали по одному. Пустоброд последним — оглянулся ещё раз в темноту лестницы, посветил. Пусто. Тихо. Только капает.

Щурясь от солнца, он выбрался на рубку. Ветер ударил в лицо — живой, влажный, привычно-солёный. Дуэйн и Гарсия сидели рядом с ящиками, тяжело дыша. Винс скрутил самокрутку трясущимися руками.

Пустоброд глянул в люк, пытаясь себя перебороть. Но понял, что вниз больше не полезет.

Прости, капитан, не выйдет тебя похоронить. Оставайся на посту. И спасибо, что пытался спасти эту никчёмную планетку.

Он посмотрел вниз, на берег. На доски, уложенные поверх ила.

— Где Сэмми?

Дуэйн поднял голову, огляделся.

— Тут был. Внизу стоял, ковырялся.

— Сэмми! — позвал Пустоброд. — Эй, Сэмми!

Чайки. Плеск волн. Потрескивание ржавого металла.

— Сэмми!

Ничего. Пляж пуст. Доски на месте, следы на месте. А Сэмми — нет. Будто растворился в солёном воздухе.

— Ищите, — процедил Пустоброд.

Искали полчаса. Прочесали берег, заглянули за каждый камень, каждую сваю. Ничего. Ни следов, ни тряпья, ни крови. Был человек — и нет человека. Исчез.

Винс докурил. Сплюнул. Протянул мрачно:

— Ну и что это значит?

Пустоброд не ответил. Думал. Вскрытый кем-то тайник. Чертовщина в столовке. Сэмми. Снятые консоли.

Он не мог это объяснить. Не мог связать. Но под ложечкой заныло: нехорошо и настойчиво. Так ныло всегда, когда на горизонте сгущались тучи. А объяснения — объяснения приходили потом.

— Уходим, — глухо приказал он. — Сегодня же. Сейчас.

Он снял с пояса рацию. Вызвал Уиттакера.

— Собираемся на площади. И людей пересчитай.

Люди были на месте. Пустоброд опросил всех, внимательно. Любые детали, любая, самая мелкая мелочь. Никто ничего не видел. И Сэмми тоже как сквозь землю провалился.

— Под бассейнами смотрели?

Смотрели. Качественно. Прошлись под землёй цепочкой бывших служебных коридоров. Заглянули во все щели, выломали пару дверей. Тайников больше не было. И следов не было. А если дальше искать, то на это времени прорва уйдёт. В принципе, можно. Только вот не хотел Пустоброд задерживаться.

Про увиденное на подлодке он говорить не стал. Он и сам уже в это не особо верил. Глюки, обычные глюки. Спёртый воздух, испарения, темнота. Радиация, опять же, пусть и невысокая. По мозгам всё равно бьёт, кто бы что ни говорил.

Построились на площади. Провели ещё раз перекличку. Все живы, все на месте. Ну и ладушки.

Четвёрка фургонов, поскрипывая, тронулась в обратный путь. Дозорные ускакали вперёд, изредка докладывая по скрипучей рации. В одном из фургонов был оборудован штаб, даже радист имелся — крутил сосредоточенно колёсико радиостанции. Ничего, если не считать изредка прорывавшихся в эфир мексиканских песен. Никто на экспедицию не покушался и не следил.

Пустоброд лёг было спать, да не спалось. В голове крутилась призрачная экскурсия, хоть и зарёкся он про неё думать. «Генерал Эрик Морган». Ну глупость же, ну. Он вздыхал, ворочался, даже соломы себе под голову подложил, чтобы помягче. И от досады зубами скрипел. Что в Харбор ехал — не спалось, что теперь на обратной дороге не спится.

С этим надо что-то делать. Доконает его оседлая жизнь, вот и жира на брюхе прибавилось. Вернётся — займётся спортом. Отжимания, бег, холодная вода по утрам: в общем, всё, чем сам придумал рекрутов мучить. А то сегодня бессонница, а завтра от ожирения загнётся. Смешно, конечно, в Пустоши — и от ожирения.

Ночью привала не делали, решили не задерживаться. Ну, как решили — Пустоброд и решил. Миновали руины сожжённого Койотами Индиан-Спрингс, проехали Хамул. Остатки деревушки, дюжина уцелевших лачуг, жалась к бывшему казино. Въезд на подземную парковку забаррикадирован остовами машин, в выбитых окнах светятся огоньки. Их быстро затушили, но Пустоброд заметил. Похоже, Джеремайя убил не всех. И слава богу.

Дальше была Дульсура. Себе на уме ребята, устроились уютненько на бывшей погранзаставе у Браун-Филда. Там тебе и аэродром, и даже пожарная станция. Хорошее, в общем место, только вот на все предложения отказом отвечают. Не хотят в Штаты входить, но это пока. Возьмёт он их, не мытьём, так катаньем. Потреро тоже не сразу столицей стал.

Так и шли, по Девяносто четвёртой — не спеша, но и не задерживаясь. Дозорные вернулись, цокали себе рядом с фургонами. Дома, уже почти дома. Подвело чутьё.

Но оно не подвело.

На подъезде к Потреро он соскочил с фургона по нужде. Завернул за валун, отошёл подальше. Дело житейское, но торопиться тоже не надо. Закончив, присел и расшнуровал ботинок, чтобы вытряхнуть натирающий ногу камешек. Фургоны уже ушли вперёд, ярдов на триста. Пустоброд разогнулся и принялся догонять.

Врезали сразу, с нескольких сторон. Автоматы, дробовики. Пули прошивали борта, ржали, вздыбливаясь несчастные кони. Пустоброд упал в пыль, пополз за камень. Выхватил кольт: автомат остался в фургоне.

Пальба продолжалась. Головная пара лошадей рухнула, перекрывая дорогу. Кто-то из караванщиков свалился с козел, пополз, подгребая руками пыль. Вздрогнул от попавшей в спину пули, уткнулся в песок. В пяти минутах от дома!

Из фургонов посыпались люди — кто с оружием, кто без. Винс — он видел — нырнул под колёса, отстреливался короткими. Дуэйн залёг за мёртвой лошадью.

А с хребтов, с обеих сторон, по ним били. Не вслепую — прицельно, на поражение. В воздухе просвистело, фургон Винса взлетел на воздух. Перевернулся, рухнул тяжело, разбрасывая колёса. Задымился.

Сначала Пустоброд хотел вызвать подкрепление. Рация была в ближнем фургоне, можно попробовать, не сейчас, так когда утихнет. Но тут он увидел стрелков.

Они мелькнули на миг — перебегали от камня к камню. Оливковая, континентальная форма.

Свои!

Пустоброд взбеленился. Выцелил одного, пальнул. Промазал.

В ответ полетели пули. Он залёг за валуном, рявкнул:

— Парни, ко мне!

Парни услышали. Встрепенулись. Их осталось человек пять, включая Гарсию и Уиттакера. И их расстреливали сейчас, как в тире. Как мишени — расстреливали. Грамотно.

Четверо. Трое. Гарсия держался до последнего, умудрившись, уже раненым, шарахнуть по холму из подствольника. Судя по крикам, попал. А потом попали в него.

Твою, в бога, в душу! Это что же такое делается, а?!

Пустоброд заревел. Выскочил из-за валуна, уже ничего не соображая. Но стрелял прицельно, хорошо стрелял. Две фигурки на холме всплеснули руками и рухнули, красиво катясь по склону. Потом в плечо ткнуло, дёрнуло назад. И бок чем-то тоже ошпарило.

Пустоброд вздрогнул, осел. Упёрся левой рукой в асфальт, поднял кольт и опустил, увидев спешащего на выручку Рамона.

— Рамон…

Он недоговорил. Ботинок врезал по револьверу, отшвыривая его к обочине. В грудь упёрлось дуло автомата.

— Ты что делаешь, Рамон?..

Кто-то подошёл. Опустился на корточки. Пустоброд бешено водил глазами, пытаясь сфокусироваться.

— Надо было соглашаться, сеньор Кросс. — Губы Карлоса Сальдивара скривились в усмешке. — Дону Леандро не отказывают. Картелю тоже.

— Я… Я тебя убью. — Пустоброд перевёл взгляд. — Рамон…

— Рамон теперь работает на меня, — сказал, подходя, Гас. — И вся ваша армия — тоже. Ну, не вся, конечно. Кое-кого пришлось списать.

— Ах вы, паскуды… — Пустоброд яростно шептал, чувствуя, как из него толчками уходит кровь. — Меня… подальше… А сами… Страну… Продали…

— Да бросьте, сеньор, — поморщился он. — Ну какая страна, о чём вы? Страна — это вы. А теперь — я. И Карлос. Картель бы всё равно взял своё. А вы договариваться не хотели.

— Иуда, — выдохнул Пустоброд в лицо Рамону. — Сколько тебе… заплатили?

— Не так уж и много, — хихикнул Карлос. — Просто Рамон — разумный человек. И Америку, кстати, ой как не любит.

— Вы уж простите, что так вышло, — Гас поднялся, отряхнулся спокойно. — Бизнес, ничего личного. Кончай его, Рамон.

— Нет уж, — прошипел мстительно Карлос. — Пусть сам сдохнет. Медленно. Он меня выгнал, одного, в Пустошь. А я говорил, что вернусь, гринго.

— Ну зачем это? — раздражённо пробормотал Гас. — Впрочем, если тебе это так важно…

Карлос всем видом давал понять, что да — важно. Гас вздохнул.

— Хорошо. Оставим его здесь. Пошли, Рамон. Надо собрать оружие.

Пустоброд дёрнулся было им вслед. Потом откинулся назад, выдохнул. В голове приятно звенело, тело словно растворялось в пространстве. Отмучился. Жаль, конечно, что так. Но отмучился.

Он закрыл глаза, проваливаясь в темноту. «Генерал Эрик Морган».

И всё-таки это был глюк.

Часть III

Часть III

Глава 13

Глава 13 — По капле

Голоса. Голоса? Они звучали повсюду, мужские и женские. Подлодка. Он снова был там, в тёмной фонящей столовой с драным плакатом. Вокруг капало. Грудь сдавило. И становилось всё теснее. Словно в ад попал.

В ад… А может, и правда в ад? За Дейла Калхуна, за сожжённых на мосту Койотов. За кучу других грешков, помельче и побудничнее. Что если ад — это подлодка? И он отныне обречён скитаться там вечно?

Что тогда?

Он не верил в ад. И в бога не верил. Но если бог есть? И судит, как раньше, невзирая на смягчающие, в виде разнесённой в хлам цивилизации, обстоятельства?

От этой мысли стало жутко. Страшно стало, до икоты. Он попытался пошевелить рукой, но не смог, словно обмотали его плёнкой или коконом. И становилось всё теснее, и кто-то говорил, говорил, не затыкаясь.

«Генерал Эрик Морган, также известный как…»

Кто?

Он не помнил имени. Не сразу вспомнил. А когда вспомнил, рассмеялся: утробно, булькающе, хрипло. Какой, к чёрту, бог? Какая подлодка? И если он в аду, то почему один? Толпы тут должны быть, мегаполисы, небоскрёбы. Ещё до войны душами забитые, а уж после…

Не Христос он, чтоб все грехи на себя брать. Отказывается. Так и передайте наверх, слышите? Так и запишите в своих книгах. И если его — в ад, то и всех остальных тоже. Иначе он не согласен. И вердикт этот не признаёт.

Напрягаясь изо всех сил, он вдохнул — тяжко, со всхлипом. Плёнка исчезла. Подлодка растворилась. Сквозь ресницы забрезжил мутный свет. А в бок — в бок вгрызлась боль.

Свет. Ровный, чуть дрожащий. За мутноватым стеклом. Керосинка? Она, родимая.

Потолок над ним низкий, словно в нише лежит. Не доски — брезент, внахлёст поверх жести, проконопачен по швам тряпьём. На проволочном крюке покачивается лампа. Тень ходит по брезенту — туда-сюда.

Пахнет травами. Густо, смолисто. Полынь, мята и ещё — горькое, незнакомое. И всё же очень знакомое.

Агнес?

Он повернул голову — и мир поплыл. Стены — не стены. Камни сверху замазаны глиной, местами она отвалилась, виден щебень. Напротив — полка до самого потолка: ряды банок, склянок, пучков. На бумажках — крупный, угловатый почерк. Знакомый почерк. Старухин.

Пол земляной, укрыт циновкой. Лежанка из скрипучих досок. Под головой подушка из тряпья, на табурете — миска и тряпка. От тряпки сладковато пахнет полынью.

Агнес… Но Агнес же умерла.

Он попытался сглотнуть. Поморщился. Во рту было сухо, как в пустыне.

Пустоброд потянулся к миске — и охнул. Плечо прострелила боль, такая, что перед глазами заискрилось. Правая рука слушалась плохо.

В углу кто-то шевельнулся, скрипнула лавка. Пустоброд вскинулся.

— Лежите.

Женщина. В полумраке он не сразу её узнал.

Мария. Мать Лили.

Она подошла, помогла приподняться. Поднесла к губам кружку — другую, не ту, что в миске. Он глотнул — жадно, чуть не захлёбываясь. Вода потекла за ворот рубахи. Чужой рубахи, грубой, в масляных пятнах.

— Медленно, — сказала Мария. — Иначе вырвет.

Он кивнул. Глотнул ещё. Лёг обратно — осторожно, морщась.

Тело слушалось плохо. Но слушалось, как и рука. Ноги тоже чувствуются. Пустоброд попробовал пошевелить пальцами.

— Где я? — Он едва смог разлепить губы.

Мария убрала кружку. Посмотрела — прямо, без улыбки.

— На Дамбе. Где же ещё.

Конечно, на Дамбе. А всё равно — будто под рёбра пнули.

— Сколько?

— Одиннадцать дней.

Одиннадцать.

Гас. Карлос. Рамон. Одиннадцать дней им точно хватило, чтобы закончить начатое.

— Меня искали? Меня могут искать.

Мария покачала головой. Улыбнулась.

— Вы теперь под нашей защитой. Не бойтесь.

Пустоброд закрыл глаза. Когда открыл — Марии уже не было. Только мешковина у входа чуть колыхалась.

Он проспал. И этот день, и весь следующий. Подлодка больше не снилась. Ничего не снилось.

Когда не спал, он пытался думать. Оценивать. Планировать не пытался, тут бы разобраться с тем, что есть.

Что у него есть? Немного. Жизнь есть. Ноющий бок. Чужая одежда, да слушающиеся, вроде, руки и ноги.

А чего не было — так это оружия.

Ни кольта. Ни ножа. Ни лазерника. Даже ботинок — и тех не увидел. Босиком, значит, босиком. Понятненько.

Он попытался сесть — резко, рывком. Плечо вспыхнуло, бок отозвался. Перед глазами поплыли жёлтые круги. Он сполз обратно на подушку, тяжело дыша.

Так. Не торопиться. Поменьше делать, побольше думать.

Хотя о чём думать? Страны у него нет. Армии, гарнизонов тоже. И нет больше штаба. Печати с орлом и звёздами. Коня — и того небось Гас забрал.

Всё забрал, паскуда. Всё. Даже Рамона.

И теперь через Штаты на север пойдёт наркота. Как и раньше, через Энсенаду. В тех самых закрытых контейнерах, что возили по всей Америке «федералы». Один из столпов процветания Харбора. А Нейтан просто не задавал вопросов.

Дону Леандро не отказывают. Дон Леандро своего добился. Пустоброд отказался? Он нашёл других, посговорчивее. Гаса нашёл, через Карлоса. И оказалось, что у них гораздо больше общего, чем у Пустоброда с Рамоном. «Америка». «Департамент шерифа». Генерал, мать его, Эрик Морган. Прохлопавший заговорщиков у себя под носом.

Мелисса пришла вечером, вместе с Флинтом и Марией. Флинт встал в дверях, оттопыривая большими пальцами ремень. Словно сторожил, словно Пустоброд сбежать куда-то мог. Смешно.

Мария ничего не сказала, лишь хлопотала вокруг, опустив глаза. Дала выпить горького. Взбила подушку, поменяла одеяло.

— Как Лили? — тихо спросил Пустоброд. — Джеймс?

— Всё хорошо, не беспокойтесь. Я, пожалуй, пойду?

Последнее она сказала Мелиссе. Так кивнула, посторонилась. И Флинт посторонился, дав Марии выйти.

— Вас оставить? — спросил он.

— Пожалуйста, — кивнула рыжая.

— Не надо, — просипел Пустоброд.

Но Флинт, конечно, не послушал — ушёл.

— Ну давай. — Пустоброд поднялся на локтях, лёг кое-как повыше. — Пляши на костях. Ты же этого хотела?

Мелисса грустно усмехнулась. Присела на старый деревянный табурет.

— Чего я хотела? Чтобы тебя подстрелили? Ты правда решил, что мне от этого легче?

— Ещё бы не легче. Вас со дня на день присоединить собирались. Может, и сейчас собираются, не знаю. Но теперь у них других дел хватает. А я бы точно за вас взялся.

Мелисса пожала плечами.

— Хорошо. Взялся бы — и взялся. Лучше скажи, как себя чувствуешь. Эрик.

— Прекрасно чувствую, — огрызнулся Пустоброд. — Давно так хорошо не было. Съездил в Харбор, облучился, затем схлопотал пулю и лишился всего. Всё, что строил — всё к чертям. А твой день как прошёл?

— Сначала плохо, потом лучше, — очень тихо ответила рыжая. — Когда узнала, что ты на поправку идёшь.

Она изменилась. Повзрослела, что ли. Раньше была огнём: вспыхивала, чуть что, отношения выясняла. А сейчас — как вода журчала. Ручеёк. Спокойно, неторопливо. И спорить с ней не хотелось. Несмотря на всю злость и досаду.

— Как вы меня нашли? — перевёл тему Пустоброд. — Откуда узнали?

— Ты всё равно не поверишь.

— Так, а вот это уже интересно. Выкладывай.

— Когда всё случилось, мы ни сном, ни духом. А потом к нам пришёл… человек.

— Что за человек? — Он почувствовал, как холодеет.

— Бомж. Грязный, тощий, в тряпье. Несёт так, что глаза режет. И шепелявый — рот откроет, а там половины зубов нет.

Пустоброд замер.

— Сэмми?

Предчувствие не подвело: Мелисса кивнула.

— Сказал, за валуном на шоссе человек лежит. «Живой, но ненадолго. Забирайте». Сэмми, говорит, видел. Сэмми знает. Так про себя и говорил чудно. Но самое странное знаешь, что? Он не просто так пришёл. Он ко мне пришёл. Так и сказал: «К Мелиссе проводите». Будто знал меня. Понимаешь?

— И вы ему поверили?

— Сначала нет. Флинт вообще гнать хотел — решил, что попрошайка. Я попросила накормить сперва. А он есть не стал. Сказал: «Сэмми потом. Сэмми ждать не может».

— И ушёл?

— Ушёл.

— В какую сторону?

— На запад, по тропе. Я проводила до ворот. И всё. Как и не было.

— Не нагоняли?

— Нагоняли. Потом. Флинт пошёл, Терри с собой прихватил. Два дня прочёсывали тропу, до Дульсуры и обратно. Ничего. Ни костра, ни следов. Как сквозь землю провалился.

— Мелисса.

— Да.

— Если придёт ещё раз — не гоните. И не отпускайте. Накормить, напоить, а сами бегом за мной.

— За тобой, Эрик? Ты сейчас до двери не дойдёшь.

Он усмехнулся. Криво.

— Дойду. Дайте срок.

Мелисса не ответила. Поднялась, оправила платье. У мешковины задержалась, обернулась.

— Спи. Завтра поговорим.

Пустоброд остался в полумраке, с керосинкой над головой. И долго не мог уснуть — всё думал и прислушивался к звукам на улице.

Получается, «Шэмми» его спас. Но как? Плёлся за караваном, пока не увидел перестрелку? Допустим. С трудом, но допустим. Но откуда он знал, к кому идти за помощью? Про Мелиссу — откуда знал?

В этой истории не сходилось ничего. Вот просто — ни-че-го. В конце концов Пустоброд устал думать. Физически устал. Тело ныло, веки стали слипаться.

Он провалился в сон — приятный, тягучий. И последнее, что подумал — про платье Мелиссы.

Красивое платье.

Чистое.

Выстиранное.

Не просто так надетое. Ой, не просто.

***

Он провалялся в койке ещё несколько дней. Мог бы встать раньше, но не хотел: лежал, прислушивался к лаю собак и визгу детей, игравших неподалёку.

На самом деле он не знал, что делать дальше. Страны больше нет. Будущего — тоже. Дамба в опасности, надо уходить. Но в том-то и штука, что уходить некуда. После той, новой жизни, не знал Пустоброд, куда дальше идти. Да и не мог. Словно пуповиной к этой земле прирос.

И всё же он решился. Потому что, если подумать, единственный это вариант. Оставаться на Дамбе — безумие. Идти войной на Гаса — ещё безумнее. Можно, конечно, не высовываться, но Гас — он ведь рано или поздно придёт. Поэтому уходить. Хоть на восток, хоть на север, хоть к чёрту на рога. Собрать одежду, оружие — и вперёд. И быстро, без слёз и прощаний. Как ушёл тогда. Только в этот раз никакой Бо его не остановит.

Он встал пошатываясь. Поискал взглядом одежду. Ничего. Только в углу стоял сундук.

Сундук. Пустоброд подошёл к нему, опустился, а точнее рухнул на пол. Откинул крышку. Чутьё не подвело, его одежда была там, постиранная и заштопанная. Плащ. Штаны. Ботинки.

И даже револьвер. Родной Кольт «Анаконда» сорок пятого калибра. Почему не забрали? Побрезговали? Едва ли. Скорее, не нужен он ни Гасу, ни Рамону. Патроны специфические, найти можно, но непросто. Пустоброд знал — где, они — вряд ли. Барабан на шесть патронов, перезаряжать надо уметь. Стрелять — тоже учиться придётся. Пустоброд с детства и учился, отец натаскивал. И хоть револьвер, в отличие от лазерника, не завещал, забрал он его всё равно, когда уходил. Плевать он хотел на Джеремайю. Тот один чёрт бы продал или выкинул.

Руки тряслись, в голове помутнело. Но Пустоброд не сдавался, продолжая упорно собираться. Натянул кое-как штаны, накинул плащ, пристегнул кобуру. Часы отцовские надел: хорошо, Рамон не позарился. Фляги нет, плохо — рюкзак остался в фургоне. Лазерник тоже там. Ну и чёрт с ним.

Пустошь учит: надо уметь отпускать. Пришло, ушло — не цепляйся, иначе пропадёшь. Это и вещей касается, и людей, и даже собственной шкуры. Сегодня ты здоров и жизнерадостен, а завтра, нахватавшись «зивертов», блюешь кровью и ждёшь не дождёшься старухи с косой, что от мучений избавит. Поэтому — не держись. Не вспоминай. И не смотри назад. Спасибо, как говорится, этому дому…

— Уходишь?

От неожиданности он пошатнулся и чуть не рухнул на пол, едва успев упереться рукой в утрамбованную землю. Он оглянулся, встал, всё так же пошатываясь. Мелисса стояла в проходе, скрестив на груди руки и чуть склонив голову набок. И смотрела — не грустно, не осуждая. Задумчиво.

— Ухожу.

Врать он не стал. Зачем, собственно? Ничего такого он не делает, никому и ничем не обязан. В одном могли упрекнуть — спасли, мол, а ты…

Но упрёков не последовало. Вместо этого Мелисса подошла и аккуратно поправила криво сидевший плащ.

— У тебя рубашка выпросталась.

Пустоброд заправил рубаху в штаны, стараясь не дышать. В Пустоши пахнут невкусно, что женщины, что мужчины. Болезнью пахнут. Бедой. Немытым телом. А Мелисса благоухала чем-то травяным, и от этого ещё больше кружилась голова, и лезло в неё всякое непотребное.

Мелисса критически его осмотрела, смахнула с плеча пылинку. Кивнула.

— Вот теперь нормально.

— Я ведь всё равно уйду, — тихо, но упрямо процедил Пустоброд.

Мелисса пожала плечами.

— Знаю. Тебя никто не держит. Как по мне, ты пока не в форме. Но дело твоё. Можем собрать еды. Бесплатно. Можем подбросить. Тебе куда?

— Никуда. Неважно. Бывайте.

Он шагнул к двери, проклиная всё на свете. Себя — за упрямство. Мелиссу — за то, что не вовремя свалилась на голову. Или вовремя? Это как посмотреть. Чутьё подсказывало, что не просто так она здесь оказалась. Хотя какое ему, к дьяволу, дело?

— Постой.

Пустоброд замер в проёме, уже откинув мешковину. Вечер. А он думал, что день.

— Я же сказал: уйду всё равно.

— А я сказала, что не держу, — спокойно ответила девушка. — Просто хотела проводить. Позволишь?

— Валяй.

Прозвучало грубо, но Мелисса не обиделась. Подошла, взяла под локоть, чтобы поддержать. Вроде невысокая, а держит крепко. Прямо даже опереться слегка можно.

Но гордость не позволила опираться. Пустоброд отдёрнул руку, процедил:

— Я сам.

Мелисса спорить не стала — просто тихо пошла рядом. Приятный запах всё так же дразнил. Но Пустоброд держался.

Он бросил на девчонку быстрый взгляд, вновь удивившись произошедшей метаморфозе. Спросил, нехотя, уже жалея:

— Ты какая-то другая.

— Угу.

Она даже не посмотрела, глядела себе под ноги. Пустоброд поморщился. Потёр бок. Остановился.

— Что случилось? — тихо спросил он. — Я имею в виду, с тобой.

— Ничего, — так же тихо ответила рыжая. — Хотя, наверное, ты имеешь в виду Агнес.

— Агнес?

— Агнес многому научила. Пока жива была.

— Это чему же?

— Терпению. Принятию. По капле надо, по чуть-чуть. Словами не объяснить.

Он хотел ответить. Да не успел. Сделав шаг, Мелисса крепко поцеловала его в небритую щёку.

Пустоброд отступил. Вытер щёку ладонью. Нахмурился.

— Ты чего?

— Не уходи. Останься на пару дней, — с тревогой сказала рыжая. — Не пойми неправильно, но… Тебе же плохо. Куда ты так пойдёшь?

— Что ты привязалась? — рявкнул Пустоброд. — Чего прицепилась? Не пара мы, не семья. Никогда ей не будем. Я тогда тебя спас потому, что иначе не мог. И забудь уже это. Проехали!

Он специально это делал. Холодно, с расчётом. Ради неё, между прочим, тоже. Надо поставить перед расставанием точку. И он говорил, продолжая бить в самое больное.

— Ты думаешь, я бы тебя пожалел? Дамбу вашу — пожалел бы? Чёрта с два. Если бы Гас меня не продал, быть вам сейчас под нами. А дружкам твоим у Монтойи на ранчо за три цента вкалывать. И бога благодарить, что не грохнули. За всякие милые шалости вроде комитета.

Мелисса молча выслушала тираду. Её глаза заблестели.

— А тебе не кажется, что всё это не случайно? — только и сказала она.

— Что — не случайно?

Рыжая помолчала. Приобняла себя за плечи.

— Жизнь твоя. Судьба. Я тебя тогда, у Бо, псом обозвала. А сейчас думаю — нет, не пёс ты. Койот. Не рейдер, а самый обычный, пустынный. Всю жизнь один. Никому не веришь. И не веришь, что по-другому может быть. Потому всё так и складывается. Потому построить ничего и не можешь. Всё у тебя рассыпается, рушится. Потому что не умеешь. Не хочешь. Людям поверить — не хочешь.

— Людям? — ощерился Пустоброд. — Это каким? Гасу Монтойе?

— Мне. Марии. Джеймсу. Дамбе. Не все кругом подонки, Эрик. А ты, если принять это не можешь — чем лучше?

Пустоброд открыл рот. Да так и захлопнул. Махнул рукой, отвернулся и зашагал по тропе — вверх по склону.

Он не поворачивался, нет, сэр. В груди и так всё кипело.

Койот: обычный, пустынный, четвероногий. Он — койот. Ну и что же?

Поверить? Дура ты набитая. Поверить… Рамону Пустоброд верил. Людям своим — тем, что в Потреро остались. И чем кончилось? Чем?

Он фыркнул, от злости даже быстрее зашагав. В Пустоши верить — себя не уважать. И не беречь. Поелику скушают за милую душу, только хруст стоять будет. Люди — не койоты. Люди страшнее койотов. Страшнее болячек, страшнее мутантов, которых никто никогда не видел, но все знают, что они есть. Люди спалили мир боеголовками, а потом кинулись убивать и резать. Клерки, строители, школьные учителя… Ещё не одичавшие, ещё вполне себе вменяемые. Творили такое, что не снилось никакому животному.

Был один случай. Давно, на руинах Альбукерке в Нью-Мексико. Сейчас там никого, тогда ещё жили. Банда старшеклассников под руководством тренера, одни из первых рейдеров. Тогда и слова-то такого не знали. Уже после узнали.

До отца дошли слухи: жуткие, отчаянные. Он потемнел лицом, приказал собирать экспедицию. Его с собой отец не взял. И когда вернулся, лишь отмалчивался. Уже много лет спустя рассказал — такое, что кровь в жилах… Рассказал, что творится с людьми, которые забывают, что они люди. И заранее выписывают себе индульгенцию, чтобы выжить, а потом… Потом остаётся только пристрелить их, как бешеных собак, да перевешать на столбах, в назидание остальным. Правда, Альбукерке это не спасло. И Койотов не спасло. Но до того, что творилось в Альбукерке даже Джеремайя не докатился.

Он сплюнул в пыль. Остановился, чтобы перевести дыхание. Койот пустынный? Ну и прекрасно. По крайней мере, не жертва, что сидит и ждёт покорно участи. Кольт с собой, в карманах завалялось немного мелочи. Не пропадёт. Не сгинет. Бывало и похуже.

Усталость. Навалилась — свинцовая, тяжёлая. Но нельзя сдаваться, нельзя оставаться здесь. Он уйдёт, прямо сейчас. Исчезнет, пересидит. Дамбу, Джеремайю, новые, теперь уже не его, нарко-Штаты. Залечь на дно, пока жар не спадёт. А там его забудут. Кому он, правда, сдался?

Поднявшись ещё немного, он с удивлением остановился. Вокруг, на плато стояли дома и домики. Часть построены заново, часть явно перенесены снизу. Людей, правда, не видно. Интересно, куда подевались?

Пустоброд осмотрелся повнимательнее. Пару домов он узнал, их как раз тогда разбирали, когда он на коне гарцевал. На коне… Дур-рак. А Гас в это время плёл заговор, за его спиной сговариваясь с Рамоном. Впрочем, чёрт с ним, с Гасом. Зачем они переносят дома наверх?

И тут до него дошло, зачем. Прямо вот озарило. Пустоброд выматерился. Плюнул ещё раз.

Идиоты. Ну форменные же идиоты!

И главное, вокруг — ни души, только собака побрёхивает. Уже не Гэрин ли пёс? Да, видать, его. Ну точно его, вон и хибара, а заборчик теперь чисто символический. Впрочем, это ничего не меняет. Один хрен — слабоумные.

Давно он так не злился, как сейчас. Что ж ты будешь делать — сначала Бо, теперь эти… И тянуло одновременно — вперёд и назад. Ну не его это проблема, не его!

И всё же он повернул.

Спустился, задыхаясь, по тропинке, прислушиваясь к колотящемуся сердцу. Сейчас он найдёт рыжую. Скажет ей пару ласковых. Дура. Как есть — дура. Это ж надо было такое удумать!

Мелиссы как назло нигде не было. И вообще никого не было. Лишь стрекочут цикады да журчит в грязном русле мутноватый ручеёк. Вымерли они все, что ли? Куда подевались?

Чутьё подсказало идти к луже. Он и пошёл, старательно обходя грязюку. Шёл — и ругался. Матерился, сжимая кулаки. Он скажет своё — и уйдёт к чертям. Пусть дальше выгребают сами.

Вдали послышались голоса. Точнее, голос — кто-то говорил. Пустоброд понял, что не ошибся. Прибавил ходу. И вылетел прямо на собрание.

Да, собрание, по-другому и не скажешь. Сидят на брёвнах, у большого костра. Толкуют о чём-то. Точнее, не они толкуют. Они слушают. А толкует какой-то мужик в замызганном рабочем комбинезоне.

Пустоброд остановился. Прислушался. Он не боялся, что его увидят. В спустившихся сумерках видно было плохо.

— …шток целый, — говорил мужик. — Резьба держит. Я вчера наверх лазил, проверял. Если крутить — пойдёт. Створка опустится, сядет на ложе. Если не повело, конечно. А по виду — не повело. Сухо там.

— А штырь? — спросил кто-то.

— Штырь — да. Вбили на совесть. Через маховик в шток, насквозь. Сидит намертво, заржавел. Но вынимать — снаружи, из маховика. Шток не повредить — это главное. День-два, если с толком.

В круге зашелестели голоса. Спокойно — не спорили, уточняли.

— Сколько воды-то наберётся?

— К осени — не знаю. К весне будет. Родники бьют, ручьи идут. Чаша большая, дно держит. Будет вода. Главное, дома успеть перенести. Но мы вроде успеваем.

Пустоброд заиграл желваками.

«Штырь». «К весне будет».

— Со вторника начинаем, — сказал мужик. — Сменами, по двое. И с домами продолжаем, на левый склон, по списку.

В ответ: гомон, согласный.

Пустоброд смотрел на это, и в груди у него горело.

Они что, серьёзно?

Серьёзно. По лицам же видно.

— Спасибо, Диего.

Мелисса поднялась с бревна, улыбнулась. Повернулась к остальным.

— Хотела добавить, что по инструментам всё закрыли. Деньги собрали, всё, что надо, купили. Трос из Кампо — обещают к понедельнику, Хуан съездит и заберёт. Отчёт тоже будет в понедельник, Иветт повесит на доске объявлений. Спасибо, Иветт, я знаю, что это нелегко.

Иветт? Это та, что устроила тогда у лужи скандал? Ну точно — сидит, кивает важно. Карга старая.

— Иветт, если что — Терри вызвался помочь, — продолжала Мелисса. — Считать и писать он пока не умеет, но может подсобить по хозяйству. Спасибо, Терри. Ты нас всех очень выручаешь.

А вон и этот, водовоз чумазый. Привстал аж, лыбу давит. Благостно-то как. Благостно, ёлы-палы!

— Вопросы? — Рыжая улыбнулась, обвела народ взглядом. Тут-то Пустоброд и вмешался. Тут-то и вышел.

— Есть один. — Он шагнул вперёд, в свет от костра. — Если позволите.

Рыжая замешкалась, народ принялся оборачиваться. Загомонил.

Пустоброда шатнуло, ноги ослабели, лоб взмок. Кончился адреналин. Но сдаваться он не собирался.

— Скажите, мисс, что вы планируете делать во-он с ними? — Он указал пальцем на восточный склон, где светилась электрическими огоньками ферма Бо. — И если уж на то пошло, что планируете делать с Континентальными Штатами, ныне захваченными наркокартелем и могущими наложить лапу на ваше хозяйство?

— Припёрся, — буркнул кто-то. — Президент недоделанный.

— Генерал, — поправил Пустоброд. — Если уж мы о титулах.

— Чего тебе надо? — поднялся с места Флинт. — Подлечили — так и вали. Никто не держит.

— Мне что надо? — Пустоброд усмехнулся. — Это что вам надо, я спрашиваю? Дамбу хотите наполнить? Зачем? Вас, идиотов, не трогали, только потому что вы на хрен никому не нужны. Были.

Народ нехорошо загудел. Терри вскочил. Флинт набычился.

— Вы бы, сэр, за языком следили. Сами же тогда сказали. Когда драку здесь устроили.

— А ты что, шерифом заделался? — Пустоброда несло, отчасти от слабости. — Давно ли в рейдерах ходил? А, сэр?

Флинт побледнел. Шагнул к Пустоброду, которого от вечности отделял сейчас один хороший удар.

— Я тебе говорю — вали.

Но тут в дело вмешалась Мелисса.

— Флинт, не надо. — Она шагнула между ними, предостерегающе подняв руку. — Человек нездоров. Ему нужно лечь.

— Мне? Лечь? — расхохотался Пустоброд, хотя ноги уже правда не держали. — Это вас всех скоро положат. Если не уймётесь.

В боку вдруг засаднило — резко, тянуще. Он провёл по рубахе ладонью, поднёс к глазам, поморгал.

Кровь. Липкая, густая. Похоже, шов разошёлся.

— Чёрт. — Он удивлённо посмотрел на Мелиссу. — Какого чёрта, ребята?

Он хотел что-то добавить, но вышло неразборчиво. А потом коленки подогнулись, и Пустоброд принялся заваливаться на песок.

***

Он пришёл в себя на знакомой лежанке. Снаружи дул тёплый ветерок, мешковина чуть колыхалась. Орали кошки — громко, противно, словно гвоздём по стеклу. Но сейчас это не бесило. Сил не было беситься.

Вспомнив вчерашнее, Пустоброд замычал и попытался встать. Не вышло: сердце заколотилось, он рухнул обратно как подкошенный и хрипло задышал, закатив глаза. Кажется, он ненадолго вырубился, придя в себя от влажных прикосновений.

Встревоженная Мария обтирала его лоб влажной тряпкой. Рядом стояла Лили. И Джеймс. И Мелисса.

— Как ты? — спросила рыжая.

— Лучше всех. Когда выписываюсь?

— Вы с ума сошли? — Мария промокнула тряпку в тазике, глянула — серьёзно, озабоченно. — Зачем вы пытались уйти? Вы же могли умереть.

— На кой чёрт я вам сдался? — хрипло закашлялся Пустоброд. — Я враг. Меня гнать надо, а не лечить.

— Вы, прежде всего, — человек, — строго заметила Мария. — И мой пациент. И я запрещаю без моего ведома куда бы то ни было уходить, понятно?

Пустоброд заперхал — до того комично это прозвучало. Но Марии было не до смеха, и он заткнулся.

— Ну хоть ты им скажи, — обратился он к Джеймсу. — Меня могут искать. Чтобы добить. Придут сюда, узнают про ваш план с задвижкой. И понесётся.

Лили подошла к нему, тихо погладила по голове. Пустоброд опешил, глянул растерянно. Девчонка сконфузилась, улыбнулась и выбежала на улицу.

— Ты не злись на неё, — сказал бывший капитан. — Очень, понимаешь, к тебе привязалась. Скучала.

Он вздохнул, сложил руки на толстом животе.

— Тут, видишь, какое дело — мы про задвижку вместе решили. Так что как я им скажу? Если и сам не против был?

— Да что ж вы за остолопы, — жалобно протянул Пустоброд. — На чёрта вам это сдалось? Водой торговать? Так не дадут же.

— Водой торговать не будем, — твёрдо сказала Мелисса. — Она всем принадлежит. Не нам.

В этот раз платья не было. Вместо него был джинсовый комбинезон, как у Диего. Рыжие волосы стянуты в пучок, лицо — строгое, сосредоточенное. Боевое.

— То есть раздадите всё? — Пустоброд не верил своим ушам. — Вот так возьмёте — и раздадите?

— Всё не раздадим, — покачала головой Мелисса. — А излишки — почему нет? Мы хотим разбить поля, отвести воду на полив. Руки рабочие есть, да и люди приходят. Иные бегут. Вот батраки ваши, к примеру.

Не выдержала-таки. Уязвила. Но Пустоброд реагировать не стал, не до того.

— То есть излишки всё же раздадите?

— Посчитаем, посмотрим. — Мелисса пожала плечами. — Кто сможет, будет немного платить, чтобы покрыть наши расходы. А у кого денег нет — тому бесплатно.

— Ну вы даёте, мисс. — Несмотря на слабость, Пустоброд злорадно ухмыльнулся. — Да любой скажет, что денег нет. А потом вёдрами брать будет, чтобы продавать на ближайшем перекрёстке. Больным продавать, нищим, калекам — втридорога. Вы что, не знаете, какие в Пустоши люди?

— Знаем, — сухо сказала Мелисса. — И будем с этим бороться в меру сил. А ты что предлагаешь? Самим стать такими? Драть втридорога со всех без разбору?

— Я хотел сказать…

Рыжая перебила:

— Ты сказал ровно то, что думал. То, о чём такие, как ты, мечтают. Всё продавать, всех подмять, заставить. Все вы одинаковые. И думаете одинаково.

От неожиданной отповеди Пустоброд опешил. Перевёл взгляд на Марию, словно помощи искал.

Не дождался.

— Мы, пожалуй, пойдём. — Дёрнув мужа за рукав, Мария потащила его за дверь. — Вы тут пока поговорите, да?

«Поговорите». Хорош разговор…

— Ты вчера пришёл, устроил скандал, — чеканила Мелисса. — Оскорбил, обозвал Флинта — за что? Никаких караванов он не грабил, наоборот — сам был караванщиком. А рейдеры у него брата убили. Так что тебе очень повезло, что он сдержался.

— Да плевать мне на твоего Флинта, — рявкнул Пустоброд. — И на посёлок ваш плевать, живите, как хотите. Когда вас придут убивать, — а они придут, — я буду далеко. И криков ваших не услышу. И никто не услышит, особенно те, кому ты водичку раздаривать планируешь!

— А это не ваше дело, мистер Кросс, — холодно ответила Мелисса. — Подлечитесь и можете уходить на все четыре стороны. Но я хочу вас предупредить: люди дальнейших выходок не потерпят. Так что держите себя в руках, если не хотите отправиться в карцер или просто получить по морде.

От злости и досады Пустоброда перекосило.

— Идиотка. Неужели не понимаешь, что нельзя в Пустоши по-другому? Что здесь добреньких не прощают, что их здесь жрут с потрохами? И потом, ты думаешь, Гас простит эту выходку? Будет стоять и смотреть, как вы переманиваете людей, как подрываете рынок? Они придут, понимаешь? Придут. И те же, кому ты хочешь помогать, вас первыми и заложат!

На «идиотку» Мелисса не отреагировала. Лишь вздохнула и немного сникла. Устала, понял Пустоброд. Да так, что еле на ногах держится.

— Слушай, извини…

Но девчонка упрямо мотнула головой.

— Пусть я идиотка. Пусть ничего не понимаю в жизни. Только я тебе одно скажу, Эрик. Даже если нет больше в Пустоши людей, даже если кругом одни уроды, мы так жить не хотим и не будем. Нельзя так жить, понимаешь? Вот ты попробовал, и чем закончилось?

Упрёк достиг цели. Пустоброд вскинулся.

— Меня предали, ясно? Если бы не Гас…

— То был бы другой Гас, вот и всё. Такой, как Монтойя, всегда найдётся. Если условия создать.

— Я отстраивал страну…

— А зачем?

Пустоброд опешил.

— В смысле — зачем? Чтобы жить по-человечески. Чтобы как всё раньше, до Войны этой проклятой.

— До Войны… — эхом отозвалась Мелисса. — До Войны много чего было. Одним — всё, другим ничего. Одни в Бункерах спаслись, а другие сгорели.

— Это ты на что намекаешь? На отца моего? — Пустоброд разозлился. — Может, на меня? Может, лучше, чтобы и я сгорел?

— Прости. Я не подумала. — Мелисса провела ладонью по лбу, опустилась на табурет. — Конечно, ты не виноват. И отец твой тоже. Но только вот… Агнес много чего перед смертью вспоминала. А потом батраки твои с ранчо сбежали. Порассказывали, и прямо один в один. Безработица, банки. Долги. Всё, как тогда. И Гас твой — такой же, как те. Ты страну создавал, а принадлежала она — кому?

— Народу. — Пустоброд снова закашлялся. — Континентальных Федеративных Штатов!

Мелисса грустно улыбнулась.

— Народу? А народ — это кто? Батраки или Монтойя с Карлосом? Пока ты Америку строил, они всё скупили. И предали тебя, скинули. Потому что ты по их правилам играть не хотел.

— Говоришь как красные. Один в один.

— Красный, зелёный — какая разница? Рэй бы обиделся. А я, с тех пор как здесь очутилась, знаешь, что, поняла? Не во флагах дело. Не в гимнах. Главное в том, кому страна принадлежит. Твоя Америка принадлежит Гасу. А Дамба принадлежит всем.

— А когда моя Америка придёт за Дамбой, тогда что?

— Будем сражаться, — спокойно ответила Мелисса. — Благо есть, чем. Вы были в Харборе, мы тоже. И нашли кое-что, спасибо Джеймсу.

Так вот кто вскрыл тайник! Что ж, одной тайной меньше.

— А подлодку вы видели? — Он вперился в Мелиссу тяжёлым взглядом. — Класс «Торнадо», триста боеголовок. Это красные твои сделали. Это из-за них мы сейчас в дерьме по уши. Ты говоришь — какая разница? А в том и разница, что они напали первыми. На нас напали, понимаешь? На страну, которую Рэй с моим отцом защищали. И у них всё так, как у тебя было. Как ни крути — было! Всё общее, всё поровну. И нас они ненавидели, люто. И боялись. Свободы боялись, нашего образа жизни. Того, что один может быть богаче другого. Что у нас Президент, а не генсек, свинцовым задом к стулу приросший. Много чего они боялись, и знали, что мы победим. Иначе не развязали бы Войну из-за поганого островка.

Он говорил — и узнавал слова отца. «Образ жизни». Что-то старое, забытое. С футболом, то бишь «соккером» и ледяной бутылкой «Колы», которую он пил-то раз в жизни и на всю жизнь запомнил.

— Я не знаю, что было тогда, — спокойно ответила Мелисса. — Я знаю, что есть сейчас. А ещё… Мне почему-то кажется, что Агнес была права. Что Война с красными и твои батраки — это всё одно целое, как цепочка. Сегодня ты, завтра гасы, а послезавтра Три дня. Так может, не только в острове дело?

— Убирайся, — еле сдерживаясь, процедил Пустоброд. — И не смей сюда больше соваться, ясно? Я подлечусь и уйду, займёт пару дней. Денег у меня нет, буду должен. Но верну — и за постой, и за лечение. Можешь не волноваться.

— Я не волнуюсь, — покачала головой Мелисса. — Уверена, что ты человек чести. Хочешь уходить — иди, мы не держим. Только если желаешь расплатиться, то лучше отработай. Это моё условие.

— Хорошая попытка, но нет. Придётся взять деньгами.

— А я не приму, — сказала вдруг Мелисса. — Дамба — не примет. Не всё деньгами меряется, мистер Кросс. Потому что если деньгами и выгодой — надо было бросить вас на Девяносто четвёртой, на растерзание стервятникам. Разве не так?

— Тогда я просто уйду.

— Уходи, — пожала плечами Мелисса. — Только до конца дней будешь знать, что сбежал, не заплатив.

— Думаешь, меня это остановит?

— Да мне, если честно, всё равно. — Мелисса поднялась с табурета и заново перехватила волосы резинкой. — Своим присутствием ты здесь никого не осчастливишь. Просто Дамба маленькая, и грех сейчас разбрасываться любой помощью. Но повторяю — придётся держать себя в руках. Больше я тебя защищать не стану.

Она ушла, оставив последнее слово за собой. Пустоброд отвернулся к стене, а потом, не выдержав, врезал по ней кулаком.

Глава 14

Глава 14 — На задворках истории

Больше Мелисса не приходила. Не сказать, что Пустоброд расстроился — девчонка изрядно действовала на нервы. И всё же, наверное, где-то в душе ждал. Не столько продолжения разговора, сколько возможности высказать в лицо всё накопившееся.

Заступаться она не будет… Это ещё посмотрим, за кого и перед кем придётся заступаться. Он не пацан, не сопляк какой-нибудь. И за слова свои отвечает. Идиоты они, как ни крути. Идиоты. Во главе со своей рыжей предводительницей.

Он понял, что идёт на поправку именно потому, что мысли о Мелиссе не отпускали. Раньше он проваливался в сон без каких-либо усилий. Сейчас ворочался, думая и изредка бормоча сквозь сжатые зубы. Отработать… Денег она, видите ли, не возьмёт. Сначала он собирался их послать. Вот просто встать — и уйти. Но нехорошо, не по совести. И не в репутации тут дело, вовсе нет. Знал он, понимал прекрасно, что никто никому не расскажет. Тут в другом дело. В чести профессиональной. Он всегда платил по счетам, не раньше, так позже. Потому что нельзя иначе. Ну нельзя! Один раз себе простишь — и всё, и покатишься по наклонной. А в Пустоши скатываться нельзя. Очень быстро переходит… в свободное падение.

А лечение в Пустоши стоит дорого. Всегда стоило. И ничего удивительного тут нет. Во-первых, лекарей толковых не так много. Это повезло ещё, что Мария у Агнес нахваталась, а так бы сидеть Дамбе без помощи, даже зуб больной выдрать некому. Во-вторых, лежачего надо кормить. Обслуживать. Защищать. Лежачий больной — обуза, на которую уходят ценные ресурсы. А уж какой обузой был для Дамбы Пустоброд, даже думать не хотелось. Он бы себя лечить не стал. Подлатал бы немного — и выгнал. Даже не выгнал бы, а передал в руки Штатов. Чтобы не связываться. Чтобы не навлекать.

Штатов… Язык не поворачивался так их называть. При мысли о том, что сейчас творится в его стране, Пустоброд застонал и снова врезал по глиняной стенке. Страшно было — наверное, так. Но не перед Гасом. От бессилия. Сделал его Монтойя. Прожевал и выплюнул. Интересно, давно ли задумал? Наверное, давно. Где-то после Текате, когда денежки потекли в карман, а Пустоброд всё больше забирал власть. И потом, когда случился комитет, а Пустоброд не поддержал и пригрозил. Или чуть после, когда отказался от затеи с Карлосом. Вот тогда, наверное, Монтойя и решился. И примерно тогда же слёг с загадочной болезнью Рамон. Может, конечно, и правда болел. А может — думал, получив выгодное, от которого не смог отказаться, предложение.

Так он и валялся в койке, то ругаясь, то молча, то проваливаясь в сон. Мария приходила регулярно — спрашивала, проверяла, поила какими-то отварами. Лили тоже нет-нет, да заглядывала. Помогала маме с важным видом. Позвякивала склянками, улыбалась. Пустоброд вообще понял, что в Марии ошибался. Поначалу, ещё в Харборе, подумал, что у них с Джеймсом типичный брак по расчёту. Мало ли таких в Пустоши, что смазливую мордашку меняют на безбедную жизнь за стеной. Но сейчас видел — нет, ошибся. И Джеймса она не бросила, и дочурку любила. И молилась всё так же — тихонечко, в углу. Когда думала, что Пустоброд спит.

Вот и в тот вечер он не спал. Лежал, отвернувшись к стене, слушая тихое шептание. Что-то про бога, про Иисуса. «О, благодать, спасён тобой…»

— Мария?

Шёпот прервался. Скрипнула лавка, зазвенели торопливо склянки.

— Мария, послушай…

— Что?

Она ответила не раздражённо, скорее, испуганно. Словно за чем-то неприглядным её застукали. Как Пустоброда в отрочестве — с затёртым до дыр «Хастлером», который отец нашёл под матрасом.

— Надо поговорить. Можно?

Он чувствовал, что идёт сейчас по незнакомой территории. Не умел Пустоброд разговаривать — так вот, по душам. Никудышный он психолог. Не прокачан навык.

Мария не ответила. Он повернулся, глянул. Та отвела глаза.

— Я хотел спросить… — Он выругался про себя. Как пацан, ей-богу. — В общем, чем тут у вас заняться можно?

— А ты что, решил остаться?

Ему показалось, что она обрадовалась. Пришлось разочаровать:

— На время. Вы помогли мне, я — вам. Место у вас, прямо скажем, странное, всё не пойми как устроено. Не хочу в лужу сесть… В прямом и переносном смысле.

Мария задумалась. Машинально поправила склянку на полке.

— Не знаю, с чего начать. Тут и правда немного… непривычно.

— Ну попробуй.

— Ладно. Решает у нас совет. Совет — это все, кто хочет прийти. Не выбранные, никого специально не назначали. Кто пришёл — тот и совет. Голосуют по делам — сколько на что потратить, чем заняться. На ответственные места назначают людей. Ну как назначают — по жребию, на полгода. И зарплату платят. Из общих денег. Казначей тоже по жребию. Сейчас вот Иветт.

— По жребию?

Мария кивнула.

— Да. Я сама сначала не понимала, думала, Мелиссу выберем и всё. А та сказала, что так нельзя. Что когда выбирают, то люди начнут делиться на тех, кто делает, и тех, кто управляет. Говорит, это Рэй их научил. А жребий — он как будто перемешивает, не даёт расслоиться. Понимаешь?

— А тебя тоже по жребию?

— Меня — нет. — Мария улыбнулась. — Я же никем не управляю. И потом, врач же не может всё время меняться. Я работаю, мне платят. Не хватает — на совете так и говорю. Пока хватало.

— Ловко. И что, все прямо вот так сразу согласились?

— Да нет, конечно, — пожала плечами Мария. — Никто поначалу Мелиссу не слушал. Она ходила, уговаривала. Что нельзя, мол, так жить. Потом придумала лужу углублять.

— Лужу? Углублять?

— Ага. Раньше ведь как было — кто первый придёт, тому чистая вода и достаётся, а остальным — муть со дна поднимать. Дрались, скандалили. А она знаешь, до чего додумалась? Пришла однажды вечером и стала в луже копаться. Глубже её делать, чтобы меньше воды уходило. Стояла и копала, по колено в грязи. Потом я к ней пришла. Джеймс. Потом Флинт с Терри — все копают. Земли накидали — целый холм, запачкались все по уши. Зато воды больше стало — за ночь набирается. Хватает всем. Только Мелисса на этом не остановилась. Она всех собрала и сказала: раз воды теперь больше, то давайте очередь нормальную сделаем. Каждому поровну, чтобы хватало. И каждый раз с других начинать, чтобы каждый чистой водички набрать мог. Ну ей сразу: а кто следить за этим будет? А она говорит — как кто? Вы и будете. Жребий кинем, раз в неделю меняем. Первому выпало Гэри. Он отнекиваться стал, ругался даже. Но договор есть договор. И ты знаешь, как-то… пошло. Понравилось ему, за порядком следить. И другим тоже понравилось, что свой за ними приглядывает. Ругались, конечно, куда без этого. Я и сама не верила, что так можно. Но когда Гэри через неделю поменяли, все уже привыкли. И никто особо не спорил. Ну а дальше стали везде так делать. Даже как-то само собой получилось. Мелисса говорит, потому и работает, что свои же решают. А если просто кого-то выбрать, он так к месту и прирастёт. Или не он, или следующий. Но прирастёт обязательно. Как гарь на сковородке. Сколько ни чисти, налипает.

— И что, никто не спорил? Что за сказка?

— Да какая сказка, — отмахнулась Мария. — Хватало проблем. Рауль вот, к примеру. Сыр продавать по старым ценам хотел. А что делать, козы-то его. Сидит на этом сыре, с караванщиками торгует, мимо нас. Несправедливо. Флинт злился, силой решить хотел. Мелисса не дала. Сказала: нельзя силой. По-другому надо.

— Интересно, — подобрался Пустоброд. — Как же она этот вопрос решила?

— А очень просто, — Мария улыбнулась. — Водой он пользуется? Пользуется. Животных кто ему лечит, осматривает? Мы с Агнес. Ну, совет ему и насчитал. Плати, мол, сыром, или сам воду ищи. Тот сначала скандалить стал, ругаться. Но ведь если подумать, то всё по справедливости. Он уйти грозился, в Кампо, ему сказали — скатертью дорога. Коз и без тебя найдём кому разводить. Так что он подумал и согласился. Сейчас работает как все — сыр отдаёт, жалованье получает. И всё нужное тоже получает, за это Дамба платит.

— Не может быть. — Пустоброд покачал головой. — Не верю. Вы всё у него отобрали, а он и рад?

— Во-первых, никто ничего не отбирал, — обиделась Мария. — Ему же предложили за деньги, как раньше. А во-вторых — чего ему расстраиваться? Раньше, когда каждый себе, он ночей не спал. Если что с козами, или засуха, или караван не придёт — всё, пиши пропало. Никто не поможет. А сейчас — другое дело. Голодать не будет. Так что это как посмотреть. С одной стороны — можно сказать, что раньше его, а теперь не его. А с другой стороны — что изменилось-то? Работает как раньше, зарабатывает примерно столько же. Никто не суётся, не диктует. Сделает больше — получит больше, излишек караванщикам продадут. Просто раньше он деньгами распоряжался, а теперь Дамба. Иветт. А потом, после Иветт, ещё кто-то. Может, я, может, Гэри, а может, и сам Рауль. И он это знает, потому и не жалуется. Ну, жалуется, конечно, но не сильно.

— А если деньги не ему достанутся? Излишек? Зачем ему работать?

— Может быть, и не достанутся, — согласилась Мария. — Может быть, потом добавят, если стараться будет. У нас не разбогатеешь. Никто не разбогатеет. У меня жалованье ненамного больше его. Это, я понимаю, кому-то не подойдёт. Кто хочет — уходит. У нас Перес ушёл, в Кампо. Сказал — мне тесно. Не поднимешься. Дурачок. Куда в Пустоши подниматься? Куда расти? А вот упасть можно больно. Я после Харбора поняла.

— И никто не схитрит? Не утаит, не продаст налево?

— А куда он денется? Все друг друга знают. Караванщики приезжают на склад, не к нему лично. Захочет обмануть — поймают. Один попробовал — Сомса, охотник. Он тут полгода был. Часть шкур не сдавал, продавал тайком. Флинт поймал. Совет постановил — выгнать.

— Жёстко.

— А что с ним делать? Если оставить — другие так же начнут. Дамба маленькая, нечестных не выдержит. И потом, так же лучше. Это поначалу кажется, что отбирают. А у нас теперь школа есть для детишек, бесплатная. Маленькая, правда, там только читать и писать учат. Но в Харборе бы сказали: город построил, или Нэйтан. А тут мы. И это тебе странно, я знаю. Мне самой было странно. Только люди здесь правда изменились. Наверное, потому, что от них что-то зависит.

Она задумалась. Откинула со лба прядку.

— Если честно, Рауль долго недоволен был. Считал, что ему больше положено. На совете скандалил, грозился ферму спалить и уйти. А Мелисса говорит — давайте я попробую. И отвела его — в школу. Утром. Показала, как детки сыр на завтрак едят. Мордашки лоснятся, хохочут. Его сыр, понимаешь? Проняло нашего Рауля, успокоился. А Мелисса стоит, улыбается. Хитрая.

Пустоброд не понимал. Точнее, понимал, но умом, абстрактно. Не может такого быть, чтобы фермер своё ранчо отдал. Зачем ему работать? Зачем стараться? Тут одно из двух: либо он идиот, либо Мария чего-то недоговаривает. Надо разобраться самому. Хватит валяться на перинах.

— Мне нужна работа. Должок отдать. Вашей Дамбе.

Он закряхтел, привстал на локтях, но Мария ему не дала — подскочила, уложила обратно.

— Даже не думай. Не сейчас. Минимум неделя постельного режима, а там посмотрим.

— Но мне…

— Успеется, — отрезала Мария. — Здесь я врач и я решаю. Это понятно?

Пустоброд с уважением на неё глянул. Лицо твёрдое, губы сжаты. Изменилась она. Сильно. Словно почву под ногами обрела.

— Понятно, мэм. — Он откинулся обратно. — Как скажете, мэм. Командуйте. Мэм.

***

Несмотря на протесты и уговоры, Мария выписала его через десять дней. Напоила последний раз горьким, пощупала зачем-то лоб.

— Здоров? Трудоспособен?

Мария сарказма не поняла, кивнула серьёзно.

— Я выйду, а ты пока переоденься.

Оделся Пустоброд быстро: знал уже, где и что искать. Вышел, щурясь от утреннего света. Вежливо козырнул.

— Спасибо за всё, доктор. Я на столе плату оставил. Немного, но от чистого сердца.

Мария вспыхнула, убежала внутрь. Вернулась, неся в руках серебряный доллар — последний, что у Пустоброда остался.

— Забери. Сию же минуту.

— Не могу, — отступил на шаг Пустоброд. — Это в счёт долга, лекарств и прочего. Не хочешь брать себе — положи в общую кассу. Или как она у вас называется.

Мария замешкалась. Так и стояла с монетой в руках, не зная, куда её девать. Пустоброд это заметил, воспользовался моментом, чтобы ускользнуть. Куда идти — он не знал. Куда-нибудь. Выведет дорога.

Он шёл по узким улочкам, мимо остатков заборов и полуразобранных хибар, мимо огородиков, верстаков, бельевых верёвок и покосившихся сарайчиков. Шёл — и понял вдруг, что изменилось. Не заборы, нет, хотя это тоже, конечно, заметно. Другое изменилось.

Люди.

Раньше их не было видно. У лужи, разве что. Да и туда они нехотя ползли. В посёлке их не было, вот что. На улицах. Каждый, набрав воды, юркал обратно, за родной забор. И носа наружу без нужды не казал. А теперь и люди ходят, и даже дети бегают.

Вот бабы у общего кострища, толкут что-то в ступе. Мужик со скобелем строгает бревно. Двое пацанов гонят по тропе козу, перебрасываясь ругательствами на спанглише. Девчонка идёт куда-то — с книжкой и стареньким рюкзаком. С книжкой! В Пустоши! В маленьком, богом забытом поселении, где ещё вчера за воду дрались!

Это у них, в бывших Штатах, школа была. И то платная, и не каждый себе позволить мог. А эта коза-дереза идёт, задрав к солнцу покрытый веснушками нос. И жизни радуется. И не платит за неё никто. Потому что у кого на Дамбе есть деньги на школу? Тут не до жиру, не то что у него, в несостоявшейся Америке.

При воспоминании о Штатах настроение резко испортилось. Но беда не приходит одна. Девчонка скрылась за поворотом, а из-за него, прямо на Пустоброда вырулил Флинт.

— А… — Губы шерифа искривились в ухмылке. — Доброе утро. Сэр.

С ним был ещё какой-то парень. Они остановились, пристально изучая гостя. Тот, не желая уступать, тоже вперился в них взглядом.

— Я смотрю, вам лучше, генерал? — ехидно поинтересовался Флинт.

Парень тоже ухмыльнулся. Что, мол, съел?

Пустоброда обдало жаром. Ах, вы, гады. Но он сдержался. Улыбнулся вежливо.

— Вашими молитвами, шериф. Ищу работёнку. Не подскажете, нет ли у вас чего?

— Работёнку? Тебе? — Флинт усмехнулся. — Не у меня, генерал. В караулы только своих беру. Тех, кому верю. А тебе у нас веры маловато. Уж не обижайся.

— Я не обижаюсь. — Пустоброд равнодушно развёл руками. — А к вам, сэр, проситься и не думал, где уж. «У вас» — я имел в виду здесь. В поселении. Мне нужны деньги, чтобы расплатиться за лечение.

Флинт усмехнулся, смерил его взглядом.

— Тогда вон. — Он мотнул головой на западный склон. — Там канаву копают. Когда задвижку закроем — тут всё зальёт, вода поднимется и пойдёт через верх к новым полям. Иди туда. Спросишь Хорхе. Это бригадир. Скажешь, я прислал.

— Канава, значит?

— Канава. Если для генерала это ниже достоинства — другой работы нет. То есть, она, конечно, имеется, да не про твою честь, поскольку веры тебе никакой. Поработай, осмотрись. Может, через месяц что поинтереснее сыщется.

Пустоброд молчал. Флинт подошёл, хлопнул по плечу.

— Ну-у, генерал, вы чего это? Лопата — она и для спины польза, и для головы. Удачи.

Он развернулся, пошёл дальше. И тут Пустоброд его окликнул.

— Эй, Флинт. А не пойти бы тебе с твоей канавой?

Флинт дёрнулся, развернулся. Заиграл желваками.

— Что ты сказал?

— Что слышал, — усмехнулся Пустоброд. — Ты здесь не главный, понял? Так что остынь. А работу я и без тебя найду. Хорошего дня. Сэр.

Флинт сузил глаза, потемнел. А Пустоброд коснулся пальцами лба, словно шляпу приподнимал, повернулся и зашагал прочь.

Теперь это стало делом принципа. Доверия ему нет? Показать себя должен? Так он покажет, поработает на совесть. А доказав — хлопнет дверью и уйдёт, не прощаясь. Надолго его запомнят в этом захолустье. Особенно Флинт.

Глупость, конечно. Мальчишество. Из детства ещё тянется, когда отцу доказывал, что не хуже Джеремайи. Ревновал, тяжко было сознавать, что не родной. Что младший брат генералу всё равно ближе. Вот и старался, из кожи вон лез. Бегал, стрелял, учился. Дрался. И со временем втянулся. Понял, что не в Джеремайе дело, а в нём. Что есть в жизни времена, когда хорошенько вложиться надо. Особенно как теперь, когда неясно, что впереди. И оно злит, это «неясно». И надо его продавить, заставить дорогу указать. «Преграда — это путь», так отец говорил. Вот и Дамба — такая же преграда.

Но было ещё кое-что. Холодное, злое. Расчётливое. Он должен отомстить. Монтойе, Рамону, Карлосу — всем. Особенно тем из его людей, кто предал. Кто в своих стрелял. Иначе не генерал он, а каша манная с сиропом. Как отомстить — он ещё не знал. Но точно знал, что отомстит.

Приободрившись, он зашагал веселее, даже засвистел. И сам не заметил, как вырулил на стройку.

Точнее, это была не стройка, скорее, наоборот: разбирали очередную хибару. Вокруг суетились, кто-то стаскивал с крыши проржавевший железный лист. Пустоброд решил, что это знак судьбы. Сунул в рот пальцы, свистнул заливисто.

— Эй, парни. Помощь не требуется?

— Иди, подсоби. Рассвистелся, — раздражённо рявкнули с крыши.

Пыхтя, они еле удерживали на весу тот самый лист. Пустоброд подскочил, принял на себя ношу. Тяжёлый, зараза. Он тут же взмок.

— Аккуратно, аккуратно. Заноси.

Уперев край листа в землю, они принялись аккуратно его тянуть. Те, что на крыше, не удержали — выпустили. Лист грохнул, процарапал краем фасад. Упал, подняв тучу пыли. Строитель плюнул.

— Sonofabitch, парни! Я же сказал!

— Прости, Джонни, — развёл руками парень на крыше. Его взгляд упал на Пустоброда.

— А ты что здесь делаешь?

— Помогаю.

Пустоброд его тоже узнал. Низкий, сутуловатый, только бинта на запястье больше нет. Один из тех, что сбежал от Монтойи. Встретились, значит. Видать, и правда судьба.

— Шёл бы ты отсюда.

Пустоброд прищурился. Отряхнул руки.

— А если нет, то что? Выгонишь?

— В чём дело, Мартин? — поинтересовался Джонни. — У тебя с ним дела?

— У нас у всех с ним дела, — прошипел Мартин. — Это тот же… Генерал из Штатов, на коне тут красовался.

Джонни повернулся к Пустоброду. Смерил его взглядом.

— Это ты, что ли, у Марии лежал?

— Я, — не стал спорить Пустоброд. — Я лежал, я же на коне скакал. Только всё в прошлом — свергли меня, скинули. Теперь опять один, без рода, без племени. Ещё и должок за мной числится. Работу вот ищу.

— А ты часом не врёшь? — процедил Мартин.

— С чего бы?

— А с того, что знаем мы, как это у вас делается. Приходит такой, осматривается. Подходы ищет. Потом р-раз — и нет больше поселения. Штаты твои придут и нас сожрут. Ты же такое не раз проворачивал?

— Думаешь, я всё подстроил? — в тон ему ответил Пустоброд. — Изгнанника разыграл, бок себе продырявил, и всё ради вашей Дамбы? Сложновато, не находишь? Подмять вас под себя и попроще можно.

— Я ему не верю. — Переглянувшись с Джонни, Мартин тряхнул головой. — Вот как хотите — не верю. Гнать его надо. Пусть проваливает.

— А крышу ты разбирать будешь? — проворчал Джонни. — Нас тут на всё про всё трое. И четвёртый, я вам скажу, не помешает.

— Но…

— Я решил, — отрезал Джонни. — Он остаётся. Нам нужна помощь, иначе мы весь дом раскурочим. А ты давай, как там тебя?..

— Эрик.

— Очень приятно. — Джонни вытер руку о штаны, протянул. — Я Джонни, это Мартин, а второй, на крыше — Тимми. Нам надо домик этот разобрать, а потом, на склоне — собрать. Перетаскивать не надо, этим другие занимаются. Но сроки поджимают. Так что, возьмёшься?

— Возьмусь. — Пустоброд оглядел хибару. — Но хотелось бы знать, сколько платят. И угол мне ещё нужен.

Джонни покивал.

— Жалованье — пара долларов в месяц. На земляных работах меньше платят. Но харч бесплатно — в столовке бабы кашеварят, не оголодаешь. Койку дадим в бараке, тут недалеко. Старая конюшня, мы её под жильё переделали. Тюфяк, одеяло, стены. Без особых удобств, но крыша над головой будет. Пойдёт?

— Пойдёт.

— Что ещё?

— Переодеться надо. В этом строить не буду, жалко. — Пустоброд кивнул на свой плащ.

— А-а. — Джонни почесал затылок. — К Иветт сходи, на склад. У неё рабочее старьё лежит, после ушедших осталось — рубахи, штаны, картуз какой-нибудь. Скажешь, Джонни прислал, для работы если — бесплатно. Если вещи какие, ценности, оружие — ей же сдашь, у неё сейф.

— Понял.

— Лопаты, кирки — за сараем у канавы, сам возьмёшь. Перчатки у Тимми есть, запасные. Через час чтоб был на месте. Вроде всё.

Пустоброд еле сдержался, чтобы не хрюкнуть от смеха. А потом, зайдя за угол, уткнулся лбом в стену и беззвучно, до слёз захохотал. Курьер, прошедший пешком всю Пустошь. Генерал несостоявшейся армии, без пяти минут Отец-основатель разбирает чью-то вонючую хибару на задворках истории. Послать бы их всех, да нельзя. Нельзя! Потому что один в поле не воин. И коли хочешь поквитаться с Гасом, терпи и жди своего шанса.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы он особо терпел или унижался. Все силы уходили на работу. Даже с парнями немного сдружился.

— Хватай… Держи… Заноси!

И он хватал, и держал, и заносил. Потея, матерясь, переругиваясь с Тимми и Мартином. Его поначалу не слушали. Отчитывали. Посылали в хвост и в гриву, грозились уволить и выгнать в Пустошь чуть ли не босиком. Потом отчитывать стал он, и чем дальше, тем чаще. Ругал Мартина за то, что тот гвозди ломал — драл доски ломом без разбору. А каждый гнутый гвоздь — потом не вобьёшь, выбрасывай. А гвозди в Пустоши на деревьях не растут.

Тимми получил за то, что доски в кучу швырял абы как — и хорошие, и гнильё в одну. Потом сортируй заново, время теряй. И за то, что молоток бросал где попало: молоток у Тимми мог пропасть на полчаса, и потом все ждали, пока он найдёт. С Джонни тоже как-то сцепился. Когда Джонни решил, что одну стенку можно не разбирать, а просто опрокинуть. Быстрее же. Пустоброд упёрся: упадёт криво, доски попортятся, и ещё, чего доброго, кого-нибудь придавит. Джонни спорил, потом махнул рукой. И всё же запомнил — Пустоброд это видел по взгляду. Не злость, скорее удивление: смотри-ка, не дурак.

К концу второй недели он знал всех в бригаде по родне до третьего колена. Знал, кто как держит инструмент, где халтурит, а где умеет. И они его знали тоже. Не любили — не в этом дело, — но привыкли. А привычка в Пустоши дороже любви.

С Мартином, правда, шло туго.

Тимми и Джонни после первой недели уже звали Пустоброда по имени. Мартин — нет. Бросал «эй» через плечо, или вообще обращался мимо: «скажи там, пусть лом подаст». Ел отдельно. Не плевал — но и не смотрел. Пустоброд видел и не лез.

А потом, как-то в обед, они оказались вдвоём. Тимми ушёл к колодцу, Джонни — за инструментом. Мартин жевал хлеб с луковицей, медленно, мелкими укусами. Передних зубов у него не хватало. Это Пустоброд ещё с коня заметил.

— Что с зубами-то?

Мартин не сразу ответил. Дожевал, сплюнул лушпайки. Ощерился.

— А ты не знаешь?

— Без понятия.

— У Гаса. На ранчо. Вышло так, что выработку я не дал — ну, мне и пояснили. Сеньор Монтойя лично. Сказал — чтоб другим неповадно было. А вы тогда наверху сидели, на веранде. Чай пили. Может, я и кричал, не помню — дальше отрубился.

Пустоброд сцепил зубы.

— Не знал о таком.

— Конечно, не знал. Откуда. Тебя-то Монтойя другим угощал.

Они помолчали. Мартин доел луковицу, отёр губы рукавом. Зыркнул колюче.

— Что смотришь, генерал? Устал? Это тебе не в штабе задницу просиживать. Тут работать надо.

— Ты меня работать не учи, — холодно ответил Пустоброд. — Я такого в Пустоши повидал, что тебе и не снилось.

— Повидал он… — процедил Мартин. — Бедный…

Он хотел встать, но передумал и сел обратно. Глянул снова. И вдруг спросил:

— Знаешь, что я тогда понял?

— Что?

— Что нас в твоих Штатах нет. Совсем. Те, кто на плаву — Гас, ты, шерифы твои — это да, это ваша Америка. А мы — как воздух. Должников не считают. Должник он же не человек. Он — никто. Машинка такая. Деньгозарабатывающая.

— Что ты несёшь? — Пустоброд скривился.

— Нет, ты послушай, мистер Кросс, — завёлся Мартин. — У тебя там всё красиво было: флаг, законы, Конституция. Только не стоит это ни черта, если Гас всем заправляет.

Пустоброд почувствовал, что закипает.

— Монтойя — сволочь, гнида распоследняя. Меня предал, чуть не убил. А парней моих убил. Так что не тебе одному от него досталось.

— Вот в этом-то и проблема, — крякнул Мартин. — Монтойя — не сволочь, он обычный. И далеко не самый плохой, хочу тебе заметить. Он жил себе в Потреро, не тужил. И даже с людьми обращался нормально. А когда пришли деньги, вот тут он и покатился. Тут-то и озверел.

— Да с чего ему звереть? Деньги — это ж хорошо.

— Хорошо-то хорошо, — покачал головой Мартин. — Только это как посмотреть. С деньгами страх приходит, всегда. Страх всё потерять. Вот и Монтойя нас с земли согнал — почему?

— Потому что урод, — процедил Пустоброд. — Вот поэтому.

— А вот и нет. — Мартин поднял палец. — Не гад он, говорю же. Обычный. А с земли нас согнал, потому что конкурентов боялся. Whack-a-mole, слыхал? Игра такая раньше была. Кроты лезут, а ты им по башке молотком. Вот и он нас по башке, чтобы не вылезли. Потому что наверх вскарабкался, а обратно, вниз, уже не хотелось. Так-то.

— Не пойму я тебя. Ты его защищаешь, что ли?

— Ни боже мой, — работяга аж перекрестился. — Просто я когда у него сидел — себя в нём узнал. Страхи свои, грешки. И подумалось мне: а я бы на его месте что делал? И так, мне, знаешь, погано от мыслишки той стало. Ну прямо вот чуть не стошнило. Не лучше я Монтойи, понимаешь? Хотя, конечно, зубы этой паскуде никогда не прощу.

— «Ненавидь игру, не игрока»? — усмехнулся Пустоброд. — Знакомо. Только чего ж ты тогда на меня-то взъелся?

— А того, — очень строго сказал Мартин, — что ты в игру эту играешь. Да не как другие, от нужды, или потому что иначе не умеют, а с азартом, как волчара голодный. Страну, мол, возрожу, флаг повешу. Ты неужели не понимал, что этим всё кончится? Нельзя в Пустоши по-старому, пойми. То, что было — прошло, его уже не вернёшь. Время другое, люди тоже. Озверелые люди-то, друг друга всё скушать норовят. А ты им, такой — ну и ладно, кушайте, только меру знайте. А кто ж сейчас в Пустоши меру знает? Особенно когда большой куш глаза слепит?

— А как надо? Как?! — взорвался Пустоброд. — Плётками пороть, как в Техасе? Или как у вас предлагаешь? Да я даже не пойму, что это такое!

— Да я и сам не пойму, — вздохнул Мартин. — Община, не община, кто кому платит — тоже чёрт разберёшь. Главного нет, всё совет этот решает. Я тоже поначалу метался, босса себе искал. А мне говорят — нет тут боссов, не к кому наниматься. Что, говорят, умеешь? Фермы пока на тебя нет, можешь с домами помочь. Ну я и согласился. Работёнка, конечно, так себе, но платят ничего. И самое странное, что больше попросить всегда можно. Меня Джонни всё на совет таскал, ну я однажды обнаглел, решился. Встаю, такой, и говорю — мол, можно бы нам и побольше платить, работу-то важную делаем. Даже, веришь, принял для храбрости. Ну и вот. Думал, зашикают меня, погонят пинками. Джонни вообще молчит. А бабка эта, Иветт, выслушала. Покивала. Денег, говорит, особо лишних нет, но можем вам премию небольшую выписать. И бумажки достаёт какие-то, рассказывает. Ну, я подумал немного для важности, а потом согласился. Хорошо, говорю, спасибо. Джонни аж обалдел.

— Ты мне скажи, тебе здесь нравится или нет? — в лоб спросил Пустоброд.

Мартин задумался. Пожал плечами.

— Наверное, да. Точно даже. Мы когда с Бенисио сюда сбежали, нам неважно было, лишь бы от Гаса смыться. Бенисио, — это он тебя тогда negrero назвал, — тут не понравилось, он потом на север с караваном ушёл. Тут вообще не всякому нравится, на себя работать не дают особо. Мне тоже нелегко было, тоже думал — уйти, не уйти? Но потом с этой пересёкся, с Мелиссой. Она как почуяла, подошла, разговорила. Ну, я ей всё и выложил. Так, мол, и так, непонятно тут у вас, сложно. А она вздохнула и такая — ну да, сложно. Но это с непривычки. И объяснила, почему тут всё так.

— Дай угадаю. Утопию строит?

Мартин прищурился. Сплюнул. Сказал с расстановкой:

— Ты не обижайся, но мне кажется, ты слегка завидуешь.

Пустоброд хрюкнул.

— Я? С чего бы это?

— А с того, что у себя так не смог. И облажался. Уж прости.

Пустоброд покивал. Развёл руками.

— Да, облажался. Хорошо так, по-крупному. Думал, новую жизнь строю, а построил картелю маршрут. Но у меня-то, хоть и старое, зато надёжное. Работало веками и неплохо. А у вас тут… помесь бульдога с носорогом. То ли лает, то ли кудахчет. Того и гляди развалится.

Мартин спорить не стал. Вздохнул.

— Есть такое. Сложно всё, непонятно. Оно, знаешь, в посёлке-то просто, а что будет, если расти начнём? Когда людей море, и каждый на совет не выйдет — что тогда? Не знаю. Может, Мелисса знает, она у нас голова. Но она мне тогда, знаешь, так и сказала. Не должно одной головы быть, которая за всех. Каждый должен решать, пусть даже плохо получается. Всё равно так лучше. Поэтому лично я — за Дамбу. Нигде такого нет, чтобы без главных. Здесь — есть.

— «В Дирхорне нет хозяев»?

Мартин отмахнулся.

— В Дирхорне они были, а у нас и правда нет. Потому что неоткуда взяться, потому что никто чужого в карман не кладёт. Решает совет, а если он кого поставил — так те тоже меняются, и ничего с этим не сделаешь. Вот и выходит, что если я дров наломаю, мне же потом перед соседями отвечать. Какие уж тут хозяева. Рэй это здорово придумал.

Пустоброд сорвал травинку. Пожевал сосредоточенно.

— Так ты говоришь, работает?

— Не веришь — сам посмотри. — Мартин закряхтел, поднялся. — Сегодня совет, Мелисса созывает. Дело у неё какое-то. Придёшь?

Совет. Совет… А может, вот он — шанс? Попытка — она ведь не пытка?

— Приду. — Пустоброд решительно отряхнулся. — Чего ж не прийти. А то сгинете, пропадёте без Отца-основателя. Не прощу себе потом. Ночей спать не буду.

Мартин сначала шутки не понял. Потом хохотнул, улыбнулся щербатым ртом. Протянул руку:

— Мир?

— Мир. — Пустоброд пожал пятерню. — И это… прости, если что. А с Гасом я поквитаюсь.

— Да чёрт с ним, — поморщился Мартин. — Дело прошлое. Только я тебе ещё кое-что скажу, между нами. Ты про себя-то забудь, коли здесь оставаться надумал.

— В смысле?

— В прямом, — тряхнул головой Мартин. — Тут не каждый себе, тут общее. А хочешь иначе — Пустошь большая. Никто не держит. Смекаешь?

— Смекаю. — Пустоброд не отвёл взгляда. — И спасибо. За совет.

Глава 15

Глава 15 — Калеб

На совет Пустоброд пришёл при полном параде. Рабочую одёжу скинул, оделся в привычное. Оружие в кобуре, плащ, ботинки — всё как положено. Даже цирюльника нашёл, чтобы щёки старой бритвой выскоблить. Ну, и постричься. А то оброс уже как дикобраз. «Встречают по одёжке» — так отец говорил. Какой из них — Пустоброд не помнил. Но совет дельный. Правильный. Хочешь, чтобы тебя слушали — надо выглядеть. И в старом мире так было, и в новом не поменялось.

Он специально пришёл пораньше, чтобы не глазели. Сел на переднее бревно, поближе к костру — тот уже весело потрескивал. За костром в этот раз следил Гэри, Пустоброда он, само собой, узнал. Но не сказал ничего, лишь кивнул, да отошёл за дровами.

Вечерело. Потихоньку подтягивался народ. Пустоброд наблюдал лениво, слушая обрывки разговоров. Кто-то замечал его, кто-то нет. Рядом, оживлённо кудахтая, уселись две тётушки. На Пустоброда даже не посмотрели. Тот слегка выдохнул, расслабился. Не кидаются — и ладно.

Он обернулся, провёл по людям взглядом. Заметил Джонни, кивнул Мартину, что уселся подальше от костра. Мелиссы не было, но Пустоброд знал, что она придёт. Ожидания не обманули — рыжая вскоре показалась. Стрельнула глазами, отвернулась, поздоровалась с кем-то. Прошла мимо, встала у костра. Откашлялась, привлекая внимание.

— Всем доброго вечера.

Народ одобрительно загудел. Кто-то даже похлопал. Мелисса слегка зарделась. Подняла ладонь, призывая к порядку.

— Сначала давайте о воде расскажу…

Она заговорила: спокойно, обстоятельно. Про плотину, задвижку, про перенос домов. Что и куда будет идти, по каким каналам, да сколько кубометров. Говорила со знанием дела. Явно вникала, готовилась.

По всему выходило, что воды будет много. Если перекрыть задвижку к осени, то к следующей весне Дамба наполнится на четверть. Этого с лихвой хватит на всё: собственные нужды, полив, даже небольшую торговлю. Торговать планировалось с Дульсурой и Кампо. Остатки — раздавать, кому за деньги, кому и бесплатно.

— По этой теме всё. — Мелисса заложила руки за спину. — Вопросы?

Вопросов особо не было. Джонни поднял руку, отрапортовал о ходе работ. Сроки чуть сдвигались, но не смертельно. Неплохо бы ещё пару людей в бригаду, он просил. Но тут встала Иветт и сказала, что с деньгами сейчас туго, поэтому придётся своими силами. Джонни, сукин сын, сильно не расстроился. Всего у него хватает, Пустоброд-то знал. Но почему бы не попробовать? А вдруг дадут?

Потом встала ещё одна тётушка и сказала, что хибару ей собрали криво. Эту хибару Пустоброд помнил, и помнил, как уговаривал Джонни с ней не спешить. Его тогда, конечно, не послушали. И сейчас он не без злорадства наблюдал, как Джонни вертится ужом перед всем честным людом.

Он ждал. Точнее, выжидал. Когда все уймутся, когда рыжая решит, что тема закрыта. И когда заметил, не спеша поднялся.

— Ещё один вопрос, если позволите. Мэм.

Мелисса удивлённо вскинула брови. Повисла тишина, но Пустоброд не сплоховал. Говорил уважительно, спокойно. Разумно. Он в уме уже не раз репетировал. Чтобы никто прицепиться не мог.

— Я в прошлый раз тут исполнил, вы простите. — Он повернулся к людям, склонил слегка голову. — Но на вопрос свой, всё же, ответа не получил. А хотелось бы понять, каким образом вы… мы планируем обороняться. Вопрос не праздный, вопрос серьёзный. С восточного склона всё видят и в Потреро докладывают. Уверен, у них и здесь свои люди есть.

— Давай, Мелисса. Растолкуй ему! — крикнул кто-то.

Но Мелисса лишь покачала головой.

— Спасибо за вопрос, Эрик, но я за это не отвечаю. Флинт, мне кажется, это по твоей части.

— Да уж по моей, — поднялся с места шериф. — Но хотелось бы заметить, что мы тут каждому встречному отчёт давать не обязаны.

Пустоброд не обиделся и не разозлился. Это он тоже в уме разыгрывал. Поэтому улыбнулся скромно и пропел:

— Ну какой же я встречный? Я тут живу, работаю. Поэтому имею право знать. Разве нет, сэр?

Флинт опешил. Дёрнул челюстью. Но быстро взял себя в руки.

— Планы имеются. Голыми руками нас взять не получится. Есть оружие, люди…

Пустоброд перебил:

— Сколько оружия? Какого? Сколько людей и где они поставлены? Я не просто так интересуюсь. Если сюда придут мои парни, вам придётся туго. Они обучены. Хорошо вооружены — а сейчас картель им ещё подбросит. Поэтому и спрашиваю — как мы планируем, если что, отбиваться?

— Да какое твоё дело? — взорвался Флинт. — Ты кто такой вообще?

Ага. Попался.

— Дело моё простое, — скромно улыбнулся Пустоброд. — Военное. Я знаю, как сражаться, особенно с теми, кого учил. Вы простите, шериф, но вот ваше дело — порядок поддерживать. С армией вы не справитесь. С ней справится только другая армия.

Чутьё не подвело. Он прямо чувствовал, как открывается перед ним, что называется, окно возможностей.

— Я хочу предложить себя на пост генерала. Я был генералом там и справлялся неплохо. Понимаю, что доверия ко мне у вас нет. Но и выбора особого нет тоже. Вы хотите воду? Справедливо. Но за воду надо драться. Гас Монтойя не позволит вам раздавать её бесплатно. Даже продавать не позволит. Гас Монтойя наложит на неё лапу. Потому что вода — это сила. И власть.

— А ты что, нас защитишь? — крикнул кто-то. — Прямо вот обещаешь?

— Обещать не могу, — серьёзно ответил Пустоброд. — Но скажу одно. Я — ваш единственный шанс против Штатов. И я костьми лягу, чтобы не дать Монтойе вас захапать.

— Побожись.

— Слово даю. А под моё слово можно в банке занимать.

Флинт ловил ртом воздух. Народ оживлённо переговаривался. Ещё немного, и Пустоброд бы их дожал. Но всё, конечно же, испортила Мелисса.

— Мне кажется, ты не готов. — Она перевела взгляд на собрание. — Мне кажется, мы пока не можем ему доверять.

Пустоброд смотрел на неё с каменным лицом. Мелисса вздохнула и продолжила мысль:

— Ты привык быть сам за себя. В Пустоши это, может, и правильно, а среди людей подводит. Тебя уже один раз подвело — там, у вас. А здесь по-другому. И ты ещё по-нашему жить не научился.

Как птицу на лету! Пустоброд заскрипел зубами, но сдержался.

— А ты не находишь, что это замкнутый круг? — поинтересовался он. — Вы мне не доверяете, но и шанса себя доказать не даёте. И что же мне делать? Угроза-то серьёзная, согласись.

— Верно! — поддержали из толпы. — Пусть докажет. Тогда можно и генералом.

— Я докажу, только как? Ещё год хибары разбирать? Так вы мне и тогда не поверите. Разве нет?

Мелисса явно колебалась. Пустоброд, как антенна, чуял это колебание нутром.

— Ты всех собрала — зачем? — напирал он. — Дело, говорила, есть. Так, может, я с этим делом помогу? И если помогу — тогда мы к вопросу об армии и вернёмся. Верно, ребята?

Народ ободрительно загудел. Мелисса растерянно озиралась.

— Надо проголосовать…

— Да пусть попробует! — перебили из толпы. — Чего разводить-то?

— Так что за дело? — повторил Пустоброд. — Где оно, дело-то? Ау!

Тут в дальнем ряду поднялись двое. Чернокожий мужчина и белая женщина, оба в запылённых дорожных балахонах. Он в возрасте, она средних лет, но волосы у обоих седые. Пустоброд вскинул руку. Толпа стихла.

— Это по вашу душу мы здесь? — прозвучало резко, Пустоброд это понял и смягчился. — Пожалуйста, проходите к костру. Не стесняйтесь.

Незнакомцы подошли. Встали нерешительно. Оглянулись.

— Расскажите, — тихо попросила Мелисса. И пояснила: — Они пришли ко мне. Думали, я главная. Я сказала, что решает совет. Тогда они попросили пообщаться с советом.

— Меня зовут Беа. — От волнения голос женщины осип. — Это Лоренсо. Мы пришли из Дульсуры просить у вас о помощи. Мы не знаем, кого ещё просить. Мы вообще не знаем, что делать.

Её глаза заблестели. Она сглотнула, смахнула слезинку. Потом не выдержала — закрыла лицо руками, отвернулась и заплакала.

Лоренсо растерянно её приобнял. Пустоброд сделал жест, и Мелисса, сообразив, метнулась к Беа и повела её к бревну.

— Ничего страшного, — Пустоброд ободряюще улыбнулся. — Говорите. Мы все вас слушаем.

Лоренсо втянул ноздрями воздух. Выдохнул. Провёл рукой по серебристым кучерявым волосам.

— Мы из Дульсуры. Вы знаете, это недалеко. К нам пришла беда. Всё началось с того, что в холмах на севере поселилась Стая.

Стая. Когда так говорят, имеют в виду одичалых. Ай, нехорошо. От этих, если придут, просто так уже не избавиться.

— Года полтора назад, — продолжал Лоренсо, — сначала коровы пропадали, потом люди. Мы не сразу поняли, искали. Одичалые умеют прятаться, когда их мало.

Он кивнул усевшейся напротив Беа. Та уже не рыдала, тянула из жестяной банки успокоительный отвар.

— Мы пытались их прогнать, но ничего не выходило. А потом пришёл он. — Взгляд Лоренсо потяжелел. — Калеб. Поселился у нас, сказал, что поможет. И правда помог. Люди пропадать перестали, одичалые отошли. Мы тогда вопросов не задавали, на радостях чуть мэром его не сделали. Он, наверное, очень хотел, чтобы мэром. Но и без этого справляется.

— Я что-то не пойму, — перебил Пустоброд. — Одичалые ушли, беда-то в чём? Да вы этого Калеба на руках носить должны. Стаю отогнать — ой как непросто.

— В том-то и дело, сэр, — кивнул Лоренсо. — Что носили. А потом он этим воспользовался. Культ основал, или что-то вроде этого. Так и сказал — к природе надо поближе. Потому, мол, с одичалыми и договорился, что язык их понимает. Хвастается, что звери дикие его слушаются. Что боятся его. А сам смотрит… Верите, сэр, он не мигает никогда. И кажется, мы с Беа одни это видим.

— Он школы закрыл, — вмешалась Беа. — Ну как — закрыл, дети туда больше не ходят. Калеб говорит, не нужно это им. Что все беды от того, что человек много думать стал. Вот и бегают весь день — родители-то позволяют. Здоровые, правда, не болеют. Калеб хвастается. Так-то оно так, только что-то он с ними делает. Глаза тупые, говорят всё меньше. — Она всхлипнула. — Дочь моя, Луиза, тоже к ним ушла. Я не отпускала, да она взрослая уже. Не послушала. Я говорю — что ты там нашла? А она молчит, улыбается. Ты, говорит, не поймёшь. А я и правда не понимаю.

— А от нас-то вы чего хотите? — поднялся Мартин. — Всё ж таки Калеб — это ваше дело. Внутреннее. Нет, Стая — это плохо, тут вопросов нет. Но лезть в чужой посёлок — это ж как в чужую семью.

Лоренсо сник. Покивал. Вздохнул.

— Я боялся, что вы так скажете. Ну наше — так наше. Пойдём, Беа.

— Погодите. — Пустоброд отчаянно соображал. — Калеб — дело общее. Сегодня он там, а завтра у нас. Или хотите, чтобы ваши дети тоже… с тупыми глазами? И вообще, — он воодушевился, — нам вместе держаться надо. А я верно понимаю, что если мы Дульсуре поможем, то она нам этого не забудет?

— Да мы, сэр, тогда уже вас на руках носить будем, — в слезах воскликнула Беа. — Вы не смотрите, что мы вдвоём пришли. Много нас, просто Калеб всех запугал. Вот и молчат все, рот открыть боятся. А мы подумали — раз самим ничего не сделать, надо других просить. Унизительно это — просить, уж поверьте. Мы сами свои проблемы всегда решали. Да что поделаешь.

Пустоброда кольнула жалость — редкий, между прочим, случай. Он подошёл к Беа, положил ей руку на плечо.

— Я помогу. Мы поможем.

— Постойте, но решение ещё не принято…

Он прервал Мелиссу укоризненным взглядом. Потом посмотрел на собрание.

— Правильно тут сказали: чего разводить? Я схожу, посмотрю. Пойдёт кто со мной?

— Я тоже пойду, — поднялся с бревна капитан Джеймс. — Только домой схожу, за ружьём. На всякий случай.

Мелисса сделала неопределённый жест. То ли грусть, то ли разочарование. Пустоброд в душе ликовал. Вот это и называется — перехватить инициативу.

— Прямо сейчас никто не пойдёт, — заметил он для порядка. — Ночь на дворе, да и гости устали. Завтра с утра выдвигаемся. Думаю, все согласны.

— Ну, завтра — так завтра, — почесал затылок Джеймс. — Заодно с Марией поговорю.

— Поговори, — кивнул Пустоброд. И, повернувшись к Мелиссе, бросил:

— У нас всё. Можете продолжать.

— У нас тоже всё, — вздохнула девушка. — Разве что кто-то выступить хочет…

Но выступать никто не хотел. Пустоброд, что называется, «украл шоу».

Первым делом он заглянул к Иветт, чтобы забрать из сейфа кольт. У неё же одолжил потрёпанный, но крепкий ещё рюкзак. Рюкзак принёс в оплату наложенного штрафа какой-то залётный караванщик, он потом так и не вернулся. А вещица хорошая, Пустоброду понравилась. Пришлось, правда, тоже оставить залог. Но небольшой, пятьдесят центов. На что была выписана квитанция.

Придя домой, Пустоброд принялся собираться. Он, если честно, немного нервничал, ожидая, что придёт Мелисса и начнёт качать права. Но рыжая, слава богу, не пришла. И, подложив под голову рюкзак, чтобы соседи по «общежитию», чего доброго, не спёрли, Пустоброд провалился в глубокий сон.

Утром он проснулся рано, ещё затемно. Вышел к луже, нетерпеливо попинывая ботинком камешек. Джеймс уже был на месте. Лоренсо и Беа подошли чуть позже.

Двинулись на запад, прямо по Девяносто четвёртой. В эти края Штаты ещё не расползлись, до Дульсуры тоже не дотянулись. Мимо, поскрипывая, то и дело проходили караваны, в том числе и штатовские. Пустоброд не прятался, шёл гордо. Наверняка в Потреро знают, что он жив. Захотят прикончить — один чёрт не убежишь.

Было что-то в этой дорожной лёгкости. Словно собой опять стал, сбросив груз забот и волокиты. Снова есть только он, да дорога. А что впереди — то вскрытие покажет.

К Дульсуре подошли ещё до полудня. Миновали мёртвый посёлок — старую Дульсуру у шоссе. Заросшие хибары, ржавые остовы машин в кустах, столб со знаком, на котором ещё угадывалось «Сан-Диего: 30 миль». Здесь давно никто не жил, только ящерицы да пауки. Оно и понятно: Мексика рядом, а место открытое. А зачем жить на открытом, коли неподалёку, считай, готовая крепость, она же застава Браун-Филд?

Дальше дорога пошла под уклон. Миновали церквушку, потом заброшенное ранчо. На склонах показались козы, между холмами — заборы из жердей и колючки. На одном виднелся бычий череп. На другом — какие-то тряпки. Кто как может — так и украшает. Пустоброд не осуждал.

Ещё милю спустя, на пригорке, показалась и сама застава. Бетонный периметр, ржавые столбы прожекторов, сетка с заплетёнными проволокой дырками. Заржавевшие ворота открыты нараспашку, над ними — лист жести с корявой надписью «ДУЛЬСУРА» от руки.

— Это что, пчёлы?

Сразу за оградой начинались ульи. Десятки выкрашенных в синий, белый и охряной ящичков. Над ульями роились облачка пчёл. Они трудолюбиво гудели.

— Дульсура. «Сладость». — Беа впервые за всё время заговорила. — Здесь всегда мёд был. И до Войны, и теперь.

Пустоброд сделал себе пометку. Мёд — это валюта. Лекарство. Деликатес. А ещё мёд — это связи. Не вода, конечно, куда ему. Но тоже весомо. Весьма.

Следом за ульями тянулись низкие казарменные коробки, давно уже обжитые. На крышах сушилось бельё, из труб тянуло дымом. Поодаль возвышалась пожарная станция: ворота открыты, внутри, вместо машин — телеги. Чуть в стороне — длинная серая полоса аэродрома, потрескавшаяся, поросшая травой. На полосе паслись козы. И пчёлы паслись, окучивая пробившиеся сквозь бетон ароматные сорняки.

Место выбрали с умом: забор, обзор, скважины. Погранцы своё дело знали. Обороняться — можно. Брать — тоже можно. Но не штурмом. Штурмом будет тяжеловато.

— Вот там была школа. — Лоренсо кивнул в сторону невысокого сарайчика. — Я там преподавал.

— Вообще, не сказать, что у вас тут как-то плохо, — пробормотал, озираясь, Джеймс. — Посёлок — как посёлок. Даже, вон, пчёлы имеются.

— Здесь-то имеются, — грустно улыбнулась Беа. — А вот там — уже нет. Пойдёмте, я покажу.

Она провела их чуть дальше вдоль стены. Там тоже стояли ульи. Рассохшиеся и заброшенные.

— Джереми у Калеба полгода как, — прокомментировал Лоренсо. — Мы недавно столкнулись. Я спросил — не скучает ли по пчёлам. Он сказал, что нет. Что вообще ни о чём не скучает. Это Джереми-то, который от пчёл всю жизнь не отходил! И взгляд такой же, как у остальных. Пустой и довольный.

— Эй!

Со стороны казарм к ним направлялся человек. Высокий, худой, в потёртой джинсовой рубашке. На груди — потускневшая жестяная звезда, прихваченная проволокой. На бедре — кобура с револьвером. Он шёл размеренно и не спеша. Уверенно шёл.

— Шериф наш, — тихо сказал Лоренсо. — Маркос. Питомец гнезда Калебова. Старого Эктора уломал уйти.

Маркос подошёл, остановился в шаге. Окинул всех взглядом. Он смотрел спокойно, без удивления или любопытства. Словно подсчитывал и записывал.

— Здравствуй, Лоренсо. Здравствуй, Беа.

— Здравствуй, Маркос, — как можно спокойнее ответил Лоренсо.

Беа промолчала.

Шериф повернулся к Пустоброду. Глаза серые, ровные. Не моргнул, пока шёл. Не моргнул и сейчас.

— Меня зовут Маркос. Я тут шериф. Кто вы и зачем пришли?

— Эрик Кросс. С Дамбы. Со мной — капитан Джеймс. Лоренсо и Беа вы знаете. Больше никого.

— С Дамбы. С Дамбой у нас отношений нет. Но люди оттуда заходят. Нам всё равно. Можете остановиться у Беа, у неё дом. Если понадоблюсь — спросите. Меня все знают.

— Спасибо.

— Оружие у вас есть?

— Есть.

— Сдайте.

— Не сдам. — Пустоброд буравил шерифа глазами. — Можете считать, что я официальная делегация. Так что оружие останется при мне. Сэр.

Маркос нахмурился, положил руку на кобуру. Пустоброд не шевельнулся, глядя прямо в глаза. Он догадывался, что в своём праве. Что нет в Дульсуре таких законов. Везде можно хранить оружие. Почти везде, кроме местечек типа Сакраменто. Потому что нет в Пустоши такой власти, чтобы безоружного человека уберечь. Шериф — это хорошо, но и он часто приходит после.

Руку с кобуры Маркос убрал. Помедлил, словно с мыслями собирался. Затем кивнул:

— Окей. Обычно такое не допускается, но раз официальная…

Пустоброд воспользовался заминкой.

— Я хочу увидеть Калеба. Мы хотим. Немедленно.

— Калеб занят, — снова нахмурился Маркос. — Какое у вас к нему дело?

— Важное. Официальное, — напирал Пустоброд. — Если ты нас к нему не отведёшь, он будет недоволен.

— Зачем вам Калеб? — Шериф говорил медленно, словно мысли давались с трудом. — Есть мэр. Есть…

Пустоброд перебил:

— Нам. Нужен. Калеб, — с расстановкой сказал он. — Где он? Я хочу его видеть.

— Он здесь, — раздался чей-то голос. — Вы позвали — и он пришёл.

Лоренсо вздрогнул, Беа посерела. Пустоброд повернулся, стараясь, чтобы не вышло слишком суетливо.

Калеб стоял на пороге хибары. Не нормального, оставшегося от заставы здания, а именно хибары. Высокий, выше Пустоброда на полголовы. Лет сорок, может, больше — лицо неподвижное, без морщин. Длинные сухие волосы, выгоревшие до пепельного, перехвачены сыромятным ремешком. Голый торс, на плечах — линялая холщовая накидка. На поясе — нож. На ногах — ничего.

Он медленно двинулся к ним. Размеренно, плавно, по-кошачьи.

По-звериному.

Пустоброд почувствовал, как на загривке встают волосы. Он знал, видел таких в Пустоши. Тех, кто не считает других за ровню. Тех, для кого люди — только корм.

Калеб подошёл, остановился. Глянул белёсыми, словно выцветшими глазами. Зрачки — узкие, как у кошки на солнце. Джеймс не выдержал — громко икнул.

— Я Калеб. — Голос негромкий, ровный. Как порыкивание наевшегося тигра. — Слышал, вы хотели меня видеть.

— Эрик Кросс. С Дамбы. — Пустоброд взял себя в руки.

Он смотрел, не отрываясь — глаза в глаза. Как зверю, как псу. Было нелегко. Но Калеб, похоже, оценил.

— Знаю. — Он расползся в тёплой улыбке. — Дамбу — знаю.

Он протянул руку.

Пустоброд пожал сухую ладонь. Задержался взглядом на ногтях: длинных, желтоватых, с тёмной кромкой. Нестриженых.

— Эрик Кросс. — Калеб повторил имя так, будто пробовал на вкус. — С Дамбы. Что привело вас ко мне?

— Нас привели Лоренсо и Беа, — медленно ответил Пустоброд. — У них к вам вопросы. У меня, если честно, тоже.

Калеб перевёл взгляд на бывшего учителя. Его зрачки ещё больше сузились.

— Лоренсо. Беа. Я вас люблю. Вы это знаете.

Лоренсо сглотнул. Беа отвернулась.

— Пойдёмте ко мне. — Калеб развёл руками, обращая жест ко всем. — Пообедаем. Поговорим.

— Ну давай, поговорим, — кивнул Пустоброд.

Калеб развернулся, двинулся первым. Шёл всё так же — без спешки, без напряжения. Босые ступни шлёпали по утоптанной земле. Пустоброд машинально тронул кобуру.

— Сэр, вам помочь? — крикнул вслед Маркос.

Калеб, не поворачиваясь, покачал головой.

Хибара изнутри оказалась чище, чем снаружи. Земляной пол утрамбован и подметён. У стен — лежанки из шкур. В центре — низкий стол, доска на чурбаках. На столе — глиняные миски, ложки из рога, кувшин.

В углу, у очага, возилась женщина — молодая, светловолосая, в холщовом платье. К гостям она не обернулась. Так и стояла спиной.

— Садитесь, — Калеб сел первым, по-турецки. — У нас просто.

Расселись вокруг стола. Лоренсо и Беа — рядом, плечом к плечу. Джеймс по правую руку от Пустоброда. Сам Пустоброд сел прямо напротив Калеба.

Женщина принесла котелок. Поставила на стол. Отвела глаза. Калеб взял её за запястье — мягко, почти ласково:

— Спасибо, милая.

«Милая» помедлила, улыбнулась. Потом высвободила руку и скользнула за занавеску.

— Угощайтесь.

В котелке было мясо. Тушёное, тёмное, с травами. Пахло обыкновенно. Хорошо пахло, по правде.

Калеб первым зачерпнул. Пожевал медленно, прикрыв глаза. Улыбнулся.

Пустоброд глянул на Лоренсо. Тот сидел, сложив руки на коленях, не двигаясь. Беа смотрела в стол. Ни он, ни она ложку не взяли.

Он зачерпнул. Понюхал. Положил в рот. Козлятина. Самая обыкновенная, с диким луком и какой-то горьковатой травой — может, шалфей.

— Вкусно?

— Нормально.

— Вы боялись, что мы вас отравим? — Калеб улыбнулся. — Не бойтесь, Эрик. У нас просто. Что в природе есть — то и едим. Что природа разрешает — то и можно.

— Так-то в природе и людей едят.

Калеб не сдержался, хрюкнул.

— Людей? Вы поэтому пришли? Да кто ж людей-то есть станет? Это то немногое, что природа нам запрещает. Много что разрешает, а это — нет. Не должны люди друг друга пожирать. Мало нас осталось. И болезни от этого всякие. А болезни просто так не появляются.

— А что ещё природа запрещает?

— Да больше почти и ничего. — Калеб развёл руками. — В том-то и дело. Это люди себе нагородили: можно, нельзя. От ума. А ум всё врёт, Эрик. Поглядите, куда вас ум довёл.

— Куда?

— Сюда. — Калеб обвёл хибару взглядом. — В пустыню. С козами и пчёлами. Был мир, были города, самолёты — всё уничтожили. Чем? Умом. Человек хотел быть особенным, думал, что выше природы. А сам творил глупость за глупостью, приближая собственную кончину.

Он отложил ложку. Выпрямился, убрал руки со стола.

— Знаете, в чём между нами разница? Вы думаете, что Война — случайность. Что могло быть по-другому. А я говорю, что не могло. Что природа долго терпит, но карает всегда. Вот и нас она покарала. И поделом.

Лоренсо поднял глаза. Сказал — тихо, упрямо и зло:

— За что же она нас покарала? Детей, женщин, стариков? Сколько людей сразу погибло, сколько потом ещё мучилось? Они в чём виноваты? В том, что жили и заботились друг о друге?

— Вот! — поднял палец Калеб. — Заботились. Защищали. Оберегали. Придумали страны, границы, оружие. Власть. А такого в природе быть не должно. Каждый сам за себя. Вот ты, Беа…

Беа вскинулась. Посмотрела затравленно.

Калеб мягко улыбнулся.

— Ты злишься на меня за свою дочь. А знаешь, почему? Потому что решила, что у тебя на неё есть права. Что раз родила — то владеешь. А это не так. Ложь это. Луиза сама себе хозяйка, и так было всегда, с самого рождения. Но у человека есть ум, и ум говорит «ребёнок — это моё». Словно человек — это вещь, которая может принадлежать. А когда ребёнок уходит, человек принимается страдать. Ум его мучает. Нашёптывает: «своё упустил».

Он взял ложку, зачерпнул немного похлёбки.

— Не знаю про вас, а я счастлив, что родился в это время. Что судьба меня наградила Пустошью. Прошлое было безумным. Ревущим, жгущим, грохочущим. Опаляющим. Оно сожрало себя и наконец стало тихо. Ум устыдился, ослабил хватку, увидев, что натворил. Как нашкодивший пацан: молчит, забившись в угол. И пускай молчит вечно, пускай совсем угаснет. Его эпоха прошла. Сейчас пришло наше время.

Беа молчала, её била мелкая, нервная дрожь. Но Лоренсо не сдавался. Не мог он молчать, это было видно.

— Так не может больше продолжаться. Люди не волки и не звери. Человек должен учиться, расти, преодолевать. Должен, понимаешь?

— «Должен», — проворчал Калеб. — «Должен, должен, должен». Вот он, ум в действии. Сначала — забота, потом тирания. Никто. Никому. Ничего. Не должен. И тебя, Лоренсо, тоже никто ни о чём не просил. Это ты решил — мир спасать. А мир уже не спасти, он умирает. И по-старому жить больше нельзя.

— Посёлок наш умирает, — тихо сказал учитель. — Ты хоть это видишь?

— Неправда, — повысил голос Калеб. — Он будет жить. Здесь, в этих холмах, в наших детях и внуках. Сильных, здоровых, свободных. Настоящих!

— Довольно! — взвизгнула, вскакивая, Беа. — Где моя дочь? Что ты с ней сделал, подонок?

Она тяжело, хрипло дышала. Лоренсо схватил её за руку, словно предостерегал.

— Вы бы ей ответили, сэр, — с угрозой сказал Пустоброд. — Нехорошо получается — у матери ребёнка забирать.

Калеб моргнул, сцепил перед лицом пальцы. Ухмыльнулся — недобро. Так что холодок по коже.

— Не читайте мне мораль, мистер Кросс. Не таким, как вы, про «хорошо» и «плохо» речь вести. Люди убивают друг друга уже пятьдесят лет. Режут, грабят, насилуют. И до Войны это было, и после. И зря вы притворяетесь, что интересуетесь судьбой девушки исключительно ради несчастной матери.

Пустоброд молча вытащил кольт. Положил перед собой на столешницу, дулом к хозяину. Медленно взвёл курок.

— Покажи. Ей. Луизу.

Калеб вздохнул, поморщился. Махнул рукой — убери, мол.

— Кричать и пугать ни к чему, вы могли просто прийти и попросить. Луиза свободна, с ней всё хорошо. Пойдёмте, я отведу.

***

Пустоброд думал, что их поведут в Пустошь, к холмам. Но ошибся. Несколько раз свернув, они оказались на краю бывшего аэродрома. Справа в марево уходила серая полоса с остатками разметки. Слева, чуть наискось, примостился старый ангар: облупленные ворота нараспашку, бетонная стоянка отгорожена самодельным забором. Проволока, тряпьё, листы шифера. У низкой калитки Калеб остановился:

— Сюда.

За калиткой был двор. Бетонная площадка, метров двадцать на тридцать. У дальней стены — открытый зев ангара, в нём полумрак и блики света через щели в крыше. По сторонам — низкие стенки служебных пристроек. И в этом загоне, на бетоне, под кое-как разбитым тентом, — сидели они.

Несколько человек возились у длинного стола: разбирали травы, перекладывали в холщовые мешочки, методично, не разговаривая. Дружно подняв глаза, оглядели гостей. Так же, не сговариваясь, продолжили.

— Это… ваши? — спросил Джеймс тихо.

— Мои, — с любовью ответил Калеб. — Только эти ещё несут.

— Что несут?

— Себя. — Калеб приостановился, обернулся через плечо. — Не все могут отпустить. Кому-то трудно. И всё ещё больно. Они с нами, помогают, делают что могут. Но их «я» ещё цепляется. Не получается у них отпустить… свой ум.

— А они хотят?

— Хотят. Все хотят. — Калеб с интересом посмотрел на Джеймса. — Но не у всех получается. Это как петь, все по-разному могут. Кто-то сразу, кто-то долго учится. У кого-то и вовсе не выходит. Тоже ничего страшного.

Он подошёл к одному из сидящих, положил на голову ладонь, что-то тихо произнёс. Тот улыбнулся — глуповато и весело. Показал гордо туго набитый мешочек.

Они двинулись дальше. Беа со всхлипом вздохнула.

— Ну а Маркос? — спросил Пустоброд на ходу. — Шериф ваш. Он, вроде, в себе. Разве нет?

Калеб коротко кивнул:

— Маркос — пока несёт. И будет нести. Кто-то должен идти в старый мир, говорить по-вашему, ходить с вашей звездой. Маркос страдает вдвойне, потому что из тех, кто может отпустить. Каждый день он приносит себя в жертву. И за это я ему благодарен.

Он остановился, развернулся. Его глаза смотрели прямо и серьёзно.

— Самые тяжёлые здесь — это мы с Маркосом. Те, кто стоит у края. Внутри — там тише, там почти не больно. А мы стоим у границы. И это наша работа.

— Где моя дочь? — вскрикнула Беа. — Ты обещал!

— Она здесь. — Калеб указал на ангар. — Заходите.

Пустоброд их заметил сразу, ещё из двора. Беа и Лоренсо — только сейчас.

Человек тридцать. Может, сорок. Они сидели, лежали, бродили. Один сидел у стены на корточках, другой валялся на спине в пыли, третий прислонился к соседу, да так и обмер. На длинной деревянной лежанке — четверо, вповалку, спутавшись руками и ногами, спали или не спали, не разобрать. У дальней стены женщина медленно перебирала пальцами волосы другой.

Зоопарк. Он видел старые фотографии в журналах. «Обезьянник» — так, кажется, это называлось. Только это не обезьяны. А люди.

Воздух был тёплый, плотный, пахнущий несвежим телом. В углу, за лежанкой, двое совокуплялись: «х-ха… х-ха… х-ха». На них никто не смотрел. Они сами ни на кого не смотрели. Сделав дело, парень отвалился, а девушка, полежав, поднялась, села на корточки и закрыла глаза. По её лицу блуждала радостная, туповатая улыбка. Ей было хорошо.

Пустоброд почувствовал, как заломило в висках.

— Они так — всегда? — тихо спросил Джеймс.

— Они так — когда им хочется, — мягко ответил Калеб. — Никто никого не понуждает. Тут каждый делает, что тело просит. И не делает, чего не просит. Это и есть свобода. Ещё не та, что нужно. Не звериная. Но шаг к ней. Скоро я перестану их подкармливать. Скоро отпущу на волю. И тогда слабые умрут, а сильные останутся. Научатся охотиться, дадут потомство. Пустошь примет их как родных детей. Уведёт за собой. Умножит. А старое будет гнить и осыпаться. Дома ещё долго будут ждать людей. Но люди в них больше не вернутся.

Беа стояла, прижав ладонь к губам. Калеб заметил это, усмехнулся.

— Посмотрите, как им хорошо. Никто никого не бьёт. Никто не плачет. Не врёт. Не интригует. Не строит планов и ожиданий. И поэтому нет страдания. У страдания всегда есть основание: «я хотел — и не получил». А здесь не хотят.

— А дети? — тихо спросил Лоренсо. — Мои ученики? Они тоже тут?

Калеб улыбнулся:

— Они в холмах, учатся жить в природе. Охотятся, общаются, метят территорию. Вчера убили первого койота. Они уже счастливы. Они познали Путь.

— Ты монстр, — выдохнула Беа.

— Мама?

От дальней стены отделилась фигура. Молодая женщина, светловолосая, в мешковатом платье. Она с трудом поднялась, придерживая ладонью большой уже живот. Зелёные глаза были прикованы к Беа.

— Луиза? Доченька!

Что-то проступило в лице девушки. Узнавание. Боль. По лицу прошла судорога. Губы дрогнули.

— Мама?..

Но Калеб уже был рядом. Он положил ладонь ей на затылок. Прижал голову к плечу, мягко, без нажима. Что-то зашептал. Это были не слова — низкое горловое гудение, на одной ноте, как голубь в трубе.

Луиза закрыла глаза, её плечи опустились. Спустя секунду лицо разгладилось. Спустя ещё пару мгновений она отняла голову от плеча. Посмотрела на Беа спокойно, словно не узнавала.

— Здравствуйте.

Она вернулась к стене. Уставилась в потолок, разглядывая лоскут неба через прореху в крыше. Улыбнулась — глупо и счастливо. Разве что пузыри не пустила.

Беа закрыла лицо руками. Пошатнулась. Лоренсо поддержал её за локоть.

— Видите? — мягко сказал Калеб. — Ей хорошо. Чуть-чуть всколыхнулась — это бывает. Старое цепляется. Я просто помог отпустить. Без насилия. Без слов. Тело знает, как.

Пустоброд посмотрел на Джеймса. Тот стоял бледный, часто моргая.

Калеб шагнул к нему.

— Тяжело, да? — сказал ласково. — Я вижу. Позволь.

Его ладонь легла на затылок капитана. Калеб прижал его. Зашептал, погладил, словно отец — сына.

Из горла Джеймса вырвался короткий звук — то ли всхлип, то ли вздох. Не страдание уходило — что-то глубже страдания. Сам Джеймс, всё, чем он был — улетучивалось, развеиваясь по Пустоши, словно взметённый ветром песок.

— Так, — шептал Калеб. — Хорошо. Ничего не нести. Ничего не надо.

Джеймс покачнулся. Глянул беспомощно.

— Убери руку.

Пустоброд это не сказал — прорычал. Но Калеб не послушался.

— Зачем? Ему же хорошо.

Пустоброд схватил его за запястье. Сжал до хруста. Попытался выкрутить.

Калеб даже не пошевелился, словно с ребёнком боролся. Отвёл руку, пихнул слегка в грудь, но этого хватило, чтобы Пустоброд отлетел на пару шагов.

— Что ты делаешь, Эрик? Посмотри, что творится вокруг.

А вокруг творилось нехорошее. Люди приходили в себя, вскакивали с лежаков. Кто-то зарычал, кто-то растопырил пальцы и пригнулся, словно готовясь к прыжку.

— Они разорвут вас на части, — спокойно сказал Калеб. — Они не позволят обидеть вожака. Это наш город, уже не ваш. Запомните это хорошенько.

Он убрал руку. Подтолкнул вялого Джеймса к Пустоброду. Оскалился.

— Ты тоже несёшь груз, я же чую. Я был таким же — цеплялся за прошлое. Потерял отца, мать. Жену с дочкой. Бродил по Пустоши. Но там, где другой бы сдох, я прибился к одичалым. Сам, никто меня не заставлял. Я понял, что за ними правда, потому что они нашли силы отпустить и жить по-новому. Встал на их путь. Прошёл его до конца. Я дрался за добычу, за землю, за самок. Поначалу меня чуть не убили, но потом я начал побеждать. В этом сила, Эрик. В этом — суть всей жизни!

Он развёл руками.

— И да, я привёл Стаю сюда. Использовал их, чтобы войти в Дульсуру. Дульсура — первая. Скоро вся обратится в Стаю. Через год — Потреро. Через два — Кампо и Текате. Через десять — ни одного города больше не останется.

Его голос стал тише.

— Не потому, что мы их завоюем, Эрик. А потому что покажем, как можно. И люди примут. Потому что людям тяжело.

Он опустил руки. Сказал проникновенно:

— Ты выберешь тоже. Не сегодня. Потом. Но выберешь. Я чую. Ты тащишь больше, чем тебе под силу. А я ждать умею. Природа не торопится.

— Заткнись, — тихо и страшно сказал Пустоброд. — Заткнись, мать твою.

Калеб усмехнулся. Приобнял подошедшую, страшно ощерившуюся на мать Луизу.

— Мне кажется, вам пора идти. И кстати, не советую распространяться об увиденном. Этим вы только приблизите крах города.

— Я тебя порву. Разберу на запчасти, — процедил Пустоброд. — Я слышал про таких, как ты. Но ты ещё не встречал таких, как я.

Они ушли. Молча. Калитка двора захлопнулась за ними.

За воротами заставы солнце валилось к холмам. Тени от казарменных коробок ложились длинными полосами через пыль. Где-то лаяла собака — протяжно, тоскливо. Словно чуяла. Собаки одичалых не любят.

Беа шла впереди, сгорбленная, маленькая. Лоренсо вёл её под локоть. Джеймс плёлся рядом — глаза мутные, ноги тяжёлые. Не падал, и слава богу. И на четвереньки вроде не встал.

— Туда, — пробормотал Лоренсо, кивая в проулок.

Свернули. Дом у Беа был маленький, глинобитный, пристроенный к старому казарменному корпусу со стороны посёлка. Один из тех домиков, в которые превратились бывшие служебные помещения, когда Дульсура начала прирастать к заставе. Рассохшаяся дверь болталась «на соплях». Над ней — выцветший пучок полыни и нацарапанный углём крест.

Беа толкнула дверь, вошла. И там, внутри, не выдержала. Села на земляной пол, прямо у порога, всхлипнула. А потом не заплакала даже — завыла. Низко, утробно, без слов.

Лоренсо опустился рядом. Положил руку ей на спину. Заговорил тихонько. Пустоброд отвёл взгляд и осмотрелся.

Комната одна, маленькая. Очаг в углу, две лежанки у стен, стол, лавка, ящик с тряпьём. На стене — детский рисунок на выцветшем куске картона: домик, солнце, три фигурки. Луиза, наверное, рисовала.

Луиза…

— Капитан, — сказал Пустоброд тихо. — Сядь.

Джеймс подчинился, опустился на лавку. Уставился в пол. Взъерошил отчаянно волосы, словно вырвать хотел.

— Что это было? — спросил он, не поднимая головы. — Я не помню. То есть — помню, что хорошо. Будто провалился. Ни Марии, ни Лили — ничего. И не хотелось. Понимаешь?

Пустоброд кивнул.

— Ничего страшного. Ты повёлся. Я остановил.

— Я повёлся?

— Легко повестись. Не вини себя.

Джеймс тяжко вздохнул. Снова уронил голову. И долго так сидел.

Беа так и подвывала у порога. Лоренсо молча гладил её по спине.

Ненависть: страшная, тёмная. Наверное, это он сейчас чувствовал. Чтобы успокоиться, Пустоброд вышел наружу, в маленький, прилепившийся к халупе дворик. Забор из жердей, у забора — две тощие козы. Они посмотрели на него, отвернулись. Заблеяли.

Он постоял. Посмотрел на небо. Оно было выгоревшее, бледно-розовое к западу и серое к востоку. Звёзд ещё не было. Только луна виднелась. Крупная, красная. Кровавая.

«Ты выберешь тоже, Эрик».

Он поморщился. Сплюнул в пыль.

«Не выберу. Слышишь, ты?»

Он постоял ещё немного, потом вернулся в дом. Беа уже не рыдала — сидела молча, обхватив себя руками. Лоренсо так от неё и не отходил. Немного оклемавшийся Джеймс разводил в очаге огонь.

Поужинали тем, что было: сухая лепёшка, чёрная фасоль, вода. Беа есть не стала. Лоренсо тоже почти не ел. Джеймс жевал автоматически. Пустоброд ел быстро, по-солдатски.

Тишина стояла, как перед грозой. Душно было. Тревожно. Лишь огонь потрескивал и согревал.

Огонь.

Огонь…

Поев, они легли спать. Беа на одной лежанке, Лоренсо с Джеймсом — на другой. Пустоброд разместился у очага, положив, по старой памяти, подле себя кольт. Ружьё Джеймса пристроил на колени. Приложился к стене затылком, закрыл глаза.

«Ты выберешь тоже, Эрик».

Голос Калеба. Спокойный, ласковый.

«Ты тащишь больше, чем тебе под силу».

— Сволочь, — еле слышно прошептал Пустоброд.

Он повторил это несколько раз — будто заклинание, отгоняющее голос. И постепенно, медленно, Калеб притих. Не ушёл — отступил, чтобы завтра вернуться. И послезавтра. И потом ещё. Калеб ждать умеет.

«Я тоже умею».

На этой ноте, с шорохом ткани и блеянием козы, он провалился в сон.

Сон был чёрный, без сновидений. Пустой и страшный, как глаза Луизы.

***

— Что будем делать? — мрачно спросил капитан Джеймс.

Пустоброд открыл глаза. Потянулся. Проворчал:

— Не спится?

— Какой там… — Джеймс отмахнулся. — Всё этот ирод снится. А хорошо он меня… приласкал.

— Мразь, — выдохнул Пустоброд. — Животное. Зверь.

Он понял, что вокруг ещё темно, а другие спят. Глянул на часы. Доходит три.

Пустоброд приложил палец к губам. Указал глазами на дверь: пошли.

Они вышли в предрассветный сумрак. Закурить бы сейчас, да где взять сигару в этом захолустье. Пустоброд порылся в кармане, достал, вставил в рот спичку. Стиснул челюсти так, что едва не перекусил.

— Я его остановлю.

— Как?

— Не знаю, как. Но остановлю. Мне рассказывали про таких — полулюди, полуодичалые. Но этот страшнее всех. Бешеный пёс. Мутант чёртов.

— Как он это делает, а? — жалобно спросил Джеймс. — Может, правда мутант?

— Я не знаю, кто он, и мне плевать. — Пустоброд ощутил в душе стальную решимость. — Это война, вот что я тебе скажу. Он всё человечество в ошибку природы записал. Меня, тебя, отца — всех. А сам-то куда зовёт? По лианам как мартышки прыгать?

Джеймс огладил бороду. Задумался.

— Я могу помочь? Если хочешь, сгоняю на Дамбу, приведу людей. Я быстро, если что. Одна нога здесь, другая там.

— Нет, брат, — покачал головой Пустоброд. — Это между мной и им. Я разберу этого ублюдка, по кирпичику. Зверь должен сидеть в клетке. Пошли.

— Куда?

— Идём, идём. — Пустоброд отшвырнул спичку. — Работа у нас впереди, много. До кровавых мозолей. Надо его остановить.

До утра они работали. Молча, яростно, не глядя друг на друга. Они знали, что делать. Люди всегда объединяются, когда в деревню приходит хищник.

Двор подожгли следующей ночью. Облили забор, бросили спичку. Полыхнуло знатно, смрадно, вонюче. Спасибо Беа — подсказала, у кого разжиться соляркой, чтобы Калеб не узнал.

Питомцы проснулись мигом. Завыли, зарычали, забегали. Пустоброд выбил калитку, проорал:

— Сюда! Быстрее!

Два раза повторять не пришлось.

Обезумевшая толпа (людей ли?) хлынула через ворота, едва не сбив Пустоброда с ног. Промелькнула Луиза, потом, чуть не на четвереньках, с воем выскочили несколько пацанов. Вчерашние школьники Лоренсо. Двоечниками, поди, были.

Животные боятся огня. Всегда боялись. Человек — единственный, кто его приручил. И потому встал выше животного.

— Лови её! — крикнул Пустоброд Джеймсу.

Догнав Луизу, он схватил её за плечи. Та вывернулась, попыталась укусить. Пустоброд выматерился, намотал на кулак длинные волосы.

— Стоять!

Он рванул — крепко, жестоко. Как поводок рванул или ошейник. Луиза заверещала, дёрнулась. В её взгляде что-то проглянуло.

Пустоброд подтянул её к себе. Сграбастал за загривок, встряхнул, так что у девушки лязгнули зубы.

— С нами пойдёшь, поняла?

Загривок у зверя — место чувствительное, любой собачник подтвердит. С псами работает. Сработало и с дочерью Беа.

— Человеком, стало быть, не нравится? — процедил Пустоброд. — А скотиной — самое оно? Ну вот и пошла в стойло. Давай-давай, шевелись, корова!

Он говорил грубо. И действовал так же. Не из ненависти. Из сострадания.

И снова расчёт сработал. Пройдя футов двадцать, Луиза вдруг остановилась. Всхлипнула. Повернула к ним мокрое лицо.

— Не надо. Пожалуйста.

— Что не надо? — рявкнул Пустоброд, прижимаясь к ней лбом. — Что не надо, я спрашиваю? Ты зверь или человек? Кто ты такая, отвечай! Руку!

Скованная ужасом девушка протянула руку. Пустоброд кивнул Джеймсу, и тот вложил ей в ладонь заранее зажжённый факел.

Луиза забилась, задёргалась. Огонь заплясал, разбрасывая повсюду снопы искр. Но Пустоброд крепко держал ладонь своими пальцами, не давая выпустить факел из руки. Искры обжигали. Больно. Но он не подавал виду. Потому что человек умеет терпеть.

— Держи, я сказал. Держи!

Постепенно дрожь унялась. Пустоброд отнял свою ладонь. Пламя выровнялось.

— Ты зверь или человек? Зверь, или…

— Человек, — тихо сказала девушка. — Я — человек.

— То-то же, — Пустоброд оскалился. — А теперь марш домой. Джеймс проводит. Хотя постой.

Он выхватил нож, схватил Луизу снова. Та побледнела.

— Не надо!

— Не бойся.

Он осторожно разогнул её палец. Кольнул остриём, чтобы выступила кровь. Провёл пальцем по щекам, оставляя две красные полоски.

— Теперь всё. Идите. Ну!

Джеймс не хотел уходить. Но Пустоброд настоял. Он остался один у догорающего двора. Пару подошедших пацанов отогнал дымящейся, обугленной палкой:

— Пошли!

Те завыли, отскочили, снова попытались подойти. Пустоброд достал кольт, выстрелил в воздух. Стая с воем рассеялась. Нет, ребята, далеко вам до одичалых.

А потом он ждал. Ждал, когда придёт их вождь. И по тому, как они осмелели и принялись собираться вокруг, понял, что тот на подходе.

— Эрик!

Калеб вылетел из-за угла: разъярённый, взъерошенный, оскаленный. Кольт снова предостерегающе рявкнул. Калеб встал как вкопанный.

— Я разогнал твою Стаю, — бросил ему в лицо Пустоброд. — И убил твою самку. Луиза же твоя, верно? Это ведь твой ребёнок?

— Ты врёшь, — прорычал Калеб.

Он подошёл поближе, втянул носом воздух. И вдруг завыл: жутко и протяжно. Кровь. Он учуял кровь.

— Что стоишь? — усмехнулся Пустоброд. — Боишься? Да на. Подавись. Мне не жалко.

Он убрал револьвер в кобуру. Снял её. Положил на бетон.

— Теперь не страшно?

Он снял плащ. Рубаху, оставшись голым по пояс. Похрустел шеей. Попрыгал.

— Ну давай, красавчик. Иди сюда.

Калеб взревел, кинулся. Вожак не мог простить нападения на стаю. Вожак понимал, что ему бросили вызов.

Джеб. Снова джеб. Уклон. И тут же апперкот.

Свистнули пальцы, ногти Калеба разодрали левую руку от плеча до предплечья. В ответ в воздухе мелькнула сталь. Калеб рыкнул, схватился за правую ногу, выдирая из мышцы армейский нож.

— Трус.

Пустоброд не ответил.

Вместо этого он развернулся — и побежал.

За спиной раздался рёв. Душераздирающий, удивлённый рёв хищника, у которого из лап уходит жертва. И тут же — топот, сначала ровный, на двух ногах, потом сбивающийся, перемежающийся. Учащающийся.

Калеб не выдержал. Калеб опустился на четвереньки.

Пустоброд это слышал по звуку — шлёпание ладоней, хриплое дыхание и фырканье. И позади, чуть дальше — вой. Стая шла. Но не быстро. Она боялась обогнать вожака. А ещё она боялась Пустоброда.

Он бежал по выбранному курсу — прямо, по взлётной полосе. Ботинки стучали по бетону: пять шагов на вдох, пять шагов на выдох. Отец учил: дыши животом, не грудью. Плечи опусти, кисти не сжимай. И он опустил. Разжал кулаки. Сердце стучало громко, но ровно. Так долго можно бежать.

Он знал дорогу. Он её выбрал. Прошёл по ней, считая шаги и засекая время. Он всё рассчитал. Человек умеет рассчитывать.

Калеб приближался, пыхтел почти в затылок. Он хрипел, рычал, подвывал. Один раз чуть не ухватил за щиколотку — Пустоброд почувствовал, отскочил вбок. Но не упал: выправился, побежал дальше.

«Хорошо идёт. Быстрее, чем я думал».

Но надо бежать. Надо. Кровь Луизы, рана, адреналин от погони. Он уже плохо соображает, а будет ещё хуже. И надо показать. Им всем. Надо сломать. Ножом было бы слишком быстро.

Бетон внезапно кончился. Слева пронеслась арматура, торчащая из лопнувшей плиты. Справа — старая дренажная канава.

А прямо впереди — она.

Пустоброд видел метку — белый камешек, который положил Джеймс. Шесть шагов до неё. Пять. Четыре.

Калеб взревел — он уже догнал, уже почти схватил.

Три. Два.

Пустоброд прыгнул.

Прыгнул сильно, длинно, как через лужу. Приземлился на той стороне, перекатился, вскочил.

Калеб не прыгнул. Точнее, прыгнул — но он шёл на четырёх, в азарте, в скорости, и у зверя на четырёх нет плана прыжка, у зверя есть бросок. Он бросился вперёд всем телом — и попал в аккурат на настил.

Тонкие доски, прикрытые пылью, — треснули. Сухой, короткий хруст. Потом — звук, который ни с чем не спутаешь: глухой, мокрый, окончательный. Словно рубят топором мясо.

Калеб не закричал. Из ямы донеслось одно: длинный, затухающий выдох. Хрип в нём. Потом — тишина.

Пустоброд подошёл к краю.

Калеб лежал на спине. Из его груди торчал ржавый арматурный прут — выломанный из аэродромной плиты, заранее воткнутый в дно и заточенный. Прут вошёл под левую лопатку, прошёл сквозь грудь и вышел чуть ниже ключицы спереди. Накидка пропиталась чёрным. По пруту стекало.

Калеб ещё дышал. Прерывисто, поверхностно. Его пальцы скребли по бетону. Угасающие глаза блуждали.

Пустоброд присел на корточки у края. Втянул носом воздух.

— Ты выбрал, Эрик, — прошептал Калеб. — Выбрал.

Он закашлялся. Плюнул кровавой пеной.

— Ничего я не выбрал, — спокойно ответил Пустоброд. — Я тебя в яму загнал. Это разные вещи.

Калеб пошевелил губами. Может, хотел улыбнуться. Не вышло.

— Лёгких путей искал? — Пустоброд буравил его взглядом. — От всего избавиться? Не ты первый. — Он потрогал разодранную руку, поморщился. — А как звали твою жену? Дочь? Не помнишь?

Калеб попытался что-то сказать. Но выдавил из себя только хрип.

— За какую команду болел отец? — продолжал безжалостный допрос Пустоброд. — Где родилась твоя мать? Когда? Что, не помнишь? Вижу, что не помнишь. Зачем помнить, правда? Если можно вот так — на четвереньках.

Дыхание вожака оборвалось, глаза принялись меркнуть. Калеб уходил, но уходил тяжело. Лицо исказила мука. Похоже, он вспоминал.

— Иди к ним, иди, — прошептал Пустоброд. — А они спросят, почему ты их забыл.

Калеб снова прохрипел. Вздохнул последний раз. И умер.

Всё. Финита. Отбегался. Что на двух, что на четверых. Конец у всех один…

Пустоброд встал. Обернулся. Оглядел кучкующуюся вокруг стаю. Они видели яму, видели вожака, но близко не подходили. Ведь Пустоброд, пусть и один, пах огнём, дымом и кровью. Пах тем, чем может пахнуть только человек. И Стая боялась человека.

Один из них — в шкуре, на четвереньках — взвыл. Длинно, тоскливо. Другие откликнулись: каждый со своего места, по очереди.

Плач. Погребальный. Если вообще это можно так назвать. Ничего. Пусть поплачут. Это полезно. Люди должны уметь плакать.

Пустоброд отряхнулся. Снова пощупал разодранное Калебом плечо.

— Вожака больше нет, — сказал он. — Отныне — я ваш вожак. И вы возвращаетесь, в Дульсуру и в школу. Возвращаетесь к людям. Всем понятно?

Они не ответили, они всё ещё завывали. Но один — самый молодой, мальчишка лет двенадцати, голый, тощий, в саже — поднялся неуверенно с четверенек. Постоял, шатаясь. Потом сделал шаг в сторону поселения.

Со стороны холмов тоже донёсся вой. Далёкий, протяжный, тоскливый. Стая. Настоящая. Почуяли смерть. Ветер донёс.

— Я убил его! — гаркнул холмам Пустоброд. — Убил! Убирайтесь отсюда. Или я убью вас тоже!

В ответ с холмов кто-то пролаял. Снова завыл. Но Пустоброд знал: его услышали.

Покачиваясь, он двинулся обратно, к догорающему двору. Маркоса он увидел издалека, но плевать ему было на Маркоса. Главное, что вещи лежали там же, где он их оставил. Шериф к ним не прикоснулся.

Пустоброд надел рубаху, застегнул пояс с кобурой. Накинул плащ.

— Дай пройти.

Маркос молча посторонился. Опустил взгляд.

— Если ты человек — служи людям, — глухо сказал Пустоброд. — А если зверь — то сдай звезду и вали в холмы. Выбирай. Прямо сейчас.

Маркос сглотнул. Закивал. Глянул подобострастно.

Ничего он не выбрал, просто хозяина нового нашёл. Но это не потому, что зверь. Это и люди такие бывают.

— Я слежу за тобой. Понял? А теперь вали. Чтобы духу твоего здесь не было.

***

Беа благодарила его долго и бессвязно. Перебинтовала, кинулась было целовать, но Пустоброд вежливо отстранился.

Луиза сидела подле матери. Улыбалась, поглаживала живот. Беа тоже его поглаживала. И тоже улыбалась.

— Оставишь? — кивнул на живот Джеймс. — В смысле, будешь воспитывать?

— Оставлю, — тихо ответила девушка. — Мам, ты должна знать, чей это ребёнок.

Она сказала. Беа замерла.

— Мы не можем…

— Мы должны, — отрезала Луиза. — Должны, понимаешь?

— Почему? — вскочила Беа. — Почему мы должны?

— Потому что мы люди. — Луиза словно пробовала слово на вкус. — Люди…

— Она права, — поддержал Лоренсо. — Вовсе не факт, что родится второй Калеб.

— А если родится? — Голос Беа дрожал от негодования. — Что тогда?

— Воспитаем человеком. — Учитель мягко улыбнулся. — Калеб ведь тоже был человеком.

— Тебе легко говорить.

— Я помогу, Беа. Останусь с тобой. Я всегда хотел быть с тобой. Только не знал, как сказать.

Он подошёл к замершей Беа и прижал её к себе. Та расслабилась, всхлипнула. Обмякла.

Любовь пенсионеров. Надо же, какие страсти.

Пустоброд улыбнулся. Джеймс улыбнулся тоже.

Глава 16

Глава 16 — Тихуана

— Это курам на смех. — Пустоброд откинул ногой крышку ящика из потемневшего дерева. — Хватит разве от хайвейменов отбиваться.

Он достал ржавый карабин. Взвёл затвор, отпустил. Тот медленно, словно нехотя вернулся на место.

— Почистим, — буркнул Флинт. — Занимаемся. Они не все такие.

— Не все — это сколько?

Флинт не ответил. Он играл желваками и заметно нервничал.

— Я спрашиваю — сколько?

— Дюжина карабинов, — принялся нехотя перечислять Флинт. — Шесть рабочих, остальные ржавые. Два автомата — евразийские, сохранились получше. Охотничьи ружья, пара гранат. Остальное — консервы и лекарства.

— Автоматы в норме? — быстро спросил Пустоброд.

— Разобрали уже. Нужны.

— Мне нужнее.

Флинт поморщился, но возражать не стал. После Дульсуры веса у Пустоброда прибавилось. До неё нечего было и просить, чтобы взглянуть на тот самый, заветный, привезённый из Харбора арсенал. А после возвращения и восторженного рассказа Беа о героизме «этого человека», говорить с шерифом можно было уже по-другому.

— Ты не прав, Эрик.

Мелисса стояла в проходе, склонив голову и кусая губу. Как привела его сюда — так и стояла. Не ушла.

Пустоброд усмехнулся. Покачал головой.

— Не прав? Можно подумать, это я притащил из Харбора груду рухляди и решил, что этим отобьюсь от Гаса с Карлосом.

— Я не об этом, — возразила Мелисса. — Ты пользуешься популярностью, чтобы срезать углы. Продавил совет на нужное тебе решение.

— В смысле? — возмутился Пустоброд. — Я разве не на совете с тобой бодался?

— Ты молодец, что помог Дульсуре. — Рыжая тряхнула головой. — Но это не значит, что можешь теперь здесь командовать.

Пустоброд вздохнул. Потёр картинно виски.

— Послушайте, вы, оба. Дамба в опасности, защитить её могу только я. Это правда, и можете спорить сколько влезет. Я расплатился за лечение. Работал, помогал. Теперь хочу спасти ваши же шкуры. Что я делаю не так?

— Ты нарушаешь наши порядки, — вмешался Флинт. — Нельзя вот так прийти и потребовать кем-то стать.

— А сидеть на заднице и ждать картеля? — Пустоброд взъярился. — Вот скажи, великий тактик, ты с чего решил, что сможешь от них обороняться? У тебя от силы с дюжину стволов и столько же людей. Моих ребят — их втрое больше. И ствол у каждого вдвое лучше. Ты что-то говорил про засады? Про то, что у наступающих всегда больше потерь? Твои засады закидают гранатами, а бойцов перещёлкают с восточного склона. Воевать ты не умеешь, и люди твои не умеют. Хотят — да, но не умеют. Но хотеть в войне мало. Хоть это ты понимаешь?

— Эрик…

— Достаточно! — рявкнул Пустоброд, разворачиваясь к Мелиссе. — Я не лезу в твои дела, а ты не лезешь в мои. Совет уполномочил меня проинспектировать оборону. И я не понимаю, почему ты везде суёшь свой нос!

Мелисса покраснела так, что пропали веснушки. Она постояла, хотела что-то сказать, но не нашлась. Лишь поджала губы, развернулась и молча ушла.

Один-ноль, страйк. Отплатил её же монетой. Не нравится ей, видите ли. Зато когда в Энсенаду в клетке повезут, понравится. А там продадут богатому дону с юга. И это ещё в лучшем случае, детка.

— В общем, это никуда не годится. — Пустоброд с грохотом захлопнул крышку. — Мы на подлодке больше нашли. И ты, кстати, нашёл бы тоже. Если бы не побоялся.

— Ну и где же они, твои стволы? — процедил Флинт. — Что-то я их не вижу.

Пустоброд подошёл к нему вплотную. Вперился в глаза, напустил мороза. Помолчал секунд эдак десять.

— По крайней мере, я их достал, — в тон Флинту процедил он. — Потому что всегда и во всём иду до конца. А ты сдался. Отвернул. Домой убежал. Евразов дохлых испугался?

— Да пошёл ты! — Флинт сильно пихнул его в грудь и рванул следом за Мелиссой.

— Стоять! — рявкнул Пустоброд. — Стоять, шериф!

Флинт замер на пороге. Обернулся, недобро глядя через патлы. Выпятил челюсть.

— Ты мне нравишься, парень, — уже спокойнее сказал Пустоброд. — Из тебя выйдет отличный солдат. Зачем нам ссориться? Давай работать вместе. Дело, скажу тебе, дрянь. Из рук вон. И если не придумаем, как нам быть…

— А почём мне знать? — перебил Флинт. — Как по мне, ты просто Гасу отомстить хочешь. Правильно Мелисса говорит. Плевать тебе на Дамбу, и на нас всех плевать.

— Я, по крайней мере, что-то делаю.

— Посмотрим ещё, что ты там делаешь, — усмехнулся Флинт. — Я сегодня же созову совет. И будем обсуждать, и снова голосовать, а не как тогда, когда ты людям голову заморочил. Нет у нас генералов, и вожаков тоже нет. А ты по-старому норовишь. Себе, да под себя.

Не дожидаясь ответа, он ушёл. А Пустоброд задумчиво опустился на ящик и потёр щетину.

***

На совет он шёл с дурным предчувствием. Прав Флинт, второй раз у него не выйдет. Не ожидал он такой подлости, не думал. Он ведь честно старался. Помочь хотел. А его — по морде, да по морде.

Садиться на бревно он не стал — сразу прошёл к костру. Кивнул Терри, разводившему огонь. Холодно поздоровался с Мелиссой. Народ собирался — уже привычно. Кто-то приветствовал кивком, кто-то наоборот отводил глаза. И таких, отводящих, было больше. Вот тебе и герой Дульсуры. «Так проходит мирская слава».

Флинт раскачиваться не стал, начал с места в карьер как только последние подтянулись. Ошибку, мол, сделали, что назначили. За ревизию спасибо, за советы тоже. А особых полномочий, мол, не надо. Слишком много власти в одних руках.

— Правильно, — поддержали его.

И Джонни кивнул — поддержал. Бригадир. С которым он столько хибар разобрал. И столько раз у костра хлебом делился. Пустоброд уставился на него. Покачал головой: «спасибо, дружок». Джонни потупился.

Потом встал Мартин. И вступился уже за Пустоброда. «Коней на переправе не меняют», это раз. Да и надо обороняться, дураку ведь понятно.

Дальше началась форменная свалка. Народ вскакивал, говорил, ругался. Кто-то за, кто-то против, кто-то вообще нёс ахинею, ни с каким Пустобродом не связанную. Не всё так плохо оказалось, не всё. Не успел Флинт всех переубедить.

Потом взяла слово Мелисса. Пустоброд напрягся — эта опаснее всех. Он всё пытался понять, чем же ей не угодил. Жребий, не жребий — не всё ли равно, коли народ выбрал? Но рыжая говорила, что — нет, не всё равно. Ну и снова завела шарманку, как это чревато и вообще.

— Власть легче получить, чем отдать.

Народ зашумел. Закивал. Кто-то крикнул:

— У тебя солдаты будут, оружие. А если и правда не отдашь? Главным решишь стать?

Пустоброд слушал это. Слушал. А потом не выдержал и рявкнул:

— Да кому вы, к чёрту, нужны?

Народ как-то сразу осёкся. Умолк. Потом опять нехорошо загомонил. Пустоброд понял, что попал в нерв.

— Кому вы нужны? — повторил он с усмешкой. И передразнил издевательски: — «Власть захватить», «полномо-очия». Тьфу! Хотите, чтоб вас Флинт защищал? Так флаг в руки, континентальный. Вы ещё жребий киньте, глядишь, Иветт достанется. Уж она-то покомандует. Она вас от картеля прикроет.

— Зачем ты оскорбляешь людей? — возмутилась Мелисса.

— А зачем они оскорбляют меня? — парировал Пустоброд. — Вы, ребята, честное слово, параноики. То «дадим», то «не дадим». И заговоры везде мерещатся. С Дульсурой надо было помочь — я помог. Не посмотрел, что Калеб нас с Джеймсом чуть не разорвал. Что взамен попросил? Склады проинспектировать и с Флинтом пообщаться? Не верите, что для вас стараюсь? А для чего? Чтобы в Дамбе вашей на трон сесть? Да подавитесь!

Он махнул рукой и двинулся сквозь ряды прочь. В груди всё кипело — и обида, и злость. Видать, права рыжая. На роду ему написано — одним быть.

Завтра же он соберётся и уйдёт. И пусть катятся. Он, конечно, после Дульсуры на большее рассчитывал. Так и что, не положено ему разве? Когда ловушку копал, когда Стае шерсть подпалил? И потом, когда по бетонке от Калеба улепётывал — не заслужил разве хоть немного благодарности? Так какого же, мать его, чёрта здесь на каждый чих разводят собрания? Можно подумать, у них опытных солдат через одного.

— Иди, иди, — злорадно бросил в спину Флинт. — Без тебя разберёмся.

Пустоброд не ответил, даже шага не сбавил. Повесят тебя, парень, на ближайшем суку — когда придут. Пустошь не прощает дурачков. И война тоже не прощает. Оборону он выстроил, генерал недоделанный. Из трёх убитых берданок и двух с половиной калек.

Он проходил уже мимо последнего бревна, когда услышал:

— Эрик.

Мелисса. Не останавливаться, не останавливаться, матушку её! Её, Хоупа и всей этой Дамбы, которых он как не понимал, так и не понимает.

Он поморщился, прибавил шагу. Но Мелисса позвала снова:

— Эрик, пожалуйста.

И вот в этом «пожалуйста» было что-то такое, что Пустоброд остановился и обернулся.

Дурёха стояла у костра и молча смотрела. Маленькая, беспомощная.

— Чего вы хотите? — с вызовом спросил он. — Чего ты хочешь? Или говорите, или я пошёл. Хибары разбирать везде можно.

— Да пусть валит! — процедил Флинт. — Что, не справимся, что ли?

— Не справимся, — с безысходностью ответила рыжая. — Без него мы не справимся. Он нам нужен.

Вот ведь, а? Женщины… Но Пустоброд виду не подал. Так и стоял, скрестив на груди руки.

— Нам придётся отступить от традиции. — Слова давались Мелиссе нелегко. — Но я не вижу другого выхода. Прости, Флинт, но ты тоже неправ. В тебе сейчас эмоции говорят. А надо думать о поселении.

— Да вы что? Вы не понимаете, что это — лису в курятник? — Флинт затравленно озирался. — Да он только и ждёт, чтобы нас в войну втравить! Он же у них главным был, а здесь никто. Вот и хочет обратно всё вернуть. Я же вижу, что хочет!

— Что ты там видишь? — вспылил Пустоброд. — Видит он… Это я, что ли, людям голову морочил? Я сказки рассказывал про то, как всё под контролем? Ты не дилетант, Флинт, ты хуже. Дилетант хотя бы знает, что ни хрена не знает!

— Правильно! — поднялся с места Гэри. — Я вот следил, не вмешивался. Не голосовал никак, специально. А теперь смотрю на тебя, Флинт, и думаю — уж не ты ли это, часом, власть собрался захватывать? Больно рьяно на человека помои льёшь. А мистер Кросс — он ничего плохого нам не сделал. Другой бы давно ушёл, плюнул. Что он, правда, местечка получше в Пустоши не найдёт? Я говорю — нам помощи ждать неоткуда. И разбрасываться ей тоже не резон. Раз такой человек имеется, надо использовать. А вы его на стройку загнали.

Снова поднялся гвалт. Снова заспорили. Кто-то был за, кто-то против. Народ колебался. Но тех, кто против, стало значительно меньше.

— Исключение надо сделать, — добавил Гэри, когда все успокоились. — Я понимаю — жребий, чтобы никто никуда не врастал. Но мистер Кросс нужен не где-нибудь, а здесь. Такое дело нельзя абы кому поручать. Так думаю. Что скажешь, Мелисса?

— Думаю, что ты прав, Гэри.

Пустоброд быстро на неё глянул. Погрустнела немного, но держится спокойно. Видать, приняла, что по-другому никак.

— Давайте голосовать, — продолжила рыжая. — Кто за то, чтобы окончательно назначить Эрика Кросса генералом Дамбы? Кто против? Воздержался?

Флинт, конечно, был против. Но оказался, что называется, в подавляющем меньшинстве.

— Поздравляю. — Мелисса выдавила из себя улыбку. — Вы победили, господин генерал.

Кто-то хмыкнул, кто-то присвистнул. Пустоброд не отреагировал, лишь сдержанно кивнул.

— Спасибо за доверие. Я вас не подведу.

— Только учти, что за тобой будет особый пригляд, — строго сказала рыжая.

А Флинт ехидно заметил:

— Не выйдет у вас, сэр, всё, что в голову взбредёт, творить.

— Я сказал, что не подведу, — отрезал Пустоброд. — А проверять или нет — дело ваше. Генерал — это не диктатор. Вашингтон тоже генералом был.

— Кто такой Вашингтон? — спросил какой-то пацан.

Сидящая рядом мамаша покраснела и отвесила ему лёгкий подзатыльник.

— Ну, банкуйте, генерал, — ухмыльнулся Флинт. — Что планируете делать? Где планируете брать оружие? Сами же распинались про ситуацию. А теперь что-то замолчали.

В груди у Пустоброда снова поднялось — горячее, тёмное, жгучее. Сволочь патлатая. Издевается. Не дела ради, а потому что сам не справится, и знает это, и боится. А виноват — Пустоброд.

Но он сдержался. Не пристало генералу с дурачком собачиться. Вместо ответа он взял палку и поворошил догорающий костёр.

— Людей даст Дульсура. Немного, но даст. У них сейчас бардак, одичавших в чувство приводят. Но они нам должны, и это хорошо. Обучение беру на себя. Это раз.

— Оружие. Без оружия твоя армия ничего не стоит.

Пустоброд выдохнул, чтобы успокоиться. Поднял на Флинта глаза.

— А ты что предлагаешь?

— Я не знаю. — Флинт развёл руками. — Я всё, что мог, сделал. В Харбор с Джеймсом сходил, тайник выпотрошил, людей, уж как получилось, расставил. Даже разведку какую-никакую наладил. Картель, кстати, времени зря не терял — караваны на север каждый день прут. Но в нашу сторону пока не смотрят. Это я так, к слову. Вдруг пригодится. Так вы, всё же, скажите, где стволы-то взять. Может, к дону Кинтеро на поклон пойдёте, или к Карлосу, по старой дружбе?

Он переглянулся со своей группой поддержки. Те затопали, заулюлюкали. Мелисса вскинула руку, отчаянно призывая всех к порядку.

— Я не думаю, что генерал должен давать ответ прямо сейчас. Ему надо подумать…

— Нет уж, пусть скажет. — Флинт прямо напирал. — А если не знает, так и зачем нам такой генерал, верно, парни?

Его поддержали криками и новой порцией улюлюканья. Дело принимало нехороший оборот. Надо заткнуть Флинта, пока он не расколол людей, но в голову, как назло, ничего не шло. Он не думал, не планировал, что придётся вот так — экспромтом. Флинт — дурак, но ситуацию чует. Нехорошо. Прямо совсем.

— Можно, конечно, в Форт-Сьерра, — хохотнули с бревна. — Там железа всякого полно. А, генерал?

Пустоброд промолчал. Задумался — крепко. И вдруг бросил:

— План есть, но здесь я его обсуждать не буду.

— Это как это? — возмутились вокруг.

— А вот так. Наши планы — военная тайна, иначе завтра же Гас всё узнает. Поэтому беру Мелиссу и Флинта, говорить буду с ними. А если кто ещё хочет, то пусть знает: он с нами до конца. Я уже не отпущу, пристрелю, если потребуется. Так что решайтесь. Потом, если выгорит, всё расскажу. Слово.

— У нас так не принято, — мотнула головой Мелисса. — Надо со всеми. И все решают.

Пустоброд возразил:

— Что знают двое, то знает и свинья. Или так, или никак. Флинт, ты со мной? Сам же всё знать хотел.

Тот замялся. Прямо сильно. Поймал его Пустоброд. На собственную дурь и браваду.

— Пойду.

— Ещё кто-то? Мартин, не хочешь проехаться по Пустоши? Или, может, ты, Гэри?

Те, надо признать, приятно удивили. Поднялись, кивнули.

— Джеймс?

Пустоброд глянул на Джеймса, но тот покачал головой и указал глазами на сидящую рядом жену. Мария вцепилась в мужа мёртвой хваткой и смотрела так, что стало ясно: нечего и просить.

— Тогда, если вы не против, совет расходится и остаёмся только мы.

Народ загудел, но возражать не стал, тем более, что обсуждать больше было нечего. Остался Флинт, Мартин, Гэри, Мелисса и пара друзей шерифа: Джимми и Роберто. Из самых активных и самых безбашенных. Именно такие и нужны.

Пустоброд дождался, когда все отойдут, подбросил в костёр деревяшек и повернулся к Флинту.

— Форт-Сьерра, говоришь? А почему бы и нет?

Тот как-то странно замолк. Открыл рот, захлопнул. Наклонил подбородок, словно икоту сдерживал.

— Рехнулся?

Но Пустоброд ждал чего-то такого.

— Я тебе уже говорил, кажется, что всегда надо идти до конца. Я готов. А ты? — Он обвёл взглядом остальных. — А вы, парни — готовы? Что молчите? Готовы или нет?

— Это верная смерть, — сказал Джимми.

— Верная, — эхом отозвался Роберто. — Лучше здесь с картелем зарубиться. Проще и быстрее.

— Эрик, это очень опасно… — вмешалась Мелисса, но Пустоброд её прервал:

— Конечно, опасно. Но затем меня и выбрали, разве нет? Кроме того, у меня кое-что имеется. Большего сказать не могу. Но это наш шанс.

— Ты псих, — жалобно протянул Флинт. — Там же везде посты картеля.

Пустоброд покачал головой.

— Не везде. Совсем не везде. Форт-Сьерра — крепость, они её хорошо разворошили, но вглубь сунулись вряд ли. Смысла держать посты нет, туда и так никто не лезет. А потерь много. Даже внешний периметр всё ещё опасен.

— Это самоубийство. Чистой воды, — вмешался Гэри. — Я бывал в тех краях. Как ты хочешь туда добраться?

Пустоброд присел на корточки. Подобрал снова палку, разровнял землю у костра.

— Смотрите. — Он начертил линию. — Вот граница. Мы — здесь. Вот тут — Текате. — Он поставил точку. — Форт-Сьерра — здесь, в горах Сьерра-де-Хуарес.

Он обвёл парней взглядом и продолжил.

— Через Текате не пройдём. — Палка провела под точкой черту границы. — Через Потреро — тем более. От Дамбы на восток Девяносто четвёртая для нас закрыта. До Дульсуры границу переходить не вариант — там открытая местность, всё видно как на ладони. Да и за Дульсурой тоже.

— Тогда как? — вяло поинтересовался Флинт.

Пустоброд повёл палкой — не на юг, не на восток, а на запад.

— Сначала — в Дульсуру. Там возьмём проводника, Лоренсо наверняка знает.

— Дульсура — это ладно, — процедил Флинт. — Дальше-то что?

— Дальше — через границу. Вот здесь. — Палка ткнулась в линию сильно левее Дульсуры. — Западнее. У побережья.

Флинт наклонился. Посмотрел. Поднял голову.

— Совсем больной? Это же, выходит, Тихуана.

— Тихуана, — подтвердил Пустоброд. — Единственное место, где точно не напорешься ни на кого. Проходим по краю и выходим на южную ветку шоссе 2Д, там ещё, говорят, водохранилище. — Палка потянула длинную линию на восток. — Старая мексиканская трасса. Идёт от побережья вглубь. Не сказать, что пустая, но проходимая.

— Откуда знаешь?

— Приходилось бывать. В прошлой жизни.

— Погоди, — поскрёб затылок Гэри. — Ты хочешь идти на запад, а потом обратно на восток? Крюк такой неслабый, не находишь?

— Крюк — да. Но нас там никто не ждёт. У Штатов глаза на Девяносто четвёртую, а мы выныриваем с запада, из мёртвого города, откуда никто никогда не выходит. Не ждут. Не ищут. Не смотрят. Смекаешь?

Ему не ответили. Все смотрели на схему, словно прикидывали шансы выжить.

— По 2Д идём на восток, — продолжил Пустоброд. — Трасса прямая, за день покроем много. Потом — вот здесь, у Аламо Бонито, — уходим на просёлок через горы. — Палка свернула с линии. — Дальше я точный маршрут не знаю. Проводник подскажет. Но я уверен, что пройти там можно.

— Почему не по трассе дальше?

— Потому что дальше она упирается в Текате. Ты хочешь идти в Текате?

Гэри помотал головой. Пустоброд продолжал водить палкой.

— Пройдём через горы. Там самый трудный отрезок, не знаю, сколько будем идти. Скажем, дней пять, козьими тропами. Картелей там нет, там вообще ни черта нет. Потом снова выныриваем на трассу — восточнее, где-нибудь возле Охо-де-Агуа. А там уже и предгорья. Трудно, но потянем.

Он воткнул палку в землю рядом с крестиком. Поднялся. Отряхнул ладони.

— Итого от Дамбы до Форт-Сьерры — дней восемь. Может, десять. Обратно тем же путём, с грузом на день дольше.

— Вода? — спросил Мартин.

— На десять дней с собой. В Тихуане пополним, если водохранилище ещё целое. Правда, задержаться придётся — оно, собака, южнее. Но так, может, и спокойнее. Чем дальше держимся от границы — тем лучше.

— Сколько людей?

— Только мы и проводник. Караван небольшой. И коней получше. Если что — бросаем телегу, лошадей и уходим верхом. Врассыпную. Останетесь живы — возвращайтесь сюда. Не останетесь — не возвращайтесь.

Гэри долго изучал рисунок. Линия, дуга, уходящая на запад к мёртвому городу, потом длинный разворот на восток с крестиком на конце.

— Хитро, — признал он. — Безумно, но хитро.

Флинт молчал. Он тоже смотрел на рисунок — но не на крестик. На ту точку, где линия маршрута проходила через границу Штатов. Тех, старых Штатов. Настоящих.

— То есть то, что надо идти через Тихуану, никого не смущает? И что мы будем делать, когда дойдём?

— Искать вход, — отрезал Пустоброд. — Я примерно представляю, как он устроен и где может находиться. А ещё будем молиться, чтобы не нарваться на картель и автоматику. План, конечно, так себе. Но другого шанса у нас нет.

— Как ты найдёшь вход? — окрысился Джимми. — Взорвёшь? Пытались уже.

— Как — это моя забота, — отрезал Пустоброд. — Дойдём, а дальше я один. Если что-то пойдёт не так, защита срежет только меня. А вы вернётесь — той же дорогой. И будет у вас одной проблемой меньше.

— Loco… — прошептал Роберто.

Пустоброд развёл руками:

— Loco — не loco, а другого пути нет. Нас там не ждут, это главное. Значит, есть шанс. Ну так что, шериф? Пойдёте со мной, или в кусты?

Флинт сглотнул, посмотрел на дружков. Те спрятали глаза. Но не все. Были и такие, кому сумасшедшая идея явно нравилась.

— Условие у меня одно. — Пустоброд снова обвёл всех взглядом. — Это моя экспедиция и я в ней главный. Что скажу — то закон, не обсуждается. Потом, если хотите, можете на совете кости перемывать. Я не обижусь. Поэтому или вы решаетесь, или мы расходимся. Если хоть один передумает, экспедиции не будет. Но тогда из Дамбы я ухожу. И разбирайтесь тут сами.

— Я пойду. — Флинт, похоже, понял, что отступать уже поздно. — Джимми, ты со мной?

Тот помедлил, кивнул. И Роберто кивнул. И Мартин с Гэри.

— Тогда договорились, — подытожил Пустоброд. — С тебя, Флинт, хоть какое-то оружие. А с Дамбы — всё остальное. Но я не жадный, тоже скинусь. Отложил кое-что с зарплаты.

На том и порешили. А уже вечером, когда Пустоброд, лёжа в углу на продавленном матрасе, мрачно прикидывал шансы не сдохнуть, в барак пришла Мелисса.

— Спишь?

Пустоброд помотал головой. Поднялся.

— Не сплю. Чего хотела?

Соседи по комнате с интересом прислушивались. Пустоброд погрозил им кулаком. Повернулся к Мелиссе:

— Выйдем?

На улице было уже темно. Рыжая шла рядом, обхватив себя руками. Словно зябко ей было, хотя вовсе не зябко.

— Эрик?

— Да?

— Что ты задумал?

Пустоброд пожал плечами.

— Ты всё слышала. Разве нет?

— Скажи, как ты собрался попасть внутрь?

— А если не скажу? — Пустоброд остановился. — Не отпустишь?

— Зачем ты так?

— Как?

— Жестоко. Я ведь ничего плохого не сделала. Стараюсь — и для тебя, и для людей. Делаю что могу.

— Я тоже стараюсь, — перебил Пустоброд. — А ты мне — палки в колёса, да ещё при всех. И с чего мне теперь что-то рассказывать? Не подскажешь?

Мелисса вскинулась. Отступила.

— Дурак! Ты уйдёшь, а я думать буду. Ночей не спать.

— А ты водой занимайся. Дамбой своей. Тебе она явно важнее. Разве нет? А я уж как-нибудь сам. Без тебя и даже вопреки. Я, если честно, не этого от тебя ждал. Поддержки ждал. Но что есть — то есть.

Мелисса сглотнула, но сдержалась. Глянула упрямо.

— Пока не скажешь, не уйду.

— Не скажу, — покачал головой Пустоброд. — Не твоё это дело. Вот так.

Он прошёл мимо, намеренно близко. Так что едва плечом не зацепил. Мелисса не пошевелилась, так и стояла, уставившись в одну точку. Жалко её стало. Пустоброд обернулся.

— Считалочку знаешь? — сказал он. — «Аты-баты, шли солдаты»?

Мелисса посмотрела, как на помешанного. Пустоброд ухмыльнулся, сделал ей ручкой и исчез в проёме барака.

***

К Дульсуре подошли в полдень. Стояла жара, над дорогой дрожало марево. Пчёлы у ворот гудели плотно, по-деловому. Разрушенных, заброшенных ульев чуть поубавилось. Пустоброд заметил подле одного из них мальчишку из бывшей Стаи Калеба. Тот стоял возле Джереми и что-то внимательно слушал.

Джереми поднял голову. Прищурился, поднял выгоревшую шляпу.

— А, это вы, мистер Кросс? Ко мне?

— Нет. — Пустоброд спешился. — Лоренсо где?

— У школы. Сейчас позову.

Он ушёл шаркая. Флинт перекинул карабин со спины на плечо. Джимми с Гэри слезли с коней, потирая поясницы. Мартин держал поводья. Роберто прятался от жары в фургоне.

Лоренсо пришёл быстро. Чисто выбрит, в свежей рубахе. Подстричься даже успел.

— Сеньор Кросс.

— Лоренсо.

— Что-то случилось?

— У вас — ничего. У нас — да.

— Заходите.

Они расположились в бывшей пожарной станции, где стоял стол и пара табуретов. Лоренсо принёс отдраенные добела жестяные банки. Плеснул в них воды из невесть как сохранившегося кувшина с отбитым носиком. Место скола было аккуратно отполировано. Такая вещь — на вес золота.

— Слушаю.

— Как Джереми? — начал издалека Пустоброд. — Я смотрю, оклемался.

— Оклемался, сеньор, — кивнул учитель. — Говорит, как Калеба не стало, словно пелена с глаз ушла. Ещё говорит, внутри, в душе, как в пропасть летел. И другие так же. Но не все ещё в себе. Многим тяжело возвращаться.

Он прижал ладонь к сердцу.

— Сеньор Кросс, я обещал: мы для вас всё на свете…

— Это хорошо, — перебил Пустоброд. — Нужен проводник. Знающий дорогу через Тихуану. И дальше, на восток.

Лоренсо опустил кувшин. Поставил аккуратно, обеими руками.

— Сеньор… В Тихуану никто не ходит. Туда даже картели не суются.

Пустоброд промолчал.

— А куда дальше?..

— Лоренсо.

Тот замолчал. Сцепил дрожащие пальцы.

— Зачем?

— Не могу сказать, — как можно мягче ответил Пустоброд. — Сильно на восток, через холмы, далеко за Текате. Остальное пока секрет. Понимаешь?

— Сеньор Кросс, — взмолился Лоренсо. — Что угодно, только не это.

Пустоброд удивился.

— Ты так говоришь, будто идти тебе.

— Конечно, мне, — ответил несчастный учитель. — Те места знаю я, да Хесус. Но Хесус в Тихуану не пойдёт, хоть вы его тупым ножом режьте. Он в Сан-Франциско ходил, а в Тихуану не пойдёт.

— Нам не нужна Тихуана, — пояснил Пустоброд. — Мы пройдём мимо, даже ночевать не будем. В россказни я не верю. И тебе не пристало.

— Россказни. — Лоренсо грустно потряс головой. — Если бы россказни, сеньор! Да будь всё так просто, Энсенада до Харбора по суше бы караваны гнала.

Пустоброд перебил:

— Ты пойдёшь или нет? Если нет, мы найдём другого.

Лоренсо подумал. Но недолго.

— Я вам должен, сеньор. Дульсура вам должна. Конечно, я пойду. Куда прикажете.

— Я не приказываю. Я прошу, — покачал головой Пустоброд. — Нам нужна помощь, и ты прав — без тебя мы не справимся.

Лоренсо собрался к вечеру. Словно время тянул, словно уходить не хотел. Предложил переночевать, но Пустоброд наотрез отказался. Время поджимало. Не хватало ещё, чтобы Гас что-то пронюхал.

Неприятности начались сразу после отъезда. Одна из лошадей захромала, пришлось менять. Плюнули, вернулись, чтобы двинуться на следующее утро. Лоренсо хмурился, бормотал что-то про «плохой знак». Пришлось сделать внушение, чтобы держал свои суеверия при себе.

Лоренсо замолк, но словно в воду глядел, собака. Утром, когда двинулись по трассе на запад, не успели пройти и пары миль, как наткнулись на патруль.

Вообще, конечно, трасса не пустовала. Караваны сновали, и к Харбору тоже. Сожжённый дотла город мало кого интересовал. Интересовала Пятая континентальная на север, куда, после отхода Койотов, снова потянулись торговцы покрупнее и помельче.

На них особо не глазели. Ну, едут и едут. Пустоброд тоже не прятался, даже если кто-то узнал. Даже лучше, если узнал. Пусть Гас знает, что он отбыл на запад. А особенно пусть знает Карлос. Тогда и с местью торопиться не будет.

Они разглядели впереди остановившийся караван, каких-то конных вокруг. Но решили не дёргаться, шли себе спокойно. И лишь на подходе Пустоброд увидел знакомую континентальную форму. Но это полбеды.

Бедой был Рамон.

Пустоброд не успел юркнуть в фургон — так бы, может, и пронесло. Но у Рамона глаз зоркий, глянул — и сразу зацепился. Махнул рукой.

— Останавливаемся, — процедил Пустоброд, не отрываясь от бывших «своих».

— А может…

Что «может» побледневший Флинт договорить не успел. Пустоброд глянул на него бешено. Процедил, натягивая поводья:

— Останавливаемся!

— Hola, señor.

Рамон подъехал не спеша, словно красовался. Лицо мексиканца было непроницаемым, как смуглая усатая маска. Рамон это умел.

— И тебе привет. — Пустоброд перешёл на испанский, благо со времён Бо успел уже нахвататься. — Чем могу быть полезен?

— Куда едете? — Рамон оглядел фургон и верховых, нерешительно замерших неподалёку.

— На север, — Пустоброд равнодушно пожал плечами. — Торговать.

— Что-то не вижу товаров.

— Зато у вас с товаром всё отлично, да, Рамон?

Зря он это сказал. Не выдержал, сорвался. В такой ситуации лучший язык — это тот, который за зубами. Но слово, как говорится, не воробей.

— Я ведь мог вас там убить, — сказал Рамон, помолчав. — Но не стал.

— И потому бросил меня подыхать?

Кровь прилила к голове, в висках зашумело. Спокойнее, спокойнее, чёрт тебя дери. Но Пустоброда уже несло. Не любил он предателей.

— Ты не убил меня потому, что так хотел Карлос. Ты пешка, Рамон. Делаешь, что прикажут.

Он уже понимал, что этот разговор кончится плохо. Рука как бы невзначай подвинулась на бедро, к кобуре.

Но Рамон не закричал, даже не особо разозлился. Лишь пожал плечами и сказал:

— Я и при вас был пешкой, сеньор.

Мимо проезжал очередной караван. Увидев людей Рамона, кучер хлестнул битюгов вожжами и прибавил ходу.

— Ты предал. Своего командира, людей. Всё, во что мы верили. Страну предал, понимаешь?

— Да не было никакой страны, — лениво ответил Рамон. — Всё это вы придумали. В Пустоши каждый сам за себя. И вы, и я, и Гас. С картелем лучше. Больше денег. А так ничего не поменялось.

— А люди? Дети? Что будет с ними?

— То же, что и раньше. Что всегда. Их не трогают, но школу закрыли. Нужны работники. Особенно сейчас.

Они встретились глазами. Рамон смотрел спокойно, даже, казалось, с усмешкой. Пустоброд выдохнул, сдержался.

— Мы можем ехать дальше?

Рамон ещё раз осмотрел фургон, пощупал зачем-то брезентовый тент.

— Поезжайте, сеньор. И без глупостей. Учтите, за вами следят. Не хотелось бы вас убивать.

Они тронулись. Сначала медленно, потом ускорились. Пустоброд ожидал окрика, выстрела в спину. Отъехав, обернулся. Но Рамон и правда не преследовал.

— Я убью его, — спокойно и страшно сказал Пустоброд. — Его убью первым.

И без того бледный Флинт побледнел ещё больше. Но ничего не сказал, только руку за вожжами протянул.

— Вы слишком натягиваете. Дайте, помогу.

— Джеймс точно справится? — тихо спросил Пустоброд, придя в себя. — Не подведёт?

— Не знаю. — Флинт мрачно глядел на дорогу. — Нас одно спасает: не до Дамбы им сейчас. Но скоро, если так пойдёт, будет и до Дамбы. Они растут, матереют. Картель туда своих нагнал. Я, это… — Он помолчал. — Неправ я был, мистер Кросс. Пару раз в разведку сходил, прикинул — вроде получается отстоять. С тех пор особо не следили, чтобы не провоцировать. А там, оказывается, многое поменялось.

Флинт заметно изменился с тех пор, как покинули Дамбу. Боится, хвост поджал. Раньше хамил, а теперь в рот заглядывает.

— Додумал — огрёб, — кивнул Пустоброд. — Туман войны — штука такая. Я потому и приказал всё ещё раз перед отходом проверить. Теперь понимаешь, что зря ерепенился?

Флинт вздохнул, покивал. Затем сказал:

— Может, надо было распорядиться, чтоб прекратили? Ну, с водой этой, с хибарами. Пока нас нет.

— Ничего подобного. — Пустоброд рубанул ладонью воздух. — Если остановимся, то с восточного склона это увидят. И насторожатся. А так — всё как обычно. Ну, уехали на запад и уехали. Я думаю, Гас вас потому и не тронул. Просто сидит и ждёт, когда вы всё сделаете, чтобы одним ударом захапать. Вы, ребята, дела делать молодцы. Но в военном смысле дети полные. Без обид.

— Принимается.

Флинт дёрнул поводьями. Конь зацокал чуть быстрее.

Остальные, кроме Лоренсо, ехали верхом. Мартин, Гэри и Роберто вели в поводу запасных коней — на случай засады. Хотя фургон, конечно, бросать жалко. Мало их у Дамбы. Это вам не богатый нынче Потреро.

— Лоренсо? Ты чего там молчишь? — окликнул лежащего в фургоне учителя Пустоброд.

Тот зыркнул затравленно, отвернулся. Молился он, что ли? Пустоброд не понял. И лишь на вечерней стоянке, когда проехали указатель на Тихуану и съехали с трассы, подальше от чужих глаз, разговорился.

— Дурное там место, сеньор. Дурное.

Джимми вздрогнул, Флинт отложил гитару. Сразу стало как-то неуютно. А боевой дух в таких делах на первом месте.

— Опять ты за своё, — поморщился Пустоброд. — Бабки шепчутся, а ты и веришь.

Лоренсо не ответил. Блики от костра высветили его лицо — осунувшееся, с ввалившимися глазами.

— Я молодым был, сеньор. Лет двадцать, может, чуть больше. Ходил с караваном из Энсенады — тогда ещё пытались торговать с севером по суше. Короткий путь через Тихуану, напрямую. Старший бедовый попался, решил не огибать. Сказал вот прямо как вы — ерунда, россказни, пройдём и не заметим.

Он помолчал.

— Ну мы и пошли, с юга. Дорога нормальная, асфальт побитый, но целый. Здания стоят — как здания, только пустые. Окна выбиты, двери нараспашку. И тихо. Вот это первое, что было не так — тихо. Ни птиц, ни крыс, ни ветра даже. Как будто город молчит и слушает.

— Ну, — подтолкнул Пустоброд.

— Прошли с полмили. Кости на тротуарах — это да, много. Но кости — это просто кости, я мертвецов не боюсь. Там же чистки были, после войны. И бомба прилетела, по базе вашей.

— Какой ещё базе?

— Там была база, — растолковал Лоренсо. — Суперблок построил, до Войны. По ней ударили, сожгли пригород. А оставшихся, кто выжил, картели забрали. Чистки там были, сеньор. «Лимпьесы». Картели до-олго город делили, благо было, что. А потом…

Он вздохнул, решился и выпалил:

— Мёртвые там, говорят, восстали. Вот так. И люди ушли, и картели, даже звери сбежали. С тех пор туда никто ни ногой. А вы идёте. Зря, сеньор.

Странно, отец ни про какую базу в Тихуане не рассказывал. Что-то секретное? Хотя всё разве упомнишь…

— Брехня, — отмахнулся Пустоброд. — Не верю. Картели ушли, потому что делить больше нечего стало. А по морю быстрее. Вот и всё.

Лоренсо отхлебнул из фляги воды. Его рука чуть дрожала.

— Нам там сразу не понравилось, уйти хотели. А старший сказал — ещё немного, срежем через промзону и выйдем на север. И мы пошли через заводы. Макиладоры. Воняло, сеньор. Химией, сладким чем-то, тошнотным. У одного из наших кровь из носа пошла. Просто так, ни с того ни с сего.

— Сам же говорил — химия. — Пустоброд делано зевнул. — От неё и не из носа кровь пойдёт.

Гэри хохотнул, но Лоренсо было не до смеха.

— Может, и химия. Но дальше было хуже.

Он снова замолчал. Пустоброд терпеливо ждал.

— Мы тогда за угол свернуть хотели. И вдруг услышали радио. Не музыку — переговоры. По-английски, с помехами. Военные. Кто-то кому-то докладывал — координаты, позывные, как на учениях. Я по-английски понимаю, учитель всё-таки. Разобрал: «сектор чист». Потом позывной. Потом — «продолжаем патрулирование». Это я точно разобрал, сеньор. Точно. И ещё: там кто-то был. За углом. Страшный. Вот богом клянусь: поверни мы, и всё.

— Старая запись, — пожал плечами Пустоброд. — Генератор на солнечных батареях, антенна уцелела. Крутится по кругу. Ничего мистического.

— Может, и запись. А только старший наш побелел и говорит — уходим. Прямо сейчас, бросаем груз и уходим. Бежали до самой окраины. Двоих потеряли — отстали в переулках. Искать не пошли. И те уже к нам не вышли.

— Заблудились.

— Может, и заблудились. — Лоренсо смотрел не мигая. — А может, и нет.

Повисла тишина. Сквозь треск костра донеслось далёкое уханье совы.

— Старшему тогда не поверили. Наказали. Послали ещё караван, тот сгинул. За ним ещё двое пропали. С тех пор по суше из Энсенады не ходят, — закончил Лоренсо. — Морем возят. Дольше, дороже. Но морем.

— Мы идём через Тихуану. — Пустоброд пристально обвёл всех взглядом. — И возражения не принимаются. Мы в тылу врага, почитай, на войне. А на войне планы просто так не меняют. В бабкины сказки про мертвецов я не верю. Мертвецов не бывает, уяснили?

— Уяснили, сеньор, конечно, уяснили, — виновато закивал Лоренсо. — Вы простите старика. Пугаю вас тут, правда, невесть чем.

— Вот и хорошо. — Пустоброд кивнул. — Завтра заходим в Тихуану. Обогнём с востока, дойдём до водохранилища. Оттуда — до Двести первой, и дальше, как договорились.

— Может, обойдёмся без воды? — прошепелявил Мартин. — По пути что-нибудь найдём.

— Не обойдёмся. — Пустоброд тряхнул головой. — По пути ещё неизвестно, когда получится, а вы хлебаете, как не в себя, каждый час до ветру бегаете. Так что: либо остановка, либо рационы. Я предпочитаю пока без рационов.

На том и порешили. Улеглись. Флинту выпало сторожить первому. Он так и сидел, обняв карабин, у догорающего костра, слушая, как другие храпят в фургоне.

Пустоброду отчего-то не спалось. Он поворочался, помаялся. Затем встал, перелез через спящего Роберто и спрыгнул с фургона к костру.

— Хочешь, подменю? Подремлешь пока.

— Никак нет. — Флинт вцепился в ружьё и замотал головой. — У нас распорядок. Сейчас я, а вы под утро.

Надо же, что Пустошь с людьми делает. Какая дисциплина вдруг прорезалась. Хотя, может, просто под утро дежурить не хочет. Утром тяжко. Особенно с трёх до пяти.

— Ну нет, так нет. Хоть разговором развлеку немного.

Пустоброд уселся у кострища. Поглядел на догорающие угли. Над ними, на импровизированном вертеле, коптились остатки недоеденной за ужином курицы. Пустоброд снял вертел, пожевал. Потом умял всё остальное.

— Слушай, Флинт.

— Угу?

— Ты, когда в Харборе был, ничего такого не видал?

— В смысле?

Флинт подобрался, глянул удивлённо.

— Ну, не знаю, людей каких-нибудь, — уклончиво протянул Пустоброд. — Не встречал никого, нет?

— Не видал. — Флинт пожал плечами. — Да откуда там людям взяться? Мы, правда, особо не шарили. Так, по вершкам прошлись, да тайник, что Джеймс указал, вскрыли. Мелисса своих, как могла, похоронила, там уже и хоронить особо нечего было, всё зверьё растащило. Пару дней провели и назад. Поганое место. Не нравится.

— А у подлодки были?

— Были. — Флинт переменил позу, вытянул вперёд затёкшую ногу. — Но внутрь не полезли. Испугался я, чего там. Да и другие желанием не горели. Они ведь, штуковины эти, не ровён час взорваться могут. Кто его знает, что в них напихано? Может, ракета какая осталась. Ну и эта, радиация. Тоже хорошего мало.

— И ничего не видели? И не слышали? Особенно возле подлодки?

— Да нет. — Флинт как-то странно на него посмотрел. — Вы о чём, сэр? Не понимаю.

— Ни о чём. — Пустоброд хлопнул себя по коленям и поднялся. — Завтра выступаем на рассвете, через пару часов тебя сменит Мартин. До этого с поста не уходить, никого не будить. Всё ясно?

Флинт кивнул. Куда уж яснее. Даже часы с будильником у Иветт реквизировали, чтобы караул не пропускать.

В фургон возвращаться не хотелось, да и в Пустоши стояла теплынь. Пустоброд сел, привалился к деревянному колесу и закрыл глаза.

Сон пришёл мгновенно.

***

Тихуана не началась — проступила. Сначала забор вдоль трассы, ржавый, со рваной колючкой. Потом будка пропускного пункта — без крыши, без стёкол, с полосатым шлагбаумом, навеки поднятым. Выцветший щит: BIENVENIDOS A MÉXICO. Лоренсо, уже не таясь, перекрестился.

Потом пошли дома. Одноэтажные, приземистые, с пустыми проёмами окон. Стены в потёках, следы от пуль. Машины вдоль обочины — ржавые остовы, вросшие в асфальт. Где-то хлопала на ветру жестяная вывеска. Больше — ни звука. Чем дальше на юг, тем плотнее сгущалась тишина.

Дома всё росли. Двухэтажные, трёхэтажные. Рекламные щиты, белые от солнца. Светофоры, склонившие слепые головы. Переулки уходили вбок, Пустоброд старался в них не заглядывать.

Брошенный город удивлял. Всё-таки есть чем поживиться. Хотя, конечно, резня здесь стояла знатная. Да и небылицы ходили, да. Но Пустоброд им не верил. Тем более, что картели о Тихуане молчат. Хотя картели ему и не докладывают.

Кости появились на третьей миле. Сначала — редко: скелет в изрешечённой машине, откинувшийся на подголовник. Потом чаще. У стены аптеки — трое, в ряд, словно отдохнуть присели. В черепах: дырки. Расстреляли. Потом на перекрёстке — россыпью, поперёк дороги. Пожелтевшие кости раздроблены, словно переехали их грузовиком. Фургон медленно их обогнул. Лошади всхрапнули и запрядали ушами.

— Тихо, — бросил Пустоброд.

Никто и не шумел. Снова побледневший Флинт сидел на козлах. Джимми держал карабин поперёк колен, стволом на правую сторону. Роберто с Гэри — на левую. Лоренсо лежал в фургоне и не поднимал головы. Он весь взмок, но явно не от жары.

Ехали по главной — широкой, прямой, когда-то шестиполосной. Трасса просматривалась далеко, и это успокаивало. По сторонам — магазины, заправки, мастерские. Разгромленные, сожжённые. Иные — целёхонькие.

На стене кинотеатра болталась истлевшая афиша, выгоревшая до белого прямоугольника. Только внизу, в углу, сохранился кусок: чьи-то красные губы и пара букв.

Город не кончался. Миля за милей — и всё дома, дома, дома. Пустоброд привык к Пустоши, где между посёлками — ничего. А в этих стенах когда-то жило два миллиона душ.

На пятой миле потянуло химией. Сладковатое, тошнотное — из промзоны справа, прямо из протравленной отходами земли. Длинные жестяные ангары, ворота настежь. Макиладоры, где когда-то за копейки собирали для Штатов всё, от машин до игрушек. И травили людей дешёвой химией. Лишь бы заработать.

Пустоброд натянул на нос платок.

— Глубоко не дышать, пока не проедем.

Проехали. Запах держался с полмили, потом отпустил. Джимми шумно выдохнул, Гэри сплюнул. Флинт ничего не сказал — только вожжи перехватил покрепче.

К водохранилищу вышли через час. «Преса Родригес», если верить Лоренсо. Бетонная плотина, потрескавшаяся, в пятнах, но целая. Вода стояла низко — футов на пятнадцать ниже гребня. Зеленоватая, с ряской. Но на дальнем конце журчал ручей.

— Годится? — спросил Пустоброд, кое-как спустившись по крутому берегу. Лоренсо зачерпнул, понюхал. Кивнул.

— Кипятить обязательно.

Расположились за плотиной, у южного берега. Костёр развели маленький, укрытый за камнями, поставили на него котелок. Ели всухомятку: солонина, лепёшки. Город стоял за спиной — они проехали его насквозь и теперь смотрели на север, на холмы.

Флинт жевал молча. Джимми крутил карабин. Лоренсо опять крестился — какой уже раз за день. А Пустоброд перевёл взгляд западнее, подумал и спросил:

— Ты говорил — там база была. Где именно?

Лоренсо замер с лепёшкой в руке. Медленно опустил.

— Сеньор. Нет.

— Я спрашиваю — где.

— На юго-западе. Ближе к побережью. Там, где бомба легла. Но вы ведь не думаете…

— А что такого? — Пустоброд произнёс это спокойно, почти лениво. — Мы уже здесь. База — в нескольких милях. Если там осталось хоть что-то, не нужно переться до Форт-Сьерры.

— Мистер Кросс, — сказал Флинт. — Пожалуйста. Мы туда не пойдём. И вы не пойдёте.

— Опять? — Пустоброд грозно сдвинул брови. — Забыл, что я тебе про подлодку говорил? Тут, может, тонна оружия, бери — не хочу. А мы что, обойдём? Испугаемся?

— К тигру в пасть, — прошептал учитель, но Пустоброд только отмахнулся.

— Вы хотите стать армией или нет? И что вы за солдаты, если даже здесь в штаны наложили?

Он обвёл вокруг рукой.

— Окститесь, парни. Нет здесь никого, и не было. Кто-то специально слухи распустил, чтобы народ распугать. Может, как раз для того, чтобы самое вкусное к рукам прибрать.

— Рисковый ты парень, — протянул Гэри. — Башки лишиться не боишься?

— Боялся — сидел бы в Бэй-Сити, — отрезал Пустоброд. И, воспользовавшись всеобщим замешательством, поднялся.

— Пошли. Пошли, говорю. Нечего зады просиживать, мы на задании и казённый хлеб едим, если кто забыл.

Шли молча. Пустоброд впереди, кольт в руке. Флинт, с карабином — за ним. Джимми и Гэри — сзади, по бокам. Роберто с Мартином замыкали.

Город за водохранилищем пошёл другой — не жилой, промышленный. Ангары, склады, бетонные заборы — рухнувшие, почерневшие, оплавленные. Тише стало, хотя куда уж тише. Даже ветер не задувал.

— Бодрее, парни, — сказал Пустоброд негромко. — Базарный день.

Никто не засмеялся.

Через полмили остатки ангаров кончились. Началась воронка — ровная, оплавленная по краям. Здания по периметру снесены, как ножом срезаны. Словно пришёл хулиган и кукольные домики раскидал и ногами растоптал.

Воронка заросла кустарником, к небу тянулось кривое деревце. Полвека. Природа берёт своё. Даже здесь, в «Граунд зиро». Опалённом ядерным огнём евразийской боеголовки.

Дальше, сильно дальше, шли уцелевшие постройки. Бетон: толстый, серый, казённый. Ограждение из сетки — повалено. Стальные ворота распахнуты изнутри. Рядом — проржавевшая табличка, как на отцовских часах. «Собственность правительства Континентальных штатов. Допуск только для авторизованного персонала».

— Видишь? — Пустоброд кивнул Флинту. — Объект. Военный. Совсем не страшно.

Он двинулся дальше, к воротам. Флинт шёл следом, словно к чему-то прислушивался.

— Тихо. Слышите?

— Что?

Пустоброд замер, тоже уловив какие-то звуки.

Треск. Тихий, ритмичный. Помехи. И голос. По-английски, с шипением:

«…в седьмом секторе чисто. Движемся к КП Браво. Приём»

Пауза. Треск.

«…принял. Продолжайте патрулирование…»

У Джимми отвисла челюсть. Гэри вскинул карабин. Пустоброд поднял руку — не стрелять. Взвёл похолодевшим пальцем курок.

— Запись. Просто запись.

Он шагнул за ворота, прошёл немного. И увидел их.

Четверо. Вдоль стены, идут ровной шеренгой, медленно. Форма — бурая, истлевшая, клочьями. Но узнаваемая. Континентальная. Нашивки. Каски. Автоматы стволами вниз.

Не скелеты — тела. Высохшие, тёмные, обтянутые чем-то, что когда-то было кожей. И по этой коже — по рукам, по шеям, по лицам — серебристые прожилки. Тонкие, ветвящиеся, переливающиеся. Как проводки. Или корни. Или вены.

Пустоброд остолбенел. Так и стоял, как вкопанный. Он впервые за долгие годы не мог пошевелиться. Этого не может быть. Не может!

Передний мертвец повернул голову. Медленно, как башню у танка. В его глазах что-то промелькнуло. И угасло.

Он издал звук. Не крик — стон. Долгий, тихий. Полный муки. Рот раскрылся — внутри то же серебро, на языке, на зубах. Руки дёрнулись.

И он пошёл к ним.

Сначала медленно. Потом быстрее.

— Стоять. Стоять!

Пустоброд вскинул револьвер и выстрелил.

Пуля ударила мертвеца в грудь. Тот дёрнулся, отшатнулся, упал на колено. Прожилки на шее вспыхнули — коротко и ярко. Мертвец утробно заскрипел и вдруг вскочил, словно за ниточки его дёрнули. Он вскинул автомат, присел на полусогнутых. Словно кукла, словно управлял им кто-то. Потом нажал на спусковой крючок, отпустил. Снова нажал, словно короткими очередями бить пытался. Но автомат, к счастью, не стрелял. Или заклинил, или патроны давно кончились.

Такого ужаса Пустоброд не испытывал никогда. Вот прямо вообще — никогда. Флинт опомнился первым. Из-за спины сухо выстрелил карабин.

Пуля врезалась в плечо мертвеца, с корнем отдирая руку. Та упала, пальцы заскребли по бетону, волоча за собой серебристый, шевелящийся пучок. А тело — тело не остановилось. Тело шло на них!

Остальные трое тоже повернулись. Тот же стон — на три голоса. Те же стойки — профессиональные, как у спецназа. Бахнул выстрел, мимо прожужжала пуля. Стреляют. Они ещё и стреляют!

— Назад! — заорал Пустоброд. — Назад, мать вашу!

Хотелось бы сказать, что он отступал, прикрывая парней, но ничего такого не было. Он обезумел, и все обезумели. И помчались, виляя, как зайцы. Джимми палил в белый свет, как в копеечку, прямо на бегу. Гэри тоже не отставал. Пули входили в сухие тела, дёргали их, валили. Те поднимались. Исковерканные, перебитые. И шли.

А рация всё трещала.

«…продолжаю патрулирование. Контрольный пункт Чарли, ответьте…»

Только это была не рация. Это у них вместо голоса — прямо изо рта. Пустоброд, когда обернулся — увидел. Чуть ноги не отнялись. Матерь божья, пресвятые угодники!

Они неслись: через воронку, через кварталы, через промзону. Не разбирая дороги. Всё быстрее и быстрее. Пустоброд запомнил лишь хлопанье жестяной вывески на ветру, да свой хрип и топот. Помнил, что обернулся и никого не увидел. Потом снова обернулся — опять никого. Но не остановился. Так и бежал. А кто бы не бежал?

К водохранилищу вынеслись на закате. Лоренсо бросился навстречу. Пустоброд согнулся, упёрся руками в колени. Не мог говорить. И так чуть не вырвало.

А вот Джимми вырвало, прямо у воды. Флинта, Гэри и Мартина била крупная дрожь.

— Что? — Лоренсо переводил взгляд с одного на другого. — Что случилось?

— Уезжаем, — прохрипел Пустоброд. — Сейчас!

— Куда?

Пустоброд выпрямился. Вытер рот тыльной стороной ладони. Глянул так, что бедный Лоренсо отшатнулся.

— В Сьерру, мать твою. В Форт-Сьерру!

Он бешено озирался.

— Где Роберто? Роберто где?!

Ему не ответили. Пустоброд замычал и схватился за голову.

— Возвращаемся. Мы своих не бросаем. Быстро!

Но договорить он не успел.

Вспышка пронзила небо первой — белая, слепящая, как будто солнце ненадолго снова взошло. Тени прыгнули и почернели. Стало невыносимо ярко.

Над базой мертвецов поднимался гриб: маленький, грязный, кривобокий. Столб пыли и огня, расползающийся наверху в шляпку. Единственная форма на свете, которую невозможно спутать ни с чем.

И уже потом докатился взрыв. Далёкий, утробный. Тряхнувший землю, швырнувший в лицо горячую, пыльную ударную волну, от которой ненадолго заложило уши.

Пустоброд как стоял — так и сел. Вытер дрожащей рукой пот. И смачно, витиевато выматерился.

Заряд. Тактический. Килотонный. Откуда? Неважно, всё неважно. Роберто уже не спасти. Прогадили парня. Он прогадил!

Снялись за десять минут. Двинулись на восток, вдоль южного берега, поминутно окрикивая лошадей. Никто не разговаривал. Гэри громко икал.

Через час, когда вокруг потянулась Пустошь, Флинт негромко сказал:

— Что это было?

Пустоброд не ответил.

Глава 17

Глава 17 — Форт-Сьерра

Флинт заговорил лишь миль через пять. Опасливо скосившись назад, где в стремительно надвигающихся сумерках ещё виднелся бледнеющий, тяжело оседающий гриб взрыва, он сказал:

— Я не понимаю.

За спиной, в фургоне, истерично всхлипнул Гэри. Он лежал, свернувшись калачиком и обхватив голову руками. Его трясло так же, как и Мартина, что уткнулся лицом в поджатые коленки и что-то бормотал. Они не плакали, просто дрожали как осиновый лист. Да что они. Пустоброд сам еле сдерживался.

Джимми сидел подле Мартина, прижимая к руке окровавленный бинт. Зацепило парня, и зацепило нехорошо. Пуля засела в плече. Стреляли «покойники» неплохо.

Позеленевший, осунувшийся Лоренсо что-то тихонько ему говорил. Про рану — её, мол, надо осмотреть. Но не сейчас. Слишком рано останавливаться.

Пустоброд молчал и на них даже не смотрел. Сжав зубы, он хлестал поводьями несчастных коней, стремясь побыстрее отдалиться от чёртовой Тихуаны. Стыд и злость обжигали душу. Он не понимал, как мог допустить. Не понимал — и корил себя со всё большим остервенением.

Флинт уже не говорил, почти шептал. Да и не с Пустобродом он разговаривал, а с самим собой.

— Почему картель молчит? Почему никто ничего не сделал?

Потому и не сделал, что неохота никому туда соваться. А удивляться в Пустоши разучились давно. И трепаться — тоже разучились. Ну, ходят по городу зомби. Ну, постреливают. Так не лезут же никуда, верно? Ещё и за городом присматривают. Поэтому пусть себе бродят, пока руки до них не дойдут. А не дойдут — то и не надо, картелю они не мешают, тем более что торговлю и без Тихуаны по морю наладили. Тут ведь ещё неизвестно, что лучше. Посуху, конечно, быстрее, зато опаснее, и без всяких тебе мертвяков. А по морю — плыви, не хочу, безо всякого эскорта. Только от берега чуть подальше отойди, чтобы лихие люди ракетой не шарахнули.

Но как ни крути, а командир он всё же хреновый. Сам с собой бы в разведку не пошёл. Осторожнее надо было, ежу ведь ясно. А он по-лёгкому захотел, чтобы не переться никуда. Идиот. Форменный. Прямо из учебника. Отец бы затрещину влепил. И правильно сделал!

— Этого не может быть…

Пустоброд молчал, крепился как мог, но сейчас и сам был на взводе. Достало. До печёнок. Прикрикнув на коней, он повернулся к Флинту перекошенным лицом.

— Не может быть? Не может, мать твою? То есть, по-твоему, нам всем привиделось? Я правильно тебя понимаю, рядовой?

Никаким «рядовым» Флинт, конечно, не был, но сейчас это не волновало. Хотелось выплеснуть гнев и страх. Хотелось хоть на ком-то сорваться.

— Ты бежал за мной следом. А за тобой — Роберто. Куда он делся? Как ты мог его упустить?

— Я не знаю… — Флинт втянул голову в плечи, отчего Пустоброд разошёлся ещё пуще.

— Не знаешь? Что ты вообще знаешь? Шериф, мать твою, «служить и защищать». Роберто твой друг, а ты бросил его на растерзание… Этим! И один чёрт знает, что бы с ним сделали, если бы не рвануло. И слава богу, что рвануло!

Он орал что-то ещё, брызгая слюной и утратив над собой контроль. Безобразная, конечно, сцена, негоже так. Но сделать ничего не мог. Хотя всё понимал.

— Армия, туда вас и сюда. Молокососы, сброд. Отребье! Ничего не можете и ничему не научитесь. Да проще одному в Форт-Сьерра пешком идти!

Флинт, правда, оказался не из робкого десятка. Ощерился, услышав про Роберто, засверкал глазами.

— А ты сам-то, полководец хренов? Улепётывал так, что пятки сверкали. Бросил его там, и всех бы бросил. Ты только у фургона и очухался!

— Что-о? — взревел Пустоброд. — Что ты сказал? Повтори!

Он схватился за револьвер, потянул. Флинт тоже в долгу не остался: в руке у него блеснул нож. Про лошадей уже никто не вспоминал — они шли своим ходом, благо трасса была прямой. Только ушами поводили, да тревожно всхрапывали.

— Положи, — тихо сказал Пустоброд. — Или убью.

— Сначала ты.

— Я здесь главный.

— Был, — закусил губу Флинт. — Пока к тигру в пасть не привёл. «Бабкины сказки». Доволен, чудила?

— Закрой пасть.

— Сам захлопнись. — Флинт поднял остриё выше, метя в горло. — Роберто на твоей совести. И Джимми тоже.

Хрипло дыша, Пустоброд взвёл курок. Направил ствол Флинту прямёхонько в лоб.

— Мои действия обсудим, когда вернёмся. А сейчас ты будешь подчиняться или ляжешь прямо здесь.

— Хватит, — вмешался из фургона Лоренсо. — Ну хватит же. Как дети, ей-богу!

Флинт, что ни говори, дураком не был. Трезво оценив шансы, он спрятал нож и перевёл взгляд на дорогу.

— Н-но!

Кони дёрнулись, прибавили ходу. Джимми закряхтел, сквозь бинты пробивалась струйка крови. Нет, так не дело. Надо командовать привал.

— Останавливаемся, — скомандовал Пустоброд. — Вон там, возле заправки.

«Заправка» — это, конечно, сказано сильно. За полвека не осталось ничего, кроме навеса, бетонной коробки, да одной-единственной, невесть как уцелевшей ржавой колонки. Остальные растащили, а эту почему-то бросили. Хотя удивляться не приходится. «Сразу после» так часто бывало, пока не стало доходить, что как раньше уже не будет. И что железная хреновина с болтающимся шлангом ничего не стоит, если не осталось толком ни бензина, ни бензовозов. И продать её можно разве что за еду. Хотя кто будет за такую рухлядь платить едой? За еду, особенно тогда, покупали другое. Оружие покупали, укрытие. Женщин. Женщина — товар ценный, от неё сплошная польза. Многого не требует, а детей может с десяток наплодить. Потом, правда, обвиснет, зубы повыпадают, ну так к тому времени можно новую, помоложе купить. А старую отправить работать: в поле, на уборку, или на кухню. Пока концы не отдаст, пока последний вздох не испустит. Жестоко? Ещё бы. Но сейчас как-то пообвыклись, и мужики и бабы. А вот как ломались старые нравы сразу после Трёх дней, отец порассказывать успел.

А ломались они страшно. Армия, полиция, даже пожарники — каждый теперь был сам за себя. Перестрелки, драки, делёжка всякого, ненужного на самом деле, барахла. Договариваться поначалу даже не пытались — каждый считал себя умнее и сильнее других. Каждый думал, что победит. А по итогу проиграли все.

Страна рушилась тогда на глазах. Белые против чёрных, христиане против мусульман и евреев. Мужчины против женщин. Все против всех. В эфире кто-то хвастался, как «наваляли синеволосым фрикам». Спустя пару дней рыдал и молил о помощи, когда пришли уже за ним. Кровь и насилие разодрали остатки Америки, как гнилую мешковину. А ведь могли бы спасти. Могли бы. Но Президент сидел в Бункере, а наверху ему уже никто не подчинялся.

На остатках Нью-Йорка национальная гвардия схлестнулась с полицией уже на четвёртый день. Делили склад Агентства по чрезвычайным ситуациям на Манхэттене — консервы, вода, генераторы. Начали с мата, закончили стрельбой. К вечеру половина квартала горела, трупы валялись прямо на Бродвее. А в местной больнице врачи объявили, что не станут лечить ни тех, ни других. Вышел главный хирург, встал на ступеньки и сказал: пока не прекратите — ни одного раненого не примем. Принцип. Клятва. Вы присягу, в конце концов, давали.

Его застрелили на тех же ступеньках. Медсестру, которая выбежала следом, изнасиловали. Остатки персонала заперлись внутри, их выкурили через два дня — не ради мести, ради морфия. Аптеку вынесли подчистую. Хирургию загадили. Кто из врачей уцелел — сняли халаты и ушли. Потому что лечить заставляли силой, но не простых людей, а всякое отребье, что, изменив присяге, рвало подыхающую Америку на части.

А потом люди начали умирать от всего подряд. От аппендицита, от заражения, от поноса. Без врачей, без антибиотиков, без чистой воды. Вот тогда и дошло: убили и прогнали тех, кто мог спасти. Но было поздно. И для Нью-Йорка, и для страны, и для мира в целом.

Отец рассказывал про это без эмоций, отстранённо, но подросший Эрик видел, как сжимались его кулаки. Каждый день, ещё в Бункере, он слушал по рации, как угасает и гибнет цивилизация. Как город за городом замолкает, не выходя больше на связь. Как последняя станция в Бостоне передала: «Здесь больше никого. Удачи». И выключилась.

А вообще развалилось всё быстро. Потому что одной силы мало, чтобы выживать в обезумевшем мире, где всё встало с ног на голову. Измениться нужно, приспособиться к новому. Иначе не выживешь. Иначе никак.

Народ и приспособился. Кто поумнее, основал поселения. Кто поглупее да кровожаднее, осел в Пустоши, промышляя набегами. Так сложилась новая жизнь, на руинах старой. А от того, что было, остались лишь такие вот разобранные заправки.

Всё это Пустоброд парням и выложил, когда остановились. Ну, не сразу, конечно: поставили Гэри сторожить, развели костёр — так, чтобы с трассы не видно. Лоренсо осматривал Джимми, а Пустоброд говорил и говорил, не затыкаясь.

— Мы не можем сломаться, как они, — закончил он. — Не имеем права. От нас сейчас всё зависит.

Флинт выслушал его молча, недоверчиво качая головой. Когда Пустоброд замолчал, спросил:

— Так ты, выходит, бункерный?

Пустоброд кивнул, заодно отдав должное Джеймсу, Мелиссе и Марии. Не растрепали, никому. А он был уверен, что разболтают.

— Да, я оттуда. — Пустоброд опустился на круглый, самолично подкаченный к костру валун. — Пацаном наверх забрали, я не знал ничего и не соображал. Мой приёмный отец — генерал Кросс, а Джеремайя, почитай, брат. Но я не Койот. Я сам по себе. А с Джеремайей у меня свои счёты. Как-то так, парни.

Гэри принёс пайки: солонину и хлеб. Сел напротив. Взъерошил волосы.

— Ты поэтому думаешь, что пройдёшь мимо автоматики?

— Не знаю, — честно ответил Пустоброд. — И врать не хочу. Скажу одно: туда пойду один. Никто из вас рисковать из-за меня не будет.

Дальше говорить не хотелось. Но надо. Командир должен уметь переступить через гордыню. Иначе дерьмо он, а не командир.

— Я виноват, парни. Потерял над собой контроль. Ответственность за Роберто лежит только на мне. Я должен был прикрывать вас. Я не прикрыл.

Флинт крякнул, согнулся и уставился в огонь. Лоренсо молчал. И тут вдруг подал голос Джимми:

— Хватит себя корить, генерал. Какой, к чёрту, контроль, когда на тебя мертвяки прут? Наложили кирпичей, вот и весь сказ. Все мы люди. Разве не так?

Он дёрнул рукой и поморщился.

— Тебе бы полежать, — участливо сказал Лоренсо. — Дай осмотрю.

— Да что там смотреть. Всё нормально.

— Я тебе дам — нормально, — вмешался Пустоброд. — Лоренсо, «пенку».

Видавший виды матрасик развернули у костра. Отряхнули пыль, уложили на него сопротивляющегося Джимми. Тот ругался, не хотел. Но Пустоброд прицыкнул:

— Тихо!

Сняв перепачканный бинт, он осматривал рану. Стягивается плохо, края набухли, покраснели. Воспалилась. Можно зашить, но пуля. Пуля… И тянуть нельзя, завтра может быть поздно. Хотя, может, оно и сегодня поздно. Чёртова Тихуана. Чёртовы мертвяки.

— Будем вытаскивать, — решил Пустоброд. — Нужен спирт и щипцы. Флинт, принеси из фургона. И не вздумай сказать, что забыл.

Флинт метнулся, притащил всё нужное. Подбросив в огонь дров, Пустоброд снова осмотрел входное отверстие. В бликах костра видно было хреновато. Хорошо, Лоренсо сообразил — поднёс поближе походную керосинку.

— Может, не надо?.. — пролепетал Джимми. — Может, так оставим?

Вместо ответа Пустоброд протянул ему бутылку:

— Глотни.

Джимми послушно отпил. Сморщился, заперхал, норовя схватиться за больную руку. Пустоброд сделал знак Лоренсо, тот прижал руку Джимми коленом к земле. Не хватало ещё грязь в рану занести.

Гэри не выдержал, тоже пришёл. Пустоброд не стал его ругать за оставленный пост, просто прогнал обратно.

— Врачи у нас есть? — спросил он без особой надежды. — Резать, пули вытаскивать? Лоренсо, может, ты?

Тот отстранился, замотал головой испуганно. Много чего умеет. Этого — не умеет.

Пустоброд потёр лоб. Выдохнул. Придётся ему, он единственный представляет — как. Ковыряться в живом человеке — та ещё радость. Но больше некому. А Джимми, как ни крути — его ответственность.

— Гэри, Флинт — держите его. Джимми — сейчас будет немножечко больно.

Он плеснул немного спирта в походную миску. Макнул, тщательно прополоскал щипцы. Потом протёр руки. Джимми с ужасом за этим наблюдал.

Пацан, ну пацан ведь. Блондинистый, голубоглазый, перепуганный. Сколько ему? Двадцать? А может, и двадцати нет, вся жизнь впереди. А если угробит его операцией доктор Пустоброд? Если не справится? Но он не стал дальше думать, отогнал поганую мыслишку. Больше на его совести трупов не будет. Нет, сэр. Не на его посту.

— Ты не умрёшь, — гипнотизируя парня взглядом, сказал он. — Слушай меня внимательно…

Он недоговорил. Вместо этого, воспользовавшись замешательством «пациента», быстро засунул щипцы в рану, пытаясь нащупать твёрдый, чуть сплюснутый цилиндрик.

Джимми заорал. Нет, даже не так — ЗАОРАЛ! Он бился, елозил, взметая груды пыли, и чуть не заехал по костру ботинком. Пустоброд зарычал, залепил ему левой рукой пощёчину:

— Успокойся. Остынь!

— Бо-ольно-о-о! А-а-а!

— Молчи, дурак. Молчи! — Вспотевший Пустоброд лихорадочно ковырял в ране. — Всю Пустошь перебудишь. Нам ещё рейдеров не хватало!

Его, если честно, мутило: нелегко вот так в чужом мясе шуровать. Тут нервы нужны стальные, как проволока. У него таких нет. Никогда не было. Отец заставлял, учил, показывал. И шину накладывать, и прижигать, и много чего ещё. Один раз заставил присутствовать при ампутации, когда бойцу размозжило ногу старой противопехоткой. Эрик тогда чуть в обморок не упал. А Джеремайя смотрел, не моргая, и ухмылялся.

Что-то хрустнуло, щипцы провалились глубже. Притихший было Джимми снова взвыл. Гэри, изловчившись, зажал ему рот морщинистой ладонью.

— Как там? — спросил Лоренсо.

— Почти… почти…

Он, наконец, нащупал. И, нащупав, потянул: очень осторожно, чтобы не разорвать и без того кровящую плоть.

— Есть!

Схватив не глядя бутылку, он плеснул спиртом прямо на рану. Джимми орал во всю глотку даже сквозь ладонь. Если поблизости кто-то ошивается…

— Флинт, доставай нож. Надо прижечь.

— Да вы чего? Чего? Чего-о-о!

Раскалённое лезвие впечаталось в раздёрганное, окровавленное плечо. Джимми завопил и попытался куснуть Гэри за палец.

Флинт отнял нож. Нахмурился. До конца не прижглось — кровь всё ещё сочилась.

— Ещё раз. Лучше, лучше прокаливай!

Пустоброд отобрал нож, сунул его в самые угли. Подождал, пока рукоять не разогреется, так что станет больно держать.

— Последний раз. Терпи, брат.

Шипение, тошнотный запах палёного и новый отчаянный вопль.

— Тихо, ти-хо. — Пустоброд похлопал Джимми по взмокшему лбу. — Справился. Герой.

Он вспомнил это из детства. Отец тоже так успокаивал, когда в Пустоши Эрика укусила змея.

— Тш-ш…

Мокрый насквозь Джимми с ужасом гонял воздух через нос. Пустоброд подозвал Гэри:

— Отпусти. Лоренсо, перевяжи ему руку.

Руку повесили на лоскут от рубахи. Джимми затих, только всхлипывал.

— В фургон, — распорядился Пустоброд. — И спать. Утром снимаемся. Рано утром.

Два раза повторять не пришлось, несчастный парень полез в фургон и вскоре захрапел. Гэри с Флинтом ещё не отошли, пришлось тоже угнать их спать. А Пустоброду от нервов уже не хотелось.

Он взял карабин, — на экспедицию всего пара, — и вышел на шоссе, сторожить. Защитить, конечно, никого не получится, но дозор — он не для того нужен. Увидеть врагов издалека. Рвануться к своим, сняться, уходить. Не с фургоном, какой, к чёрту, фургон. Его догонят даже пешком, разорвут и расстреляют. Только верхом. Хотя куда отсюда верхом — не поймёшь. На западе Тихуана, на севере — Штаты. Восточнее — холмы, переходящие в ту самую Сьерру-де-Хуарес. А на юге — территория картелей. Лучше сразу пулю в лоб. Или в Техас. В Техасе гуманнее.

Но засада, если честно, его не пугала. Тихуана пуста, и вокруг Тихуаны безлюдно. Нет людей, но нет и «солдат» картеля. Хоть что-то хорошее в этой насквозь дерьмовой ситуации.

Он поднял старенький походный бинокль, осмотрелся. Ему показалось, что кусты чуть в стороне от трассы шевелятся. Пустоброд сам не заметил, как вскинул карабин. Ладони взмокли, сердце гулко забухало.

Из кустов, чуть помедлив, вынырнула длинноухая пустынная лиса. Пошевелила носом, глянула глазками-бусинками. Пустоброд выматерился и запустил в неё камнем. Лиса дёрнула хвостом и исчезла.

Нервы. Ни к чёрту нервы. Так и мерещатся ползущие отовсюду мертвяки. Воображение уже дорисовывало светящиеся зелёным глаза и клыки. Но ни глаз, ни клыков там не было, только серебристая «проводка» по всему телу. Солдаты. Или были солдатами. С которыми накануне Войны кто-то сотворил несусветную дрянь.

Интересно, что сказал бы отец? Наверное, ничего хорошего. Но это который генерал, а настоящий, который папа? Он, наверное, поправил бы очки и сказал что-то умное, вроде «нанофиламенты». Где он это слышал, Пустоброд и сам не знал. Но живо представил, как старший научный сотрудник Патрик Морган бормочет что-то эдакое, потроша доставленного ему «зомби», как Пустоброд потрошил Джимми.

«А если это он? Он — с ними сделал?»

Пустоброд тряхнул головой. Отец не мог. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Сна не было ни в одном глазу. Устроившись возле заправки, Пустоброд внимательно озирал пустынное шоссе. Вспомнился Харбор, как прятались от Койотов в таком же вот придорожном магазинчике. Может, до Войны у них были одни и те же хозяева. Может. Кто его знает.

Часа в три утра пришёл Флинт. Уселся рядом:

— Вам бы поспать.

— Не хочется.

— Надо, сэр, — настойчиво повторил Флинт. — Хотя бы пару часов.

Пустоброд отмахнулся, встал, разминая затёкшие ноги. Ноги не гнулись. И он только сейчас понял, как устал.

— Следи за шоссе. В обе стороны. — Он всучил Флинту бинокль. — Тут хорошо всё просматривается, полнолуние, слава богу.

Он собирался уже уйти, когда Флинт его негромко окликнул.

— Сэр? Спасибо вам за Джимми. Не забуду.

Пустоброд повёл плечом. Пробурчал:

— Самому надо уметь.

Проспал он недолго, часа три. Его толкнули, он прохрипел что-то спросонья, отвернулся. Снилось хорошее, приятное даже. Что — он не помнил. Чей-то смех. Кажется, женский.

— Подъём, сеньор.

Лоренсо. Склонился, смотрит озабоченно. «Сеньоркает». После вчерашнего уважения у всех прибавилось. Знали бы ещё, чего ему это стоило.

Тронулись в путь, минуя разорённые пригороды. Изредка останавливаясь, отправляли в дозор Флинта с Гэри. Те не роптали, хотя могли бы: чего, мол, шоссе-то пустое. Уходили вперёд, возвращаясь с привычным ответом: никого.

До Аламо Бонито добрались к следующему вечеру. Миновали развязку (основная трасса сворачивала на север, в сторону Текате). Спустились к какой-то заброшенной ферме.

Вокруг, куда хватало глаз — ничего. Руины домишек, складов. Чуть поодаль, на огромном пустыре — ржавые в хлам металлические трейлеры. Что-то там хранилось до Войны. Может, перевалочный пункт. Или лагерь для бедняков. Кто его теперь разберёт. Да и какая, к чёрту, разница.

— Сворачиваем.

Запылили по бездорожью, по рыжеватому песку, мимо кактусов, расползающихся змей и сухой, прожаренной солнцем колючки. Вокруг — всё то же, пустота да хибары. Но старые, не обжитые. Разваленные.

Нет тут никого. И не было. Полвека, не полвека — но давно. Странно. Там же, вроде, где-то водохранилище. А возле воды обычно хоть кто-то, да живёт. Пустоброду это не понравилось. Обратился к проводнику, но Лоренсо только руками развёл. Давно тут не бывал. Маршрут помнит, а так не знает.

Взяв наизготовку карабины, двинулись дальше. И лишь подъехав поближе, поняли, куда делись все.

Дамбу размыло. Ну, или взорвало, тут уже понять трудно. Воды почти не осталось, едва-едва сочится через размытую, растрескавшуюся, шедшую когда-то вдоль плотины дорогу. И рядом — хибарки, из железных листов, из глины. Населённые, настоящие: жизнь едва, но теплится. Старики да старухи. Всего ничего и наберётся.

— Здорово, отец, — поприветствовал какого-то деда Пустоброд, прыгая с козел.

Тот оторвался от грядки с чахлыми кустиками. Приподнял сомбреро. Прошамкал что-то по-испански, боязливо косясь на карабины.

— Водички можно набрать? Нам бы галлонов тридцать. Фляги, бочонок — всё, что есть.

Старик моргнул. Пустоброд чертыхнулся. Мексика, не Америка. У них в ходу эти, как его…

— Cien litros, padre. Agua. Por favor.

Он сунул руку в карман, вытащил доллары. Немного их, всей Дамбой собирали. Пустоброд берёг, разбрасываться не собирался. Но купить в Пустоши воды — дело святое.

Отсчитав деньги, он глянул исподлобья и добавил ещё пару купюр. Старик, похоже, понял. Расслабился, махнул в сторону сочащегося из раскуроченной насыпи ручейка. Тот бежал не абы куда, для него был вырыт неглубокий канал, ведущий к огородам и дальше, по «улице», вдоль парочки совсем уж захудалых построек.

— Para buena gente, el agua no se niega.

«Хорошим людям в воде не отказывают». Вот и славно. Вот и договорились.

Флинт и Мартин принялись набирать. Мартин, вроде, отошёл, а то после Тихуаны валялся в фургоне с таким лицом, что смотреть было страшно. Пустоброд хотел его растормошить, по старой солдатской привычке. Но внутри что-то говорило: не надо. Сам оклемается. А дёрнешь — беда будет.

Мартин, видать, понял, что его пожалели, и вину заглаживал как мог. Схватил наполненный бочонок, завинтил на горловине ржавую пробку. Бочка не абы чья, сам Терри пожертвовал. Она у него лучшая из запасов. Так и сказал: без неё, мол, не возвращайтесь.

Докатив бочонок до фургона, Мартин попытался взгромоздить его на край. Закряхтел, заругался. Тут уж к нему подлетели Флинт с Гэри, даже Джимми вылез, пытаясь помочь. Пустоброд ухмыльнулся про себя. Заставь дурака богу молиться.

Наконец совместными усилиями бочонок подняли и укатили куда-то в угол. Туда же упрятали фляги и ещё одну бочку, поменьше. Не тридцать тут галлонов, конечно. Больше. Но в Пустоши воду всегда берут с запасом.

— Muchas gracias, padre.

Вокруг, тем временем, уже собралась пара человек.

Какая-то бабка притащила жареных игуан на палочке. Цена божеская, два доллара за пять штук. Пустоброд торговаться не стал, тем более что игуаны жирные, что твоя курица. Ещё одна бабка пыталась продать лимонад, но это уж Пустоброд покупать не стал.

— Держи, мать. Просто так.

Он сунул старухе четверть доллара. Не дамбинских, своих. Имеет право. Заработал.

Старуха прижала четвертак к груди. Улыбнулась, словно невесть чем её одарили. И вдруг затараторила, маша на холмы рукой.

— Что говорит? — уточнил у Лоренсо Пустоброд. — В холмах пройдём?

Тот закивал, что-то переспросил. Пустоброд, даром что хорошо понимал, тут не уследил — тараторили быстро. Дед тоже пару раз что-то вставлял. Но недовольно, словно не хотел, чтобы бабка продолжала.

— Там, говорит, можно пройти. Но… — Лоренсо замялся.

— Что? — напрягся Пустоброд. — Говори, не тяни резину!

— Там картель, — пояснил учитель. — В холмах, недалеко от Ранчо Вьехо, где трасса к Текате проходит. Говорит, надо осторожнее. База у них там. И, это… Дети их, в общем. Тут раньше много жило, потом картель пришёл, всех забрал. Только старики и остались, не нужны они никому. Просит помочь, сеньор. Ради бога просит.

Бабка с новой силой затараторила. Стиснула висящее на шее распятье, закатила глаза, заголосила. Не делано, по-настоящему. Со слезами. Что-то про сына, дочку и внуков.

— Дела… — Флинт мрачно сплюнул. — Что будем делать, командир?

— Через холмы идти, — так же мрачно ответил Пустоброд, осматривая заброшенные халупы и занесённые песком участки и участочки.

Когда-то канал вёл и к ним, но с тех пор его засыпали, отвели в сторону. Пустоброд тогда внимания не обратил. А надо было обратить.

— Что ей сказать, сеньор? — Лоренсо, вежливо поддакивая, продолжал выслушивать стенания бабки.

Бабки… Да не такая она и бабка, ей лет-то от силы пятьдесят. Просто выглядит плохо. Даже для Пустоши. Волосы седые, всклокоченные. Глаза опухшие, словно человек долго плакал. У старика тоже опухшие. И у той, что продала им игуан на палочке.

— Скажи, что посмотрим, — нехотя процедил Пустоброд. — Но ничего не обещаем. Особенно это скажи!

Похоже, стоянка отменяется. Не дадут поспать. Да и в глаза им смотреть теперь — как?

— Снимаемся! — скомандовал Пустоброд. — Время поджимает. Ночевать уже в холмах будем. Пошли, пошли!

Пряча глаза, он хлестнул коней. И только отдалившись, обернулся и увидел, что полоумная тётка истово, раз за разом, крестит и крестит фургон.

Первую милю шли молча. Миновали бывшее водохранилище, углубились в холмы, чуть южнее Валье-Сан-Педро. Никто не знал, как называется лежащий в руинах городишко, и Пустоброд не знал. Но знал Лоренсо.

— Я отсюда, сеньор, — вздохнул он. — Здесь родился. До Войны ещё.

И рассказал. Типичная, в общем, история. Захолустный мексиканский городок, мама учительница, отец — священник. Соседи вкалывали на Суперблок, стремясь свести концы с концами. Песо дешевел с каждым днём. Денег никому и ни на что не хватало.

Бомбы упали, когда Лоренсо было шесть. Не возле них, нет. Только по Тихуане прилетело, да ещё в районе Форт-Сьерры, но там был перелёт, и рвануло сильно восточнее. Тогда многие думали, что получится отсидеться. И в городке так думали. Надеялись.

А потом всё рухнуло. Картели врезали по Мехико, армия предала, правительство разбежалось. В городке ещё пытались жить по-старому, но отец сказал, что это путь в никуда.

— Бог нас наказал, сеньор. Оставил. И каждый за себя теперь. Такая вот кара.

Кара, не кара, а семью отец спас. Распродал пожитки, забрал их с матерью на север. Кое-как перебивались, шли, стиснув зубы. Отец хотел в Канаду, но не вышло. Заболел, как и многие. Может, радиация, а может, просто ужаса не вынес. Мать-то ещё раньше пропала, но там всё ясно: с ума человек сошёл. Проснулись однажды, а её нет — в Пустошь ушла. И остался Лоренсо один. В Дульсуре, куда отец их довёл. Хотел дальше идти, да видно, не судьба. Тогда многим была не судьба.

— Так и сказал: теперь ты уж сам, сынок.

Лоренсо тогда было восемь. Отца он ненавидел, проклинал: и за мать, и за то, что из дома увёл. Но похоронил. Как мог. Правда, долго потом ещё на могилу не приходил.

И, как Гуннар, не сдался. Не ныл. Работал, не покладая рук, на огородах, с ульями помогал, с караванами ездил. Учился, когда возможность выпадала. А выпадала редко. Какие уж после Трёх дней возможности…

О том, что стало с городом, он узнал сильно позже. Разрушили его, то ли рейдеры, то ли картели. Они тогда люто зверствовали, пока совсем грабить нечего стало. Хорошо, хоть через границу не лезли. То ли по старой памяти, то ли договорённость у них с Харбором имелась. Они и среди себя за власть грызлись, пока дон Леандро порядок не навёл и с другими донами не договорился. А север Мексики забросили. Одна Энсенада и осталась.

— Отца-то простил? — только и спросил Пустоброд.

Лоренсо кивнул:

— Конечно, сеньор. Останься мы там…

Он замолчал, но Пустоброд неумолимо закончил:

— Останься вы там, угнали бы вас в рабство. Как в Аламо Бонито, так?

Лоренсо вздохнул. Подумал. Сказал нерешительно:

— Надо им помочь, сеньор. Не знаю как, а надо.

Пустоброд не ответил, снова хлестнул поводьями. Он последнее время часто сидел на козлах. И спокойнее: дорогу видно, и вообще. Хоть какой-то, да контроль. Солнце почти опустилось за холмы, кругом легли длинные тени. Часа через два накроет темнота — а она-то ему как раз и нужна.

— Трасса — это, выходит, Третья, на север?

— Думаю, да, сеньор. Через холмы, к Текате.

Лоренсо достал из кармана аккуратно сложенную карту. Развернул, растянул на коленях.

— Тогда, если всё верно, они где-то рядом будут. Может, тут, — он ткнул ногтем. — Или вот здесь, в Ранчо Вьехо Кампестре. Скорее всего, здесь, сеньор. Равнина, места глухие, а до трассы рукой подать.

Пустоброд выслушал внимательно. Свистнул, подозвал гарцующего впереди Флинта.

— В разведку идёте, ты и Мартин. Вот здесь — старый кемпинг «Ранчо Вьехо», надо проверить и доложить. На рожон не лезть, двигаться осторожно. Если там картель, то сам понимаешь. И смотреть в оба, они где угодно быть могут. Так что не курить, не болтать, и скажи Мартину, чтобы если вздумает снова на губной гармошке наигрывать, я ему последние зубы повышибаю. Задача ясна?

— Да, сэр. — Флинт, разве что, не козырнул. — А вы?

— А мы остаёмся здесь и ждём доклада. Если не вернётесь — в три утра снимаемся и уходим без вас. Оставьте один карабин, остальное забирайте. И если вас всё же возьмут, приказываю молчать.

— Понял. Эй, Мартин. Погоди.

Бодрится парень, и Мартин тоже. А дело-то серьёзное. Нет, нельзя их одних.

— Отставить, — гаркнул Пустоброд. — С вами пойду. Лоренсо, за старшего. Гэри — ты с ним.

Он кинул ему свой карабин. Лоренсо сглотнул, посерел, но возражать не стал.

— Я не подведу, сеньор.

— Да уж не подведи.

Фургон отогнали в небольшую ложбинку, со всех сторон окружённую поросшими кустарником холмами. Безопасно настолько, насколько может быть в Пустоши. Но береженого, как говорится…

— Костёр разводить низкий, и камнями обложи, чтобы издалека не видно. Никуда не ходить, баб не водить, — проинструктировал Пустоброд. — Лошадей беречь, если койоты полезут — защищать. Камнями, горящими палками, чем угодно. Стрелять — только если совсем припрёт. Всё. Снимаемся. Часа через три будем.

Двинулись в путь, оставив раненого Джимми и Лоренсо посреди пустыни. Шли небыстро, по гребням холмов, поминутно осматриваясь. Пустоброд рассудил, что картель ночью заметить легко, им-то прятаться незачем. Костры, факелы — всё это хозяйство издалека заметно. Потому и не удивился, когда, проскакав шоссе, разглядел неподалёку блики света.

— Мартин, с лошадьми. Флинт, со мной.

Дальше шли пешком, потом ползли. Вскарабкались на гребень холма. Пустоброд прильнул к биноклю.

Долина открылась внизу, как на ладони.

Пара десятков вагончиков. Грузовые контейнеры, поставленные рядами, с вырезанными окошками, через одно затянутыми целлофаном. Между ними — навесы из брезента, под навесами — бочки, канистры, трубки, какие-то котлы. Лаборатория. И воняет даже досюда — кислым и аммиачным.

По периметру — прожекторы на столбах. Горят, лупят белым светом, и плевать им на экономию. Чуть в стороне тарахтят генераторы — не один, целых два. Живут широко. Могут себе позволить.

У крайнего контейнера — радиоточка с поднятой футов на пятнадцать антенной. Рядом — джип: военный, с целыми стёклами и новенькими шинами. Джип в Пустоши — это как яхта. Да и шины ремонтировать хоть и наловчились, стоит это удовольствие недёшево.

У вагончиков расположились двое охранников: автоматы, кобуры, хорошая обувь. Сытые, ряхи лоснятся. Один курит, другой разглядывает что-то в журнале с полуголой девахой на обложке. Не напрягаются, по сторонам особо не смотрят. А кого тут, правда, бояться, в горах?

А дальше, под навесами снуют другие. Худые, грязные, в лохмотьях. Таскают канистры, мешают что-то в котлах, сливают жидкость по шлангам. Молча. Ни разговоров, ни перекуров. У всех — цепи на щиколотках. Не длинные, ходить можно. Но не убежишь. Да и пуля — она ведь быстрее.

— Дети. Там дети, сэр.

— Вижу.

Пустоброд рассматривал в бинокль женщину, совсем ещё молодую. Несёт вёдра, пошатывается, то ли от голода, то ли от усталости. Рядом мальчишка лет десяти, хромой. Ковыляет, тащит какую-то железяку. Молчит.

Сын? Младший брат? Просто пацан?

Нет, всё же сын.

Он молча наблюдал, как женщина поставила вёдра и прижала мальчишку к себе. Один из охранников заметил, прикрикнул. Женщина испуганно оттолкнула пацана и потащила вёдра дальше.

— Сволочи. — Флинт врезал кулаком по песку. — Ублюдки, мать их. Что творят…

Он подполз совсем близко и горячо зашептал:

— Надо их снять, сэр. Всего двое. Людей освободим. Ну смотреть же страшно.

Пустоброд стиснул бинокль до боли в пальцах. Хотелось, ужасно хотелось отдать приказ. Снять охрану, спасти людей, ещё и оружием разжиться. Он боролся с собой — долго, секунд десять. Но ответил другое:

— Нет.

— Как «нет»? — опешил Флинт. — Их же двое всего, а там дети.

— А я говорю нет, — мертвецки-спокойно повторил Пустоброд.

Он отнял от лица бинокль и повернулся к Флинту. Тот играл желваками, но молчал.

— Во-первых, не факт, что их всего двое. Вон в тех вагончиках может сидеть ещё десяток. А во-вторых, если мы их убьём, картель этого не спустит. Они будут искать, придут в Аламо Бонито, найдут по клеймам своих рабов и в наказание сравняют деревню с землёй.

— Они сбегут, — не сдавался Флинт. — На север уйдут, в Дульсуру, мы подскажем.

— Никуда они не уйдут. Это рабы, а у рабов цепи в голове. Не меньше трети останется здесь, чисто из страха. Остальные вернутся домой, к родителям, а на север уйти решатся единицы. И то напутают, и придут, скорее всего, в Текате. А нас потом будут искать по всей Мексике. Уж Гас-то быстро сообразит, чьи это проделки. Поэтому нет. Нельзя. В Тихуану наобум лазаря я уже полез.

— Но, сэр…

— Отставить, солдат, — прошипел Пустоброд. — Мы возвращаемся, ясно?

Флинт раздул ноздри. Фыркнул носом так, что песок взметнулся. Но это был уже другой Флинт. Флинт, который понимал.

— Хорошо.

— Не понял?

— Так точно, сэр. — Флинт кивнул, сжал губы в ниточку. — Уходим. Возвращаемся. Вы здесь главный. Виноват.

Пустоброд положил ему руку на плечо. Сказал проникновенно, вспомнив слова отца:

— Генерал — это не тот, кто хорошо сражается, а тот, кто знает, когда сражаться не стоит. Пошли, Флинт. Нет у нас тут шансов.

Возвращались бегом, в спешке.

— Ну, что там? — встретил вопросом Мартин.

— Ничего хорошего.

Вскочили на лошадей, поскакали. Пустоброд молился, чтобы с фургоном всё было в порядке. К счастью, ничего не случилось.

— Коней покормил? — бросил он сонному Лоренсо. — Как Джимми?

И Джимми, и кони были в порядке.

Не говоря больше ни слова, Пустоброд, как мог, засыпал ногой кострище и коровьи лепёшки. Вскочил на козлы. Хлестнул коней:

— Н-но!

— Что случилось, сеньор? — только и спросил Лоренсо. — Вы не смогли им помочь?

— Никак, — мотнул головой Пустоброд. — Придётся огибать. Держим дистанцию, у них джип и радио, могут патрулировать. На трассе опаснее всего. Там вроде пусто, но можно напороться на их караван с юга. Остановок не делаем, идём всю ночь. Мы с Гэри на фургоне, ты с Джимми сменяешь Флинта с Мартином. Вопросы?

— Джимми ещё слаб.

— Ничего я не слаб, — возмутился Джимми. — Надо будет — поскачу. Вы, сэр, его не слушайте.

— То-то же.

Незадолго до трассы остановились, снова послав вперёд дозор. Чутьё не подвело: по шоссе как раз шёл грузовик. Старый, армейский, но на ходу. В Текате идёт, или лагерь снабжает. И значит, надо смотреть в оба.

Выждали пару минут на случай, если это автоколонна. Двинулись в путь, как только Флинт посигналил от дороги керосинкой.

Пустоброд остервенело стегал несчастных коней, выжимая из битюгов максимум скорости. Шоссе — хреново, и на нём, и возле него всё просматривается. Вперёд, родимые, вперёд. Не подведите.

Битюги всхрапывали, возмущались, но тянули. Миновали шоссе с издевательским (когда ползёшь как черепаха), невесть как сохранившимся знаком «90». Как назло, ни одного холма поблизости, всё как на ладони. Но сзади вроде тихо. Похоже, грузовик был один.

— Что там впереди? — бросил Пустоброд Лоренсо. — Вода, деревни? Что знаешь?

— Воды нет, — покачал головой Лоренсо. — По крайней мере, не слышал. Насчёт деревень сомневаюсь тоже. Нет тут никого, все давно ушли.

— Если крюк заложим, сколько идти?

— Миль сорок-пятьдесят, — прикинул учитель. — Далековато. Но, думаю, справимся.

— Нет у нас выбора. Придётся. — Пустоброд отчаянно вглядывался в темноту. — Надо будет, введём рационы. Но пока не требуется. Водички набрали хорошо.

Колёса скрипели, унося прочь от опасной трассы. Руки сами правили лошадьми. А в голове раз за разом проносилась измождённая женщина в цепях.

Дальше потянулись холмы и равнины. Шли медленно, козьими тропами, по которым когда-то ходили туристы. Было у них такое развлечение: по горам, значит, бродить и видами любоваться. Из всех причуд старого мира эту Пустоброд понимал меньше всего.

Флинт с Мартином уходили в дозор каждые полчаса. Не потому, что сильно надо, а просто чтобы побороть скуку и сонливость. У Пустоброда тоже слипались глаза, пришлось даже себя ущипнуть. Ходить по ночам не проблема, он однажды неделю толком не спал. Но одно дело идти, а другое — неспешно ехать, когда тебя укачивает, убаюкивает, а кругом тянется одно и то же и ужасно хочется прикорнуть.

Разорённые, давно заброшенные ранчо сменяли опустевшие городки и кемпинги. Финка Мартинес, Лас-Калабасас. Эль-Чапо. Про места эти он не слыхал, но про историю их догадывался. Потому как если видел одно, то, почитай, видел и все. И знал, что в них творилось и почему заброшены.

Возле Эль-Чапо сделали, наконец, привал. Пустоброд засыпал, да и Мартин с Гэри уже валились с коней. Лоренсо с Джимми взялись дежурить. А Пустоброд залез в фургон и вырубился.

Снилось ему не пойми, что. Так часто бывает, когда ложишься спать в разгар дня. Проснулся уже ближе к вечеру. Хлебнул воды: немного, экономно. Вылез наружу, где уже разбили стоянку. Спросил:

— Поворачиваем? На север?

— Поворачиваем. — Лоренсо махнул рукой. — Отсюда до Сьерры — миль двадцать. Послезавтра должны дойти.

Дошли действительно послезавтра, но уже к вечеру. Остановились в местечке с романтическим названием «Ла-Пондероса», с развалинами отеля и загаженным птицами и зверьём неглубоким бассейном. На дне валялись чьи-то кости: звериные, не человечьи. Дальше идти было нельзя, дальше начиналась ведущая к Форт-Сьерре дорога. На старой карте Лоренсо её не было. А может, её вообще на картах не было. Всё, что осталось — неплохо сохранившийся указатель. «SEDENA — Fort Sierra. Acceso restringido».

SEDENA, Secretaría de la Defensa Nacional. Министерство обороны. Давненько он в таких местах не бывал. И, если честно, особо по этому поводу не расстраивался. Но делать нечего, времени терять нельзя. Наскоро перекусив, отправились на разведку, благо, идти совсем недалеко.

Пустоброд лежал на гребне, привалившись локтями к камню и вглядываясь в бинокль так, словно от этого зависела его жизнь. Впереди вздымался горный хребет: голый, рыжий, в проплешинах сухого кустарника. А у его основания, врезанная в скалу, лежала база.

Снаружи это смотрелось как карьер — огромный, прямоугольный. Кто-то срезал склон, выкосил тысячи тонн камня и поставил на ровной площадке всё, что собирался держать на поверхности. Целый военный городок — казармы, ангары, мастерские, склады. Всё заброшено. Загажено. Раскурочено.

В торце, со стороны горы, база заканчивалась стеной. Ровной, с огроменными створками ворот и бетонным фартуком, вмурованным в камень. Футов пятьдесят в высоту, может больше. Сверху, на карнизе — что-то квадратное, мелкое. Камера? Турель? Не разобрать.

Чуть в стороне от ворот в скалу была врезана дверь помельче. Для людей, похоже — металлическая, явно толстенная. Возле неё — коробочка кодового замка. Интересно, он вообще работает?

Пустоброд медленно повёл биноклем дальше. Зрелище, мать его, удручало.

Сразу за поваленным внешним забором тянулось кладбище техники. Школьный автобус, наискось продырявленный очередями. Рядом — городской, потом пикап и пара старых грузовиков, один с цистерной. Все ржавые, бурые, прошитые смертоносной стёжкой. Внутри — кости. Тех, кто не успел выскочить.

Видно, сначала пёрлись наобум. Думали, проскочат. Потом поумнели.

От забора вглубь, к стене, вела дорога. Слева и справа от неё возвышались ангары: высокие, под бронетехнику. Маскировочный бетон, выгоревший на солнце. Ворота сорваны, выбиты. Взорваны. У парочки крыша провалилась внутрь, у других стены в чёрных потёках, словно горели. Кто-то даже балки повырывал. Техника, само собой, угнана.

За ангарами начинались казармы: двухэтажные коробки в ряд. Окна-глазницы, кровли провалены, двери тоже выбиты. Между корпусами — мостовая в сорняках. Ничего ценного там не осталось.

Дальше шли склады. Длинные, низкие, плоские. Большинство — целёхонькие, но тоже без ворот. Ворота валялись тут же, их срывали цепями, зацепив за грузовик. Внутри, — отсюда видно, — пусто. Вынесли всё, что можно.

Дальше, до стены, раскинулся внушительных размеров плац. Бетонная площадка, размером с половину футбольного поля. Когда-то ровная, а теперь покрытая трещинами и десятками выбоин от пуль. Дорога пересекала его, обрываясь у ворот. И вся она, вплоть до самой стены, была усеяна костями.

Растерзанными. Опалёнными. Простреленными. Где-то нога, где-то рёбра, где-то обугленный кусок черепа. La Vía de la Muerte, «Дорога смерти». Картель не церемонился. Картель умеет добиваться своего.

Возле дороги, на бетонных тумбах, расположились пулемётные точки. Бронекожухи, стволы, мутные глазницы камер — Пустоброд насчитал пару дюжин. Все отключены, точнее, выведены из строя. Кожухи пробиты, стволы свисают. Возле тумб — латунные холмики стреляных гильз. Потемневшие, заросшие сорняком. Тысячи, если не десятки тысяч.

Вокруг каждой из тумб горкой лежали кости. Много, очень много: на пулемёты гнали толпой. Прямо по свежим трупам — испуганных, кричащих, молящих о пощаде. Спортсменов и туристов, бизнесменов и домохозяек, не успевших понять, что старый мир сгинул, а в новом им отведена роль пушечного мяса. Их гнали, пока не замолчали турели. После Трёх дней жизнь человеческая не стоила ни гроша.

Пустоброд беззвучно выругался. Видал он всякое, но такое… Потом краем глаза заметил движение. Навёл резкость, всмотрелся.

Одна из турелей всё ещё поворачивалась. Медленно, плавно — на пару градусов вправо, потом на градус влево. Установка подёргивалась, искрила. Но работала. На совесть, мать её, сделана. И тоже кости вокруг валяются.

— Живая.

— Что? — Флинт лежал рядом, без бинокля.

— Турель. Живая ещё.

Флинт облизнул губы. А Пустоброд продолжил осмотр.

Ближе к врезанным в скалу воротам картина была другой. Бетон тёмный, весь в пятнах. Земля по бокам жёлто-бурая, в полосах потёков. Травы вообще нет. И камни — будто мукой посыпаны. Белёсые, изъеденные чем-то.

Газ. Скорее всего. Иприт, фосген, что-то ещё. У КФШ перед Войной этой дряни хватало. И на Форт-Сьерре явно не экономили.

И кости там лежали иначе. Целые, не размолотые пулями. Скрюченные. Кто упал на колени, кто свернулся калачиком. Один вдох — и готово. Откуда шёл газ, Пустоброд не понял. Может, в плац что-то встроено. Раз — и всё. Даже вдыхать не обязательно. Массовое поражение. Чтобы пули не тратить. Пули денег стоят.

У створок ворот, ведущих в скалу, замер расстрелянный, обгорелый каркас. Грузовик. Тяжёлый, бронированный. Кабины не осталось. Кузов раскурочен взрывом.

Адская машина. Схема простая, но рабочая. Кто-то набил грузовик взрывчаткой, накачал водилу наркотой и пустил на ворота, как неуправляемый снаряд. Но рвануло раньше, чем надо, а остатки докатились по инерции. И оплавлена так нехорошо. Знакомо оплавлена. Как в Харборе, на мосту.

И заметил он ещё одну странность. Возле самой стены полоса бетона оставалась чистой. Ни костей, ни мусора. А вот у двери валялись скелеты. Четверо, может пятеро. Лежат прямо у косяка, скрюченные, обугленные. Кости в дырках от пуль — в голову, в грудь, куда придётся. Дошли. Зачем-то развернулись. И тут их положили. В лицо. Не в спину.

Тех, что грудой у тумб, скосили на подходе, тут всё ясно. А этих — нет: пропустили будто, без единого выстрела. А потом в лицо на отходе срезали. Не за то, что пришли. А за то, что пришли впустую.

Выходит, до порога дойти можно. Один раз. Тараном, в лоб, как тот грузовик, — в труху разнесут. А пешим — дадут попытать счастья. Если, конечно, он всё правильно понял.

Очень большое «если».

Пустоброд опустил бинокль. Утёр пот. От увиденного его драл мороз. Но карты сданы. И скидывать поздно.

— Чисто. — Он не знал, что ещё говорить. — Похоже, чисто…

Он улыбнулся Флинту. Протянул ему бинокль.

— Ну что? Я пойду?

— Туда? — Флинт сглотнул.

— Туда, куда ж ещё. Иначе зачем мы сюда пёрлись?

Флинт смотрел на него, как на сумасшедшего.

— А вы не хотите… с ребятами…

— Попрощаться? — Пустоброд скинул плащ. — Нет уж. Долгие проводы — лишние слёзы. Дай-ка на нож.

Нащупав в подкладке карточку, он вспорол шов. «Аты-баты, шли солдаты. Аты-баты, в гору шли».

Уровень допуска — Сигма-4. Хватит ли? Сейчас проверим. Один чёрт пути назад нет.

Он встал. Накинул плащ. И решительно зашагал по склону.

— Сэр… Может, утром?

Пустоброд, не оборачиваясь, отмахнулся. Утром, вечером — не всё ли равно, когда подыхать? Дерьмовый план, отвратный. Но иначе — как поквитаться с Гасом?

А других идей всё равно нет. И с пустыми руками он на Дамбу не вернётся. Лучше здесь ляжет, ей-богу. Чем позволит Монтойе и Карлосу отобрать то последнее, что ему дорого.

Спустившись с насыпи, он пересёк шоссе. Зажав карточку в потной руке, шагнул за поваленный забор.

— Аты-баты, шли солдаты, аты-баты, в гору шли…

Он шёл и шептал это, как заведённый. Словно молитву повторял. Могущую спасти и защитить.

Турель засекла его моментально. Повернулась, защёлкала беспомощно, сопровождая идущую по дороге фигуру. Нечем стрелять, это уж ясно. Кончился боезапас. Лет тридцать уже тому.

На ум некстати пришли тихуанские мертвяки. А что, если и тут?.. В горле пересохло, спина вспотела. Сглотнув, Пустоброд двинулся дальше. Нечего себя кошмарить. Успеется.

Он дошёл до плаца, стараясь не наступать на кости. Пересёк его, вышел на последний отрезок пути, ведущего к воротам. А вот и форсунки: маленькие отверстия, вделанные в бетон под ногами. Но газа нет. Кончился он, вместе с пулями.

Вокруг загудело, асфальт по бокам квадратами уходил вниз. Наверх, на поверхность из шахт поднимались турели. Новые. Скрытые. Стволы пулемётов и тупые морды лазерных установок.

Последний рубеж. Ишь, как стволами рыскают. Но медлят, огонь не открывают. Понять пытаются, собаки, кто это смог дойти. А вдруг оператор? Или ещё кто поважнее? Поэтому пропустят, дадут возможность ввести код. Тех, кто скелетами валялись у двери, тоже пропустили. А потом расстреляли. Без шансов на помилование. Какие уж тут шансы…

И понятно теперь, чего картель сюда не полез. Сообразили, что лазерам патроны не нужны. Они, поди, на реактор запитаны. И стрелять могут долго. Пока рабы не кончатся.

На негнущихся ногах он подошёл к стене. Смахнул с цифрового замка толстенный слой пыли.

— Аты-баты, что купили?

Он вставил в щель карточку. Протолкнул с усилием, пока не загорелся бледный индикатор.

— Семь-четыре-ноль-один.

Дурацкая считалочка. Да и не считалочка вовсе. Отец повторял её урывками, торопясь, — пока бежали вереницей тёмных переходов. «Запомни, сынок. Это допуск, высший. Двери открывает, до которых им теперь не дотянуться».

Объяснить он толком не успел: впереди возник генерал со своими, и всё разом понеслось и закрутилось. А Эрик не поверил — хранил просто как память. И про считалочку долгие годы не вспоминал. Пока нужда не заставила.

Если код не сработает, его искромсает пулями или сожжёт, как искромсали и сожгли мчащийся к воротам грузовик. И ляжет он тут, как и остальные. Тоже поди шли, надеялись…

Нельзя так думать, нельзя. Всегда надо верить в лучшее. Готовясь, правда, при этом к худшему. Он выдохнул. Утёр со лба пот. Вбил четыре цифры и замер в ожидании. Всё. Теперь точно всё. Do or die: «Сделай или сдохни».

Ему показалось, что прошла вечность. Потом что-то пикнуло, бледная лампочка погасла, а вместо неё зажглась другая. Не красная, красной бы он уже не увидел. Зелёная зажглась. Зелёная, чёрт!

Сзади послышалось жужжание, турели одна за другой уходили обратно в асфальт. А та, что встретила его первой, поникла, словно отключилась.

Дверь утробно загудела. Ушла вглубь, потом в сторону, обнажая тёмный коридор, уходящий куда-то вперёд. В лицо дохнуло воздухом: затхлым, прохладным. Под потолком один за другим загорались белым плафоны.

— Флинт, — проорал Пустоброд. — Эй, Флинт. Зови ребят!

Он помахал рукой. Снова гаркнул поднявшейся на гребне холма фигуре. Заходящее солнце слепило глаза. Пустоброд прищурился.

— Получилось. Получилось!

Фигура тоже махнула рукой. Двинулась вниз. Но Пустоброд уже был в коридоре.

Детство. Вот что сразу вспомнилось. Вечно пропадающий в своей лаборатории папа. Рисунки на стенах, красный, в углу, холодильник с помятой дверцой. И небольшая их квартирка за номером 261, от которой, если повернуть направо, буквально два шага до такой же квартирки Эмили: весёлой, веснушчатой соседской девчонки, чем-то напоминавшей Мелиссу.

Он шагнул по металлическому полу. Втянул воздух. Зажмурился.

Дома. Он дома. Здесь он родился. Здесь должен был прожить и умереть.

Тогда он ненавидел Бункер. Плакал, спрашивал, можно ли наверх. А сейчас понял, что и любви там было много. Папа, глядящая с фотографий мама. Которую он никогда не видел, но которая была.

Была!

За спиной послышался лёгкий шорох. Пустоброд вскинулся, обернулся.

— Флинт?

Чужая рука обвила его горло. Сжала, взяла в замок. Пустоброд захрипел, попытался ударить. Не вышло.

И вдруг стало темно.

Глава 18

Глава 18 — Сторож

— Сеньор Кросс? Сеньор Кросс?

Кто-то тряс его. Тормошил. Но Пустоброд не хотел просыпаться. Блаженная темнота не отпускала. Она держала, и держала крепко.

— Мистер Кросс. Очнитесь!

Не хочет он просыпаться. Зачем? Когда подстрелил Рамон — то да, там было плохо. Но сейчас-то не плохо. Сейчас хорошо, и темно, и спокойно.

— Мистер Кросс. Генерал!

Генерал… Генерал?

Пустоброд поморщился. Попытался разлепить ресницы. Не смог.

— М-м…

Он попробовал что-то сказать. Пошевелить конечностями, подняться. Тело не слушалось, оно было ватным. А сознание снова и снова проваливалось в темноту.

— Генерал!

По лицу полилось — мокрое, холодное. Попало в нос, затекло в рот. Пустоброд закашлялся и отмахнулся.

— Живой, — сказал кто-то с облегчением.

Флинт? Кажется, его зовут Флинт.

— Живой я. Живой.

Он открыл глаза. Обвёл вокруг мутным взглядом. Хреново. Как же хреново приходить в себя.

— Поднимите.

Ему помогли, подхватили. Прислонили к колесу, сунули в руку флягу.

— Что… Что было?

Он сморщил лоб, отчаянно пытаясь вспомнить. Совет. Тихуана. Форт-Сьерра. Дорога смерти.

Коридор. Он открылся, открылся! А потом — рука на горле, сзади. И темнота.

— Зачем ты меня душил? — Пустоброд уставился на Флинта, силясь сфокусироваться. — Я открыл… А ты… Зачем?

— Это не я, сэр, — покачал головой Флинт. — Я не знаю, кто. Вы пошли, я остался наверху. Смотрел в бинокль, как вы по костям идёте. А потом р-раз — и всё. Больше ничего не помню.

Голова начинала ныть — несильно, но противно. Пустоброд потёр лоб. Прижал к нему прохладную флягу.

— Что тут произошло?

Парни переглянулись. Лоренсо отвёл глаза.

— Тут такое дело, сеньор… В общем, вырубил нас кто-то. И меня, и вас — всех. Джимми один что-то заметил. Он в фургоне сидел, услышал возню. Вылез, ему сразу прилетело. Но, говорит, человек там был.

— Какой человек?

— Не помню, сэр. — Парень развёл руками. — Вообще ничего не помню. Сиганул ко мне, приложил так, что искры из глаз. Мужик, точно. Это помню. Сухопарый, весь в обмотках. Глаза голубые.

— Что за мужик? Видел раньше, встречал?

Джимми пожал плечами.

— Обычный. Две руки, две ноги. Может, встречал, может, нет. Бейсболка была, это помню. Козырьком назад. А морда вся в тряпках. Одни глаза и видно.

— То есть пока я под стволами гулял, жизнью рисковал, вас тут четверых какой-то чёрт оприходовал? Я сколько говорил по сторонам смотреть? А вас поймали… со спущенными штанами.

— Вот тут ты не прав, — набычился Гэри. Он один из всех Пустоброду не выкал. — Мы всё как положено, и караул вместе с Лоренсо выставили. Да и в лагере никто не зевал, скажи, Мартин?

— Не зевал, — подтвердил Мартин. — Ну, Джимми, положим, в фургоне отлёживался, так ему можно, разве нет? А я костёр разводил, ужин готовил, но ушами не хлопал. Ружьё везде с собой, смотрел в оба. Мы, сэр, не идиоты, чтобы в таком местечке расслабляться. Далеко мы от дома. А тут и без картеля много случиться может.

— Вы, сэр, не видели, какой он шустрый, — вступил Джимми. — Я когда вылез, до него футов двадцать было, не меньше. Он как раз Мартина положил, когда меня увидел. Так вот он те футы — одним прыжком, что твоя молния. Я и понять ничего не успел. А вы говорите, со спущенными штанами.

Пустоброд крякнул. Встал, пошатываясь.

— Ладно, парни. Простите. А там что? Смотрели?

Он кивнул в сторону базы. Флинт вздохнул.

— Я первый в себя пришёл. Посмотрел. Закрыто всё, как и было. Пушку ту вы вырубили, а она опять включена. Стоит, крутится, будто ничего и не случилось. Я кинулся туда, думал, стряслось что. Глядь — а вы рядышком, чуть ниже по склону лежите. Гора с плеч, сэр. Поначалу думал, убило вас.

Час от часу не легче. То есть кто-то вырубил его людей, потом придушил его самого, после чего перенёс на склон и… что? Заперся внутри?

— Дай-ка бинокль. Пойду, ещё раз осмотрю.

— Вы погодите, сэр. — Флинт замялся. — Тут такое дело… В общем, сами смотрите.

Он завёл его за фургон. Указал рукой.

— Не знаю, откуда. Когда мы очухались, уже тут было.

За фургоном, в тени навеса, аккуратной горкой стояли ящики. Деревянные, армейские, целёхонькие. С трафаретной маркировкой: «5.56», «9mm». В два ряда по пять, в три яруса.

Он подошёл к ближайшему. Откинул замок, поднял, не веря глазам, крышку. Цинки — довоенные, в смазке. Открыл соседний. Автоматы M4, в заводской укладке по шесть штук. Дальше — гранаты в гнёздах, пистолеты, снова патроны. Всё, как у Бо. Всё, на что можно было рассчитывать.

— Не понимаю…

— Да никто не понимает, — пожал плечами Гэри. — Зачем, к примеру, стволы-то оставлять? Почему вообще нас не грохнуть? И, это… тут ещё кое-что. Не знаю, что и думать. Но это при тебе нашли.

Что ещё? Летающая тарелка? Ядерная бомба? Но нет, ни то, ни другое. Гэри порылся в фургоне и протянул Пустоброду толстую книжицу в кожаной обложке.

Пустоброд повертел её в руках. Потёртая, старая, с золотым тиснением: Holy Bible, Библия. Между страниц торчали три закладки.

Он раскрыл первую. Бытие, глава четвёртая. И аккуратно, по линейке, подчёркнутая карандашом строка:

«И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?»

Вторая закладка. Книга Паралипоменон, глава тридцать вторая. И снова отчёркнутая острым грифелем строчка:

«И помолился царь Езекия и Исаия, сын Амосов, пророк, и возопили к небу».

И последняя. Самая, пожалуй, странная:

«А утром, встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился».

Пустоброд быстро пролистал остальное. Больше ничего, ни закладок, ни пометок. Библия. Какая, к лешему, Библия?

— Точно при мне нашли?

— Всё так. — Флинт стоял рядом, засунув руки в карманы. — Прямо на груди лежала, ещё рукой так прижимали. Сначала подумали — ваша. Но Гэри говорит, не видел такого. И никто не видел. Решились, посмотрели. А там вот это.

— Бред.

Он не знал, что и думать. Хотя что тут думать? Надо сниматься, уходить. Слишком много странностей.

— Мы, сэр, столько не увезём, — осторожно сказал Джимми. — Тут пара тысяч фунтов будет.

Пустоброд скрипнул зубами. А ведь и правда. Как этот мужик вообще сюда ящики допёр? Или не один он всё-таки был? Тогда кто они? Зачем сначала вырубили, а потом спасли? Что всё это значит? Что, мать вашу, за загадки такие?

— Можем попробовать. — Он с сомнением разглядывал ящики. — Выбросить всё лишнее…

Лоренсо покачал головой:

— Не выйдет. Или битюги не выдержат, или фургон. Треснет ось или проломим днище. Тогда хана. Всё придётся оставить.

Это верно, чёрт его дери. Не выдержит. И тогда, выходит, всё было зря. Ну уж нет.

— Берём, сколько можем, — решил Пустоброд. — Винтовки, патроны, по паре гранат из расчёта на двадцать человек. Остальное прикапываем. Если сможем, вернёмся.

— Жалко, — протянул Мартин. — Столько пёрлись, рисковали.

Пустоброд нытья не любил, отрезал:

— Жалко у пчёлки. А у нас непреодолимые обстоятельства.

Принялись сортировать, с сожалением отставляя в сторону всё «ненужное». Пустоброд считал и про себя вздыхал. Тут даже не Бо, тут на целый отряд хватит.

Мартин, Гэри и Лоренсо таскали ящики в фургон, укладывая у дальней стенки. Джимми кормил лошадей. А Пустоброд, недолго думая, принялся копать яму предусмотрительно прихваченной с Дамбы лопатой.

Глубже, надо глубже. Чтобы никто не нашёл, ни зверьё, ни люди. А он вернётся за своим, обязательно. Он эти стволы никому не отдаст.

Яростно потея, он вгрызался в землю, швыряя комья глины и грунта наверх, где уже вырос приличных размеров холм. Ещё, надо ещё. Иначе не хватит. Иначе не влезет.

Он так увлёкся, что не услышал, когда его окликнули. Сообразил лишь тогда, когда сверху в него запустили камешком.

Бросив лопату, он поднял глаза, собираясь обматерить наглеца, но осёкся.

— Буэнос диас, сеньор.

Коннор улыбнулся: широко, словно старому знакомому. Протянул руку:

— Поднимайся. Разговор есть.

Пустоброд, кряхтя, вылез. Смахнул со штанов глину. Парни обступили их полукругом. Коннора они не знали.

— Это кто? — настороженно спросил Флинт. — Ты кто?

— Я тот, кто может перевести вот это, — Коннор указал на ящики, — до пункта назначения. Вы же не в телеге это попрёте, верно?

— Допустим. — Пустоброд, если честно, не знал, как ему реагировать. — Допустим, надо. А ты что об этом знаешь?

— Ничего. — Коннор пожал плечами. — Почти ничего и не знаю. Мне заплатили, сказали, где вас искать. Мы с ребятами боялись напороться на картель, но нам пообещали, что не придётся. И правда, не пришлось.

— Кто заплатил? — шагнул к нему Пустоброд, сжимая кулаки. — Кто тебя прислал?

Коннор вскинул руки, отступил на пару шагов.

— Воу, воу, полегче! Говорю же, я ничего не знаю.

— Так чего сюда попёрся, раз не знаешь? — ехидно осведомился Гэри. — Или ты в Форт-Сьерру как на работу ездишь? Нам-то не заливай. Выкладывай, а не то…

Он многозначительно приподнял карабин. Но Коннор не испугался.

— Я, если что, не один, — сообщил он. — Внизу на дороге дежурят мои парни. И вообще, я свои услуги не навязываю. Не хотите — не надо. Задаток в любом случае мой.

— Сколько и кто? — холодно переспросил Пустоброд. — Говори, или ты отсюда точно не выйдешь. Гэри прав, денег мало, чтобы переться до Форт-Сьерры. И если ты думаешь, что мы потащимся с тобой невесть куда, ты крепко ошибаешься, партнёр.

Коннор потёр шею.

— Люди очень серьёзные. Я имел с ними дело раньше. Ни разу не подводили.

— Какие дела? С кем?

— Ну уж нет, — отрезал Коннор. — Никаких имён. Могу только сказать, что уже возил такие вот… ящички. Очень серьёзным людям возил. За очень серьёзную плату. И в этот раз они не подвели. Провели по дорогам без картеля и прочего. Связь держали по радио. Без этого чёрта с два я сюда бы полез.

— А частоту откуда знаешь? — вмешался Лоренсо.

— Проснулся как-то, а рядом — записочка с цифирками. А я человек любопытный, сразу в кабину, радио настроил. А там, значит, голос — посмотри, говорит, в бардачке. Ну, я туда, а там — доллары, нехило так. И мне радио сразу — твоё, мол, без условий. Но если хочешь, есть одно дельце. Вдвое больше заработаешь. Ты бы отказался?

Пустоброд скрестил руки. Смерил Коннора взглядом.

— Я бы — точно отказался. И ты зря не отказался. Так что не выгорит дельце, не поедем. Разворачивайтесь и валите. И благодетелю своему передайте, чтобы завязывал в игры играть.

— Он предупредил, что ты так скажешь. — Коннор сглотнул. — И в этом случае разрешил назвать имя: Сэмми.

Пустоброд дёрнулся, словно от удара током.

— Как?

— Сэмми, — повторил Коннор. — А чьё это имя, кто за ним — без понятия. Мне он не представлялся, сказал, зови как хочешь. А насчёт того, почему я ему верю… Он предупредил, что Койоты нападут на Харбор. За несколько часов предупредил, дал нам время сдёрнуть. И место указал… безопасное, где перекантоваться можно. Не бесплатно, само собой. Но это уже моё дело.

— Шепелявил? — Пустоброд вперился в Коннора взглядом. — «Шэмми». Вот так?

— Вроде нет. Нормально говорил. По делу всегда, без глупостей. Вот и в этот раз тоже. Велел забрать вас у Форт-Сьерры. Не сразу, мы сначала у границы отмашки ждали. Думали, сорвалось. А он потом связался, говорит — всё, мол, нормально, поезжайте. Проведу. При них груз будет, заберёте, вернёте на Дамбу. Что за Дамба такая — я не знаю. Он объяснил. Вот, собственно, и весь сказ.

— То есть ты вслепую на него работаешь. Не боишься?

— За такие деньги ты бы тоже не боялся. Ну так что, вы едете или как?

Пустоброд задумался. Крепко. Гнилая история, это верно. Но и половину добычи бросать жалко. Тем более что таинственный заказчик и так всё знает. И если бы хотел, мог бы передушить их в отключке как курей.

— В кабину пустишь? За дорогой следить?

Коннор замялся.

— Не могу. Инструкция. Он не хочет, чтобы ты его слышал. Да ты не волнуйся. Я за твою сохранность головой отвечаю.

— Нужна мне твоя голова…

— Тебе — нет, а ему ещё как. Он умеет наказывать, поверь. Был один такой, я их вместе свёл. Деньги взял, пообещал и слился. Дальше даже рассказывать не хочу.

— Что скажете, парни? — обратился к своим Пустоброд. — Поедем или нет?

— Я б на «федерале» прокатился, — мечтательно протянул Мартин. — А чего? Если всё оплачено?

— А лошади? — встрял Флинт. — А фургон? Тут бросать?

— Коней не возьму, телегу тоже, — быстро вставил Коннор. — Но клиент всё предусмотрел. Вот.

Он порылся в кармане и протянул пачку купюр. Пустоброд пересчитал, присвистнул. Тут на табун коней и несколько фургонов хватит.

А на кой, спрашивается? На кой кто-то передаёт ему деньги и пригоняет Коннора, чтобы помочь перевезти им же самолично Пустоброду оставленное оружие? Что это за благодетель такой у него завёлся, что серьёзных людей аж в Мексику ради никому не нужного человечка прислал?

С другой же стороны, что делать? Оставаться тут? Уходить своим ходом, закопав половину груза при условии, что как минимум Коннор всё это наблюдал? И далеко ли они так уйдут? Чутьё подсказывало, что не очень. Кем бы заказчик ни был, отвязаться от него непросто. Не поедешь с Коннором, пришлёт ещё кого-то. Воняет это всё. Ой, воняет…

— Чёрт с ними, с конями, — решился он. — И с телегой тоже, другую купим. Флинт, распрягай. Ничего, не пропадут.

— Не по-божески это. — Флинт подошёл к коню, почесал его за ухом. — Они столько с нами прошли. Может, возьмём?

Он умоляюще глянул на Коннора, но тот лишь молча отвернулся.

— Не возьму, хоть режьте. Они мне всю фуру загадят.

Флинт смолчал. Больше спорщиков не нашлось.

Грузились долго. Таскали ящики вниз, к дороге, где поджидали знакомые уже «федералы» с сопровождением. Все целы, все на месте. Видать, и правда вовремя из Харбора дёру дали.

Следы. Вот на что он обратил внимание. Точнее, не следы, а заметённая, аккуратно разровненная дорожка, что от них осталась. Она тянулась от ящиков вниз, обрываясь у асфальта. Кто-то таскал их через отключённую дорогу смерти наверх, к валявшимся без сознания людям. И тщательно за собой подчистил. Настолько, насколько это было возможно.

Один он был? Или группа? Скорее всего, группа, поелику одному столько груза физически не унесёшь. Не так долго они в отключке валялись, чтобы тонну на собственном горбу на холм затащить и ровными рядами у фургона сложить. Но тогда откуда взялась группа? Если мужик в обмотках был один? Из горы вышли? Полвека просидели — и вышли?

Может, конечно, и просидели, кто их знает. Но почему вышли именно сейчас? И почему взяли со спины, от входа? Снаружи, выходит, подобрались. Не изнутри встретили. И зачем, опять же, тем неизвестным «сидельцам» с кем-то своими стволами делиться?

Вопросы, вопросы. А ответов нет. Но чутьё подсказывало, что ответов сейчас не будет. А ещё подсказывало, что неизвестный уж точно не опаснее картеля, который, — чёрт его знает, что у них на уме, — может заявиться в любой момент.

Залезли в фургон, рассевшись на лавках вдоль бортов. Надо же, раньше лавок не было. Интересно, это Коннора идея, или заказчик подсуетился?

— Как поедешь хоть? — спросил он Коннора, собиравшегося уже захлопнуть створки фуры. — Через Текате? По трассе?

— Нет. — Коннор поскрёб щетину. — Сделаем крюк через Тихуану. У аэропорта выскочим и по шоссе на восток.

— Тю, — удивился Гэри. — Так это мы тем же путём шли. А ты не боишься в Тихуане на приключения нарваться? Мы, вот…

Пустоброд пихнул его локтем:

— Там взрыв был, тактический. И чертовщина всякая. Ты в курсе, или тебе не докладывали?

— Мне сказали — через аэропорт, — повторил Коннор. — Значит, поедем через аэропорт. Про взрыв говорил, про базу Суперблока тоже, но та на юго-западе, а мы пройдём севернее. Так что угрозы быть не должно. Он бы предупредил.

— Ну-ну. — Пустоброд скептически хмыкнул. — А скажи мне, на черта через Тихуану тащиться, если вас в Текате никто пальцем не тронет? Ты же сюда через Текате ехал. Разве нет?

Коннор замешкался, держа руку на створке. Опустил глаза. Буркнул:

— Нельзя через Текате.

И захлопнул.

Пол дрогнул, завибрировал. Загудел протяжно, дёрнулся. Пустоброд думал, что будет темно — как тогда, когда из Сакраменто ехал. Но и тут Коннор удивил. Под потолком, замигав, вспыхнул плафон. Мать честная, какая редкость!

— Всё для клиента, — пробурчал Мартин. — И с чего это им так стараться?

Пустоброд промолчал. Он сосредоточенно считал повороты и перегоны.

Соврал караванщик, ох, соврал. Дорога тут одна — всё то же 2D на запад. Через холмы на грузовике не проехать, факт. На юг тоже лишь за Текате повернуть можно. Подозрения усугубились, когда грузовик, доехав, по расчётам, до трассы, свернул не на запад, а направо, на восток. А что там на востоке?

— Что на востоке?

Лоренсо непонимающе на него уставился. Пришлось повторить:

— За Сьеррой-де-Хуарес — что?

— Мехикали, — пробормотал Лоренсо. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что мы туда едем.

— Это как это? — вскинулся Флинт. — Э, не, мы так не договаривались.

Он собрался было постучать, но Пустоброд ему не дал — схватил за руку и силой опустил.

— Сиди и не рыпайся. На ходу тебя всё равно никто не услышит.

— Но делать же что-то надо.

— Что ты им сделаешь? Ничего ты им не сделаешь. Захотят — изрешетят тут всё автоматами. И будем сидеть, и дырочки в себе считать.

— Зря мы им оружие отдали, — вмешался Джимми. — Надо было хоть один ствол оставить.

Это да, оружие пришлось отдать — Коннор настоял. И ящики тоже в другом грузовике едут, а то «тесно вам будет». Лихо. Прямо вот лихо. И что теперь? В рабство продадут?

Он закусил губу. Думай. Думай!

— Что знаешь про Мехикали?

— Мёртвый город. Заброшенный, — зачастил напуганный Лоренсо. — На севере, через границу — Калексико. Там тоже никто не живёт. Чума там была, мор. Люди ушли.

Чума. Час от часу не легче.

— Что за мор? Хворь, как в Сан-Франциско?

— Я точно не знаю. — Лоренсо из последних сил перекрикивал гул мотора. — Но вроде обычная. И ничего туда не прилетало.

Обычная, необычная — иди теперь разбери. Имеем два мёртвых города и Пустошь на мили вокруг. Даже убивать не будут, высадят — и прощевай. А бациллы нынче злые. Сто лет в песке сидеть могут.

— Лоханулись мы, парни, — выразил общее настроение Гэри. — Зря с ними связались. Зря…

— До выстрела не падай, — оборвал его Пустоброд. — Пока ничего не случилось. А убить нас могли давно. Разве нет?

Гэри поёжился.

— Всё равно, неуютно как-то. В потёмках ехать.

Пустоброд хохотнул:

— Какие ж тут потёмки? Вон, при свете, как днём.

Гэри юмора не оценил, замолчал. Надо бы что-то сказать, да только что? Когда самому не по себе, когда понятно уже, что ни в какую Тихуану их не везут. А он сейчас и на Тихуану бы согласился. Всё лучше, чем вот так — незнамо куда.

Так они проехали ещё с полчаса. Грузовик ровно гудел, частенько виляя на поворотах. Пару раз тряхнуло — наехал на выбоину. Потом ненадолго остановились, снова поехали. Под колёсами зашуршал гравий.

— Думаешь, в Мехикали уже?

— Рановато, — помотал головой Лоренсо. — Больше на Ла-Руморосу похоже. Это перевал, там как раз дороги такие через горы, путаные. Только куда свернули — не пойму. Должны были дальше до города ехать.

— Может, там через границу трасса есть?

— Может, и есть, — с сомнением протянул Лоренсо. — Только я про такие не знаю. Да ещё чтобы «федерал» прошёл…

Чертовщина какая-то. Куда их, правда, везут? Может, и правда тропа какая тайная через горы имеется?

Но тут грузовик остановился.

Тишина. Только потрескивает на солнце разогретый металл фургона. Но не душно, есть чем дышать. В полу решётка, из неё тянет свежим воздухом.

— Эй. Эй, парни!

Теперь уже Пустоброд не сдерживался, забарабанил в стенку так, что уши заложило.

— Чего стоим? Эй!

Лязгнул засов. Створка поползла вбок, в фургон хлынул свет — а вместе с ним внутрь заскочили двое. В масках, с автоматами наперевес. Стволы смотрели на Пустоброда и парней. А позади, на щебёнке, виновато переминался Коннор.

— Не серчайте, мистер Кросс, — пробормотал он. — Не хотел я так. Но мне выбора не оставили.

— Где мы? Это не Тихуана.

— Не Тихуана. Обмануть велели, иначе б вы не поехали. А дальше так. Наденете повязки, потом наушники. Запястья придётся стянуть. Вреда не причиним, ручаюсь головой. Довезём целыми, со стволами. Он слово держит.

— А не наденем?

— Тогда высадим. Здесь. Без воды, без оружия, без карты. Посреди ничего. — Коннор развёл руками. — Сами решайте.

Думать тут нечего, положат их, если что, одной очередью. А посреди пустыни, без воды, они и до утра не дотянут. Поквитаться можно потом. Жить надо сегодня.

— И ещё велели передать. Сразу, пока слышите, — торопливо добавил караванщик. — На Дамбу пойдёте сами. Будет конь, на нём, в суме, — карта с маршрутами, их и держитесь. Там же, в седле, рация, на крайний случай. Только отвечать, говорят, не обещают. И… чудное. Что бог, мол, вас любит. И чтоб Библию читали. — Он запнулся. — Не знаю, что это значит, мистер Кросс. Моё дело — передать.

— Какая карта? При чём тут Библия?! — Пустоброд дёрнулся вперёд, но в грудь тут же уткнулся ствол.

Люди в масках молчали. Только Коннор говорил, словно выдавливал:

— Простите. Я правда всё сказал.

— Будь ты проклят. Давай свои тряпки.

Запястья стянули — туго, в несколько витков клейкой ленты. Потом на глаза легла повязка: темнота, плотная, душная. А следом — тяжёлые наушники, и он разом оглох: ни голосов, ни звуков, только сердце бьётся, да дыхание шумит. Кто-то усадил его на скамью, придавил за плечо. Убрал руку. И всё.

Сколько-то они просто стояли. А потом под полом утробно завибрировало — не мотор, мощнее, будто проснулось что-то огромное. Фургон тронулся. Пошёл сначала медленно, потом разогнался, помчался по гладкому, тормозя и поворачивая на неведомых перекрёстках.

Сначала было страшно. По-настоящему. Слепой, глухой, со стянутыми руками, он не знал, куда и зачем его везут, и тело само ждало — то ли пули, то ли удавки. Потом страх притупился. А там и вовсе надоел: бояться вечно нельзя, устаёшь. Пустоброд привалился к борту и принялся считать повороты — пока не сбился. Время растворилось. И всё растворилось.

Толчок. Остановка. Снова поехали — чуть вверх. Проехали с полчаса, уже медленнее, виляя. Остановились.

Пауза. Долгая. Потом чужие руки подхватили под мышки, подняли, поволокли — и опустили. С борта на твёрдую землю.

Наушники сдёрнули. В уши разом ворвался ветер, плеск, и где-то совсем близко — крик чаек.

— Дальше сами, мистер Кросс, — выдохнул над ухом Коннор. — Простите. Бог в помощь.

— Коннор! Развяжи! Коннор, тварь!..

В ответ — торопливые шаги, хлопанье дверей. Машины зарычали, тронулись, принялись удаляться. И стихли.

Всё это время Пустоброд остервенело грыз на запястьях ленту. Рвал, обдирая дёсны и кожу, кусал, скрипя зубами и мыча от злости, — пока та не поддалась. Освободив, наконец, руки, он содрал с лица ненавистную повязку. Распахнул глаза. И зажмурился от света.

Песок, залив, ленивые волны. Чайки. И тот самый, который ни с чем не спутаешь, тухловатый морской запашок.

Сан-Диего. Доставили, гады. На самый пляж. У разбомбленной Чула-Висты.

Рядом возились парни — кто уже стянул повязку, кто ещё мотал головой, выпутываясь. Живые, все до одного. А поодаль стояли фургоны. Не их — другие, конные, запряжённые битюгами. В них, аккуратно уложенные, — ящики. Их ящики, со стволами и провиантом. И конь, осёдланный, бил копытом. Всё, как Коннор и обещал.

А что там, под полом, гудело — Пустоброд так и не понял. Ворота перед военной трассой? Болтают, понастроены в холмах, ещё до Войны. Может, через такие их и протащили, а гудели приводы створок. Звучало туповато. Да только думать было некогда.

— Ящики все на месте? Разойтись, пересчитать. Полную инвентаризацию, включая припасы и воду.

Всё было на месте: и стволы, и припасы, и вода. Перенесены, уложены вдоль стенок. Хоть сейчас в путь.

Пустоброд прошёлся по фургонам, внимательно всё осматривая. Хоть за что-то бы зацепиться. Но нет. Фургоны купленные, переделанные из старых прицепов. Обычные, какие в Пустоши везде найти можно. Ни меток, ни зацепок. Даже припасы с водой — их собственные, что они сами тогда в «федерал» и перетаскивали.

Карта. Пустоброд подошёл к коню — лёгкому, поджарому, — сунулся в перемётную суму и сразу нащупал бумагу. Плотную, сложенную в несколько раз, довоенную.

Он быстро её развернул. Выцветшая сетка дорог, на ней — сделанные чёрной тушью пометки от руки. Маршруты, и все не через трассы, петляют по холмам. Каждый отмечен буквой: А, Б, В, Г, Д и даже Е. Маршрут А обведён кружком — на восток, потом севернее до Деэсы, затем снова на восток через холмы до Дамбы. Ну что ж, с него и начнём. Раз уж выделили.

А в сумке поменьше сыскалась и рация. Потрёпанная, армейская, с коротким усом антенны. «На крайний случай». Пустоброд щёлкнул тумблером, вдавил клавишу.

— Эй. Кто там. Слышишь меня?

Шипение. Треск. И — ничего. Тишина.

Пустоброда, уже в который раз, кольнуло нехорошее предчувствие. Он сунул карту и рацию обратно, вскочил в седло. Повесил на шею бинокль, свистнул, чтобы кинули карабин.

— Вперёд пойду, разведаю. А вы тоже выдвигайтесь. Только медленно.

Он пришпорил коня, поскакал, оставляя разбомбленный евразами залив за спиной. Копыта глухо стучали по Пятьдесят четвёртой или тому, что от неё осталось. Кругом, словно вырванные зубы — скелеты домов. Но не как в Тихуане, тут хотя бы птички чирикают.

Дошли до водохранилища Свитуотер, пугнули пару тощих бомжей, что вёдрами черпали со дна мутную, фонящую жижу. Идиоты. Как вчера родились. И плевать им уже на всё и на себя.

Пустоброд гаркнул, вскинул карабин. Бросив ведро, падальщики кинулись прочь, к берегу, где поднимался к небу чахлый дымок.

Поселение. Кочующее. Сегодня здесь, завтра — за пятьсот миль. Спившиеся, опустившиеся. Не одичалые, но близко.

Многие из них не то что писать — говорить-то толком не умели. Так, пару слов выговаривали. Считали, правда, хорошо, когда торговать нужно. А между собой или звуками, или на каком-то диком наречии, что Пустоброд, как ни пытался, понять так и не смог.

И главное ведь, не берёт их ничего. Ни вода фонящая, ни грязь, ни болячки. Плодятся, живут как-то. Хотя жизнью это, конечно, не назовёшь.

Отец про таких сказал словами из Писания: «Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». И пояснил: даже Бог, мол, их не терпит, выплёвывает. Потому как определиться каждый должен, кто он есть и за что стоит. На том, собственно, точку и поставил.

Дальше шли берегом, вдоль высохшего водохранилища. Низина, плохо. Но на трассах, если верить карте, опасно.

По заброшенным прибрежным улочкам, через высохший, вырубленный парк дошли до школы. За ней на север уходил широкий проспект. Дальше предстояло идти по нему.

Пустоброд тронул было коня — и осёкся. На торце школы, у самого угла, белела свежая метка. Не старое граффити — выведено недавно, мелом, твёрдой рукой. Буква: «Б». И рядом стрелка, для наглядности.

Указывала она не на север. Указывала вправо, в проулки, на восток.

Он похолодел. Огляделся — ни души. Кто? Когда? Он же первым шёл, дозором.

Не слезая, вытащил из сумы карту, развернул на седле. Нашёл глазами «Б», провёл по нему ногтем. Маршрут уходил от школы в обход проспекта: не доходя до Хамула, сворачивал на юг, к озеру Нижний Отай, а оттуда тропками к Дамбе, с заходом с севера. Ровно туда, куда тыкала стрелка.

Кто-то прошёл здесь до него. Совсем недавно, видно по метке. И, поставив её, остался незамеченным. По спине пополз холодок.

Пустоброд снова полез за рацией. Щёлкнул тумблером.

— Вижу твою метку. Иду по Б. Приём.

В ответ — снова шипение и треск. Никто не ответил. Да и слышат ли его вообще?

Он сунул рацию в нагрудный карман. Обернулся к своим.

— Сворачиваем. Прямо здесь. За мной.

Караван неуклюже запылил по крутому склону. Дошли до воды, её тут было по щиколотку. Пустоброд натянул на лицо шарф, чтобы не дышать брызгами. Остальные последовали его примеру.

Вдали что-то громыхнуло и еле слышно простучало. Похоже, неспроста петляют маршруты, и неспроста намалевали на школе метку. Горячо на трассах. Опасно. Что-то случилось. Но что?

Он не тратил время на мысли и ненужные рассуждения, только оборачивался и подгонял своих людей. Не хватало ещё, чтобы их взяли здесь. Потому что тут, на дне пересохшего озерца, они со всеми своими стволами как на ладони.

Пересекли, поднялись по берегу. Углубились в холмы, без дорог и тропок. Пара, конечно, имелась, но это так, курам на смех. А караван проходил — именно там, где ему и начертили. Так что кто бы это ни был, он эти места как свои пять пальцев знает.

Спустившись с холма, двинулись на юг по заброшенной грунтовке. Пустоброд поминутно вглядывался в бинокль и не выпускал рацию из рук. Но та молчала. А впереди, куда хватало глаз, было пусто.

Повернули на восток, мимо озера, мимо маленького, заброшенного аэропорта, где в прохудившемся ангаре всё стоял каким-то чудом сохранившийся самолётик. Дошли по уже асфальтовой дороге до Девяносто четвёртой. Пустоброд приник к биноклю.

Внимание привлёк столб дыма. Караван — сожжённый, разграбленный. Хозяева валяются тут же, подле растерзанных пулями лошадей. Вверху кружат стервятники. И вдали, у горизонта, — тоже.

Он сжал зубы. Посмотрел внимательно по сторонам.

Трасса вымерла. Убили трассу. Кто? Зачем? Когда?

— Что там, сеньор? — с тревогой спросил Лоренсо.

— Ничего хорошего.

— Мне надо в Дульсуру, к Беа! — Лоренсо рванулся к шоссе.

— Стоять, — прошипел Пустоброд. — Я сказал стоять!

Лоренсо замер. Обернулся.

— Вы не понимаете…

— Вот именно, что не понимаю. И значит, следуем маршруту. Все вместе, понял?

— Но, сеньор…

Пустоброд без лишних слов положил руку на кобуру. Лоренсо втянул голову в плечи. Кивнул покорно:

— Как скажете.

— Я не знаю, слышишь ты или нет, но мы пересекаем Девяносто четвёртую. — Он отпустил кнопку, прислушался. Молчание. Шорох помех.

— За мной. В темпе!

Трассу пересекли быстро. Проскочили даже. Двинулись на север, по знакомой Хани-Спрингс-роуд, оставляя Дульсуру восточнее. Дорога петляла, переднего обзора и нет, считай. А если ударят сзади…

Но рация молчала.

Эта дорога тоже была мертва, хоть и без разорённых караванов. Вдали опять что-то грохнуло. Пустоброд вскинул бинокль, но ничего, кроме всё тех же туч стервятников, не увидел.

Свернули направо, на Лайонс-Вэлли-роуд. Потом, на развилке, ушли направо и выехали на дорогу, идущую к водохранилищу.

От нехороших предчувствий Пустоброд взмок. Он раз за разом вызывал неизвестно кого, но ему так и не ответили.

Если с Дамбой что-то случилось, он сотрёт Монтойю в порошок. Не спасёт ни Рамон, ни картель. Теперь ему есть чем воевать, а после спасённой Дульсуры — и кем. И он отомстит. Если потребуется — страшно.

Дорога тянулась медленно, слишком медленно. Дамба приближалась. Сердце колотилось всё чаще.

Наконец они выехали на западный склон. Всё чисто, нетронуто. Пустоброд вздохнул с облегчением. Но проклятое предчувствие не опускало.

— Вернулись… Вернулись!

Какая-то тётка подлетела к каравану. Обняла Джимми, заголосила. Мать?

Гэри тоже соскочил с козел. И Флинт, и Мартин. Приехали. Теперь надо на склад.

— Ты!

Подлетев к Пустоброду, тётка залепила ему пощёчину. Заорала истошно. Джимми её оттащил.

— Простите, сэр. Я сам не понимаю…

Тётка продолжала орать и биться. Да что тут случилось-то? Что?!

— Эрик.

Он резко развернулся. На пороге складской хибары стояла Мелисса. Несчастная, бледная. Даже веснушки посерели.

— Эрик…

Она подбежала и вдруг кинулась ему на шею. Зарыдала — горько, так что взмокла давно не стираная футболка. Пустоброд её отстранил. Сжал за плечи. Встряхнул.

— Выкладывай. Что происходит. Говори. Ну!

— Джеремайя, — сквозь слёзы прошептала девушка. — Джеремайя вернулся. Он здесь, в Потреро. Он сказал, что пришёл за тобой.

Глава 19

Глава 19 — Каин и Авель

Интересное это состояние — когда всё рушится, словно карточный домик, а ты стоишь, слушаешь, и ничего, ну совсем ничего не можешь поделать.

Так он и стоял. А Мелисса, всхлипывая, рассказывала. Рассказывала — и успокаивалась. Словно он сделать что-то мог, словно мог защитить. От парового, мать его, катка.

Джеремайя заявился в Штаты на третий день после отхода экспедиции. Дамба не сразу поняла, потому что их не тронули. Только съехавшие на обочину караванщики с ужасом наблюдали, как несутся по Девяносто четвёртой на восток потрёпанные, но полные бойцов джипы и грузовики.

А затем рвануло. И запылало, сразу везде. Потреро, Текате, Дирхорн. Всех, правда, не убивали: только тех, кто пытался сопротивляться, но их — жестоко. Начал Джеремайя с того, что разобрал на запчасти армию Штатов. А потом «разобрал» и Дульсуру с окрестностями.

— Беа? Что с ней? — дёрнулся, вскрикнул Лоренсо.

Но Мелисса успокоила: Беа вырвалась, успела бежать «козьими тропами». Она и несколько остальных сопротивляться не пытались, потому что Койотов знали хорошо. Тех, кто знал похуже, прикончили на месте. И развешали: прямо вдоль шоссе, на импровизированных столбах из балок и ржавых дорожных знаков.

— Почему не тронули вас?

Он знал ответ. Догадывался. И всё равно надеялся. На что? Наверное, на чудо.

Но чуда не произошло.

— Он сказал, что убьёт нас, когда ты вернёшься. Сказал, чтобы мы ждали. И молились.

Молились… «Разве я сторож брату моему?»

Пустоброд взъерошил волосы, стиснул до боли виски. Опустился тяжело на ящик. И замолчал.

Надо что-то сказать. Приободрить людей. А что тут скажешь?

Он похлопал по крышке ящика. Автоматы, кажется? Так и есть, автоматы. Только на те у Джеремайи свои найдутся. Такие же, заводские, в смазочке. Один чёрт знает, где он их берёт. Но это сейчас разве что-то меняет?

Смешно… И глупо. Надеялся теми стволами Штаты забороть, чтобы потом нарваться на калибр покрупней. На танк нарваться, на грёбаный авианосец. Которому те стволы — жалкие пукалки, не больше.

— Эрик… — Мелисса всхлипнула. — Что нам делать? Скажи?

Раньше бы он съязвил, что вот, мол — вылетела вся дурь, с советом и прочим. Один решает, как и положено. Вожак. Лидер!

Только это было раньше, не сейчас. А сейчас он промолчал. Не до смеха было и не до издёвок.

— Он знает, что я вернулся. — Пустоброд указал на восточный склон, где тоже что-то догорало. — И времени много не дал. Так?

Мелисса молча закусила губу. Смахнула слезу. Но сдержалась.

Пустоброд хлопнул себя по коленям. Поднялся, одёрнул рубаху, подтянул зачем-то ремень.

— Я пойду.

— Куда?

— Ты совсем глупая? — Он не кричал, просто спрашивал. — К нему, куда же ещё. Джеремайе нужен я, не Дамба. Точнее, Дамба тоже нужна, но целёхонькая.

— Он же тебя убьёт…

— Убьёт, — согласился Пустоброд. — И бошку на копьё насадит, и у шоссе то копьё поставит. Но это сейчас не важно. Потому что меня он прикончит в любом случае.

Он подошёл к коню. Вскочил. Погладил животину по гриве.

— Устал, я знаю. Но надо ещё немного. Понимаешь? Надо.

Коня жалко, убьют ведь тоже. Хотя, может, и не убьют. Конь — он не человек ведь, зачем в расход пускать. Особенно такого.

— Эрик…

— Молчи. Пожалуйста, — процедил он. — И слушай. Есть два варианта: плохой и совсем хреновый. В первом случае я не вернусь, но Джеремайя даст вам время, чтобы уйти. Во втором — мы не договоримся, он убьёт меня, а после явится за вами. Времени у вас мало. В обрез, я бы сказал. Поэтому пакуйте манатки, — так, чтобы с фермы Бо не видели, — а ночью валите куда подальше. По шоссе не вздумайте, это сейчас как тигру в пасть. Рассеивайтесь как можно шире, тогда всех не возьмут. На север, к Бэй-Сити, оттуда — в Канаду или на восток. Затеряйтесь, растворитесь, исчезните, не оседайте все скопом в одном месте. Забудьте про Дамбу и про Хоуп. Нет их больше и не было никогда.

— Но как же…

— Слушай, что говорю! — прикрикнул он. — Если вы заявитесь куда-то со своими идеями, слух разлетится, как степной пожар. Джеремайя не дурак и дважды два сложит быстро. И придёт. Даже если сначала отпустит. Мстительный он, понимаешь? Меня убьёт, а про вас всё равно не забудет. Особенно про тебя. Он ведь с тобой говорил, так?

— Со мной, — кивнула сквозь слёзы Мелисса. — А что?

— А то, что в его глазах ты — моя женщина. И он захочет тебя, понимаешь? Как вещь, как игрушку, которые у меня отбирал. А игрушка ты красивая, привлекательная игрушка. Поэтому с тобой он натешится вдоволь, прежде чем сломать и выкинуть. А я не хочу, чтобы это случилось. Поэтому будь добра, выполни мою последнюю просьбу. И отведи Лоренсо к Беа. А с оружием делайте, что хотите.

На словах про «красивую» Мелисса вздрогнула, но он не стал дожидаться ответа: пришпорил коня и поскакал. Долгие проводы — лишние слёзы. А слёз уже и так пролиты реки.

Пустошь… Будь ты проклята, Пустошь. За жестокость твою, за глупость, за месть. Всем, и правым, и виноватым, без разбора. Не они ведь тебя сожгли. Не они, сидя в бункерах, отдавали приказы пусковым. Другие это сделали. Другие сотворили. Но расплачиваться, как всегда, не им. Ему — расплачиваться. Мелиссе. И Дамбе.

Потреро. Там всё началось, там же всё и закончится. Сколько верёвочке ни виться, а всё одно — не жить Авелю. Знать бы тогда, что всё так обернётся. Да кому же дано? Вот и ему нет.

Поэтому он не спешил, не гнал уставшего коня. Успеется. Доедется. Дорога, чтоб она сдохла, в один конец…

На подъезде к городку ему несколько раз встречались Койоты. Кто-то узнавал его, другие нет. Тем, кто не узнавал, назывался. Его пропускали. Сразу и молча.

Потреро, надо сказать, уцелел. Почти и не сожгли его, не тронули. Только Койоты с автоматами на каждом углу. Когда он подъезжал, один из них загородил дорогу.

— Эрик Кросс, к Джеремайе. Меня ждут.

— Пошли.

Койот взял коня под уздцы. Повёл. Пустоброд на него не смотрел, не интересно. Вперёд смотрел. На приближающийся, некогда Ритин, салун.

Футах в двадцати от него на пыльной дороге был воткнут столб, на нём — обгорелое, без рук и без ног тело. Пустоброд показал на него:

— Рамон? Монтойя?

— Слезай.

Он слез. Койот — молодой, смуглый парень, быстро и тщательно его обыскал. Выудил из кобуры кольт, достал нож. Заставил снять ботинки — проверил, что и там ничего не спрятано.

— Плащ отдай и заходи.

— Плащ-то зачем?

Хотя понятно — зачем. Мало ли что в том плаще спрятать можно. Толстый он, весь не общупаешь. Карточку же не нашли. А если там не только она?

Впрочем, нет там ничего. И карточки нет. Исчезла она после Форт-Сьерры, забрали. Последнюю, об отце, память.

Он отдал плащ, получив взамен тычок между лопаток:

— Что встал? Пош-шёл.

И тут, на мгновение, стало жутко. По-настоящему. Смерть — вот она, рядом. Но Пустоброд это чувство подавил, виду не подал. Откинул мешковину, шагнул внутрь, словно в ад. Осмотрелся.

Стол. Ритин. Круглый, большой. Не из салуна, из офиса, со второго этажа. Заставлен пустыми кружками, бутылками, завален бумажками. Прямо посреди воткнут здоровенный зазубренный нож — пошлятина, для устрашения.

За столом сидел Джеремайя. Рядом — пара помощников: седых, явно опытных мужиков. Одного из них Пустоброд узнал ещё по тем, прежним Койотам. Рональд? Или Дональд? Кажется, Дональд. А второй не знаком. Видать, позже «призвался».

А рядом сидел ещё один. И этот — не Койот, нет. Сразу видно.

Старик — но из тех, что стареют красиво. Лет шестьдесят, может, больше. Сухощавый, прямой, ни грамма лишнего. Волосы гладко зачёсаны назад, отливают серебром. Лицо смуглое, обветренное, с резким прямым носом. Породистое лицо. Словно из той, довоенной жизни.

Белая льняная рубашка — чистая, отглаженная. В Пустоши такая редкость, в Пустоши такие не носят. На запястье — часы, кажется, дорогие. Впрочем, сейчас любые часы дорогие. Но эти, похоже, особенно.

Он не поздоровался. Не шевельнулся. Только глянул — спокойно, с лёгкой непроницаемой улыбкой. Оценивающе глянул. Нехорошо. Как на добычу. Но тут вступил Джеремайя:

— Здравствуй, братик.

И сразу — фирменная лыба в пол-лица. И глазки: стеклянные, словно сквозь тебя смотрят. На понт берёт, пугает. Хотя и правда страшно. А шрамов-то на морде прибавилось. На щеке рубец, бровь рассечена. Кто это его так?

— Садись.

Пустоброд подошёл. Отодвинул стул. Сел.

— Надо поговорить.

— Вот так сразу? — Джеремайя укоризненно покачал головой. — Сколько мы не виделись, брат? И даже со мной не выпьешь?

Он сделал знак. Один из помощников, — не Дональд, второй, — вскочил было, но Пустоброд сделал ему знак сесть.

— Я не буду с тобой пить. Я пришёл говорить по делу.

— Ну, говори. — Джеремайя скрестил на груди руки. — Я слушаю. Хотя погоди. Я знаю. Собрался собой пожертвовать ради девки? Благородный старший брат, спаситель человечества. Надеешься, что взамен от неё кой-чего перепадёт?

Он гулко, злобно расхохотался, не сводя с Пустоброда глаз. Ублюдок. Больной ублюдок. Но хитрый.

— Она не моя, — сдержанно ответил Пустоброд. — Она сама по себе. Хочешь забирать — забирай, мне всё равно. А Дамбу отпусти или оставь на работы. Тебе ведь нужна вода, верно?

— Как сказать. — Джеремайя пожал плечами. — Может, нужна, а может, и нет. Мы вот тут с доном Кинтеро как раз обсуждаем планы на будущее.

Пустоброд замер. Дон Кинтеро, хозяин Карлоса. Только сейчас он разглядел в темноте, в дальнем углу, подобострастно изогнувшуюся фигуру. Карлос Сальдивар, собственной персоной. Выжил, собака. Холуи всегда выживают.

— Наркоту теперь контролируешь ты?

— Товар, — мягко поправил дон Кинтеро. — Всего лишь товар, сеньор.

Голос бархатистый, приятный. И весь он какой-то приятный, к себе располагающий. На священника похож или учителя. Правда, совсем небедного.

— Не хочу мешать семейному воссоединению. — Он поднялся и кивнул Джеремайе. — Загляну попозже. Всего доброго, сеньор.

Он вышел, Карлос бросился следом. Подумав, Джеремайя сделал знак Койотам, чтобы тоже ушли.

— Теперь ты видишь, как всё серьёзно.

— Да уж вижу, — хмыкнул Пустоброд. — Что, в Техасе огрёб, решил западнее податься? Только тут тебя тоже прожуют и выплюнут. Зря радуешься, брат. С картелями дело иметь для здоровья вредно.

Он уже не боялся. Злился просто. Злился и хотел, чтобы всё закончилось. Кошки-мышки он с детства не любил. Особенно когда играешь за мышку.

Но был тут и расчёт. Уязвить, обозлить, обрушить весь гнев на себя любимого. Дать отыграться за былые обиды, а людям — время уйти. Потому что если Дамба братцу не нужна, то Дамбу спасти может только чудо. А имея поток денег от наркотиков, Джеремайя себе десять дамб выстроит. И, выстроив, пойдёт на восток, и на север, и на юг. Тут ещё неизвестно, кто кого прожуёт.

Но вопреки ожиданиям, Джеремайя не разозлился. Не вскочил, не затопал ногами. И на пытки тащить тоже не приказал. Только усмехнулся. Прищурился. И помахал перед носом пальцем — шалишь, мол.

— В одном ты прав — в Техасе всё пошло не так. Мы потеряли Эйрфилд, едва не лишились Переправы. Но всё, что ни делается, делается к лучшему. Я, как видишь, нашёл себе хорошее местечко и намерен здесь надолго обосноваться.

Эйрфилд, значит, потерял. Свой дом, свою крепость в бывшем аэропорту Юмы. Ничего так их взгрели. Качественно. Обломали братцу рога. Да не доломали.

— Чего ты хочешь? — глухо спросил Пустоброд. — Зачем позвал? Хочешь убить — убивай, только голову не морочь. Я устал с дороги.

— С доро-оги, — протянул Джеремайя. — С дороги…

Он встал и опёрся на стол ладонями. Стол заскрипел и накренился: Джеремайя всегда был немаленьким.

— Думаешь, я не знаю, что ты привёз со своей дороги? Думаешь, мне не доложили про ящички со стволами? Не прячь глазки, братик, и не юли — не люблю. Откуда ты их взял, а? Признавайся.

— Из Форт-Сьерры. У меня была карточка и код доступа. Я прошёл.

— Врёшь! — рявкнул Джеремайя. — Опять врёшь, снова! Кто тебе дал стволы? Кто пропустил в гору?

Он сграбастал Пустоброда за грудки и потянул на себя, прямо через стол. Бутылки и стаканы со звоном посыпались на пол. Внутрь заглянул встревоженный Койот, но Джеремайя посмотрел на него так, что парень тут же испарился.

— Кто. Дал. Тебе. Стволы?

Он влепил Пустоброду звонкую затрещину. Встряхнул, приблизил разъярённое лицо.

— Я убью тебя, твою бабу и сожгу к хренам всё, что тебе дорого. Отвечай мне. Быстро. Отвечай!

— Я не знаю. — Подавившись кровью, Пустоброд закашлялся. — Не знаю. Я прошёл Дорогу смерти, открыл дверь, а дальше нас оглушили. Очухались в Сан-Диего, пошли «огородами», подальше от взрывов и стрельбы. А стволы кто-то подкинул. Вот и всё. Я клянусь.

— И ничего при вас не было? Кроме оружия?

— Ничего. — Про Библию, карту и рацию Пустоброд решил не упоминать.

Джеремайя ещё с минуту буравил его взглядом, потом, кивнув, ослабил хватку.

— Ладно. Ладно, братик. Допустим, я тебе верю. Но это ничего не меняет.

Пустоброд плюхнулся на стул. Утёр разбитую губу, поморщился.

— Оставь Дамбу в покое, — прохрипел он. — Забери стволы, убей меня, только не трогай людей. Я их знать не знаю, я Штаты строил. А их ты и так у меня отнял.

— Ну да, строил. — Подойдя к стойке, Джеремайя схватил бутылку чего-то крепкого. — Монтойя мне поведал про твою американскую мечту. Гнида из гнид твой Гас, вот что. Пищал, пощады просил, пока его поджаривали. Ума не приложу, как ты его не разглядел.

Он отхлебнул из горлышка. Передёрнулся, сплюнул прямо на пол.

— Теперь послушай ты, братик. Не будет тебе благородной смерти, и людей твоих я не отпущу. Один из нас останется. Один. — Он подался вперёд. — «И восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его». Помнишь, как там дальше?

Пустоброд едва сдержался, чтобы не вздрогнуть. «Разве я сторож брату своему?»

— Если смерти мне не будет, тогда что? Отпускаешь?

— Отпускаю. Но не насовсем, — покачал головой Джеремайя. — Ты вернёшься на Дамбу. Скажешь всем, чтобы никто не пытался оттуда сбежать. Выхода у вас нет. Выход у вас один — через меня.

Он растянул губы в улыбке.

— Убьёшь меня — будешь жить. Койоты, картель — всё твоё, я распоряжусь. Ну, а не убьёшь — тогда убью я. А будешь тянуть время — приду сам. Через неделю. Твои стволы оставляю тебе. Как видишь, всё по-честному.

— Какой же «по-честному», когда у тебя кругом шпионы? Хочешь, чтобы я прямо в твою засаду угодил? И прикончить меня на глазах у всех?

— Не кругом, а один, — спокойно ответил Джеремайя. — Дружок твой, капитан Джеймс. Он сам ко мне пришёл, чтобы семью спасти. Зачем же отказывать человеку?

Пустоброд задохнулся от ненависти. Ах, ты, сволочь. Так, значит…

И всё же он не понимал. Хоть убей, не понимал.

— Зачем ты всё это затеял? Почему просто меня не прикончить?

— Потому что пора заканчивать, — бросил Джеремайя. — Надоело быть обиженным папочкиным сынком. А убью я тебя в честном бою. Не из засады, не числом — так всякий трус сможет. Кто за чужие спины прячется — тот пустое место. А кто один на один выходит и берёт верх — тому и царство. Так положено. Так зачтётся. Понял?

«Честный бой», «трус». Словно не он говорит. А в глазах — страх. И ненависть. И жажда дикая, будто и правда всю Пустошь заполучить возжелал.

— У тебя больше людей. Больше оружия. Как ты хочешь, чтобы я с тобой сражался?

— Оружие — поровну. Место выберешь сам. Людей сколько у тебя — столько и у меня. — Джеремайя криво ухмыльнулся. — Всё по чести, братик. Слово Койота.

Пустоброд не узнавал его. Что за, к лешему, дуэль по правилам? Бойскауты давно перевелись, а старый Джеремайя прикончил бы его ещё на Дамбе. И Мелиссу, и всех, не моргнув. А этот сидит, талдычит про честный бой, про отца, про Писание — и не поймёшь, то ли верит, то ли нет.

— Останется только один?

— Выходит, что так.

— Мне надо подумать.

— Думай хоть неделю. — Джеремайя откинулся на спинку. — Всему своё время. Время разрушать — и время строить. Время убивать — и время врачевать. Так ведь сказано?

Пустоброд промолчал. С каких это пор Джеремайя цитирует Писание наизусть? Ещё одна странность. И, сдаётся, не последняя.

Он встал. На негнущихся ногах подошёл к двери, когда его окликнули:

— Скажи мне, брат. Ты в бога веришь?

Пустоброд повернулся.

— Не верю.

— А почему?

— Потому что его нет.

— А я вот верю, что есть. Только от этого не легче.

— Странно. В бога верят, чтобы легче было.

— Потому что думают, что он добрый. Только с богами, братик, штука такая. Предают они. Даже тех, кто им верно служит.

Что за чушь. Опять?

Пустоброд пристально вгляделся в брата. Лицо непроницаемое, как у дона Кинтеро. Шрамы, глубокий, дочерна загар. Но в глазах — в глазах что-то мелькает. Страх? Не может быть. Чего ему здесь бояться? Чего вообще Джеремайе Кроссу бояться?

— Что ты сделал с Ритой?

— Сбежала. Не знаю. Ушлая баба. Хитрая. У себя ищи. Если дальше не подалась.

— А Рамон?

— С Монтойей сейчас в аду, в одном котле. — Он небрежно махнул рукой. — Умолял, просил. Слизняк. Пока его на ремни резали. Не нужны мне предатели. Никому не нужны. И с Джеймсом твоим так же сделай. А теперь иди, брат. Наговорились.

В глубокой задумчивости Пустоброд вышел из салуна. Вскочил на коня, дёрнул поводья. Так и ехал обратно. И думал. И ничего не мог придумать. Джеремайя и Библия — вещи несовместимые. Он и раньше-то, когда маленьким был, разговоры про бога терпеть не мог, несмотря на все отцовские увещевания и наказания. А сейчас что случилось? Или он ему этой чушью что-то сказать пытался?

Библия, конечно, на ум пришла сразу. И цитаты подчёркнутые, и прочее тоже. Но при чём тут Джеремайя? Или не одному Пустоброду Библию подкинули?

Неизвестность раздражала, но он так ни до чего и не додумался. По опыту он знал, что в какой-то момент думать становится вредно. Слишком много мыслей, планов, деталей. Слишком сложная конструкция складывается в голове, хрупкая и ненадёжная.

Надо упростить. Успокоиться. Выкинуть мусор, весь лишний шлак. Библия или нет, но брат бросил ему вызов. На кону Дамба, Мелисса, да и собственная, не успевшая ещё надоесть шкура. Вот это главное. А с остальным он потом разберётся.

Он сам не заметил, как доскакал обратно. Койоты расступались, бояться было нечего. Пошёл через восточный склон — теперь можно. Мельком оглядел сожжённую ферму Бо, запылил в тёплых сумерках по тропинке вниз.

Первым он наткнулся на Иветт. Та взвизгнула, перекрестилась. Бросив ведро, помчалась куда-то. Он даже не понял, куда. И лишь когда старуха притащила за руку бледную, зарёванную Мелиссу, понял. Потому что после встречи с братом сам всё словно через подушку ощущал.

С коня он не слез — считай, упал, запутавшись правой ногой в стременах. Мелисса подхватила. Обняла, поддержала, что-то горячо и часто шепча на ухо. Он не слушал. Не слышал. Он не здесь сейчас был. Он был далеко.

— Совет… собирайте совет…

— Тебе нужно отдохнуть.

— Собирайте… Сейчас. Мелисса…

— Что?

Он погладил её по щеке. Улыбнулся. Не знал даже, что бы сказать.

— Беги. Зови людей.

Мелисса отступила, умчалась куда-то. Вскоре вдалеке забил колокол. Наверху, на западном склоне, принялся вторить ещё один. В затянутых плёнкой, сеткой и мутными стёклами окошках задрожали огоньки. Где-то хлопнула дверь.

Далеко идти не пришлось, лужа была буквально в двух шагах. Хотя уже не лужа, уже озерцо. Символ и старой, и новой Дамбы. Пустоброд доковылял до старого пня, служившего, если надо, трибуной. Опустился на него тяжело. Глянул на звёзды.

Жив. Он жив. Не верилось, невозможно это — вырваться из лап Джеремайи. Сейчас его должны были пытать. Истязать. Ломать, резать тупым ножом пальцы. Но Джеремайя отпустил. Отпустил! А это, как ни крути, чудо. И кто его знает, может, и правда есть бог на свете?

Может, и есть. Но если есть — как же быть с остальным? Его спас, а миру дал умереть? Неужели надо было так? Или правду говорят про «неисповедимы пути»? Бог… Ну его к лешему, этого бога. Тем более что уже собирается народ. И надо что-то говорить.

И он заговорил. Потом. Но сначала выцепил взглядом Джеймса:

— Подойди.

Тот вздрогнул. Понял всё, как же не понять. Но встал. Подошёл. И замер. Словно участи своей ждал.

— Джеремайя сказал…

— Всё так. — Бледный капитан нервно теребил себя за бороду. — Когда он пришёл, я думал, нам конец. Думал, он просто так сказал, что тебя будет ждать, а сам потом вернётся и всё дотла спалит. Я сам к нему пришёл. Сам предложил. Он не заставлял. Он вообще про меня ничего не знал.

Пустоброд не отвечал, и тогда Джеймс спросил в лоб:

— Что будешь делать? Пуля, изгнание? Если пуля, то не перед ними. — Он вымученно улыбнулся вцепившейся в дочь, побледневшей Марии. — А выгонять — то меня одного. Они не виноваты ни в чём. Они не знали.

— Дур-рак. — Пустоброд провёл ладонью по волосам и смачно, витиевато выругался. — Не потому, что предал, а потому, что брату моему доверился. Но я не он и приговоров не выношу. Живи, как раньше. Если люди позволят.

Джеймс помялся. Нервно огладил бороду. С переднего бревна ему что-то прошипели. Он склонил голову ещё ниже.

— Нет. Как раньше уже не будет. С тобой пойду, всё, что хочешь, сделаю. Или убей. Лучше убей.

И смотрел он под стать: обречённо и зло. Казалось, прикажи с обрыва прыгнуть — прыгнет, не задумываясь. Не ожидал Пустоброд такого от капитана. Тюфяком ведь его за глаза считал.

— Никто. Никого. Не убьёт, — с расстановкой сказал он. Не Джеймсу даже, а всем собравшимся. — Через неделю решится судьба Дамбы. Наша с вами судьба. Джеремайя сказал — будем драться. Где, когда — нам решать. Победим — всё будет кончено. Проиграем — тоже.

— И ты ему веришь? — вскочил Флинт. — Веришь этому псу?

— А мне больше ничего не остаётся, — устало ответил Пустоброд. — Кто хочет бежать — пусть попробует. Джеремайя сказал, никого не выпустит. И за шкуру того, кто ему попадётся, я не дам и ломаного цента.

— Можно попробовать, — поддержал Флинта Мартин. — Ты же сам говорил…

— Пробуйте. А я пробовать не буду. Хватит бегать. Сколько верёвочке ни виться…

— Я с тобой, — повторил Джеймс с той же решительностью. — Надо будет — пойду один. Горло ему перегрызу. Только скажи.

— Отмыться пытаешься, — прошипел всё тот же голос. — Подонок. Тварь. Иуда.

Бабка. Кажется, Софи её зовут. Пустоброд перевёл на неё взгляд. Спросил, тихо и проникновенно:

— Хочешь занять его место?

Бабка стушевалась. Пробормотала что-то. Заткнулась.

— То-то же. — Пустоброд сплюнул и встал. — Кто пойдёт со мной? Ну? Или мы с Джеймсом одни за вас отдуваться будем?

Тут бы сказать, что поднялся лес рук, но не было никакого леса. Даже Гэри отвёл глаза и отмолчался.

Флинт встал. И Джимми. Мартин. А больше никто, даже Лоренсо. Хотя Лоренсо он бы и так не взял: староват уже он для такого. Да и покой свой сполна заслужил.

Пятеро. Всего пятеро, считая его самого. Пустоброд скрипнул зубами от досады. Вот ведь злая насмешка: стволов — завались, ящик на ящике, кто-то расщедрился будто на целое войско. А войска-то и нет. Ну нет! Вот братец-то глумиться будет. Когда узнает.

— Спасибо, парни, — проникновенно сказал Пустоброд. — Готовиться начинаем завтра. Я пойду к Джеремайе, скажу ему, что выбираю Текате. Засядем в больнице, если от неё ещё что-то осталось. Скажу, что нас будет пятеро. Потом вернусь и передам его ответ.

— Я пойду, — перебил Джеймс. — Ты достаточно уже рисковал.

— Нет! — Крик Марии прорезал ночную тишину. — Не пущу! Нет!

Она вскочила. Подбежала к мужу, вцепилась в него, как обезумевшая. Джеймс мягко отстранился.

— Я должен, понимаешь? Меня он не тронет.

— Не тронет, — подтвердил Пустоброд. — Он ждёт ответа. Не тронет.

Хотя может тронуть, ещё как, и никакой бог ему не помешает. Но Марии этого говорить не стали. А Джеймсу нужен шанс хоть немного очиститься.

— Пойдёшь утром, — добавил Пустоброд. — Сейчас не надо.

— Надо. Прости, но надо.

Он так и ускакал — прямо в ночь. А Пустоброд остался сидеть у наскоро разведённого костра. Впрочем, другие тоже не расходились, только у Иветт от нервов начало пошаливать сердце и она ушла к себе, строго-настрого приказав держать в курсе.

Пустоброд не отрываясь смотрел на часы, нервно теребя заводную головку. Полчаса. Час. Полтора. Рядом, в объятиях Мелиссы, всхлипывала Мария. Лили, хвала небесам, не было — её кое-как отправили домой спать.

Стук копыт по песку. Конское ржание. Мария вскочила, Пустоброд тоже быстро поднялся. К костру вышел конь. И Джеймс. Живой, здоровый, целёхонький. Только пьяненький.

— Он меня напоил, — заплетающимся языком поведал он. — Усадил и напоил. Не говорил, не расспрашивал, просто наливал. Странный он какой-то. Странный…

— Что ответил? — перебил Пустоброд. — Он что-то ответил?

— Ответил, — кивнул Джеймс. — Сказал, что их тоже пятеро будет. А ждать в больнице будет он. Потому что и так, мол, одолжение тебе делает. Пусть, говорит, спасибо скажет, что девка его жива. Пусть, говорит…

— Не слушай, — бросил Мелиссе Пустоброд. — И не бойся. Всё хорошо будет. Обещаю.

Но про себя он так не думал. Плохие, если честно, новости. Отвратительные. Братец меняет правила на ходу, что, конечно, предсказуемо. Но вопрос, что он ещё поменяет. И не расставил ли Эрику одну большую ловушку.

Еле-еле выпроводив домой Марию и сделав всем знак расходиться, он жестом подозвал к себе парней.

— Тренировки начинаем завтра. Подъём в пять. Времени у нас — неделя. Вопросы?

Никто не спорил и не возмущался. Хотя и не представляли, что их ждёт впереди. А дальше начался ад. Самый, что ни на есть настоящий.

Сначала пришла жара.

Не привычная, дневная. Другая. Воздух встал колом. Ни ветерка с залива, ни шороха, ничего — будто долину накрыли крышкой. Небо по краям побурело, а на востоке, над пустыней, налилось грязно-жёлтым, как застарелый синяк. Дышать было нечем. Пот тёк по спине и не высыхал. Собаки забились под навесы и молчали.

Потом с юга, со стороны Нижней Калифорнии, поднялась стена. Не туча — стена, от земли до неба, бурая снизу, чёрная вверху. Ветер ударил разом, без предупреждения: сорвал с навеса жердь, закрутил, швырнул. А следом хлынул дождь. Грязный. Сплошной. Жижа хлестнула наотмашь, залепила глаза солью и песком. Всё вокруг погрузилось во тьму. Только молнии сверкали.

Ла-Льорона, Плакальщица. Солевая взвесь из Имперской долины, помноженная на пыльную бурю и ливень с градом. До Войны такого не было, после уже началось. Что-то сломалось на старушке планете, факт. Но это полбеды, ерунда. Плохо то, что если Плакальщица приходит, она приходит надолго.

Ветер ревел в ушах, грозя снести хлипкие хибары. Всё покрылось белёсой слякотью. Народ бросился накрывать бочки — из лужи набирать теперь долго не придётся. А дождь всё лил, не переставая. День, другой, третий, четвёртый.

Несмотря ни на что они продолжали тренироваться. По колено в перепаханной, мокрой грязи, раз за разом: упасть, перекатиться, встать, выстрелить. Пустоброд никого не отпускал и никого не жалел. Лишь командовал, как заведённый:

— Ещё. Ещё. Ещё.

В какой-то момент Джеймса вырвало. Но он ни слова не сказал — утёрся, схватил винтовку и снова повторил перекат. Из Джеймса попёр «зверь» — неутомимый, злой, безжалостный. На все увещевания отдохнуть он лишь отмахивался. Первым падал мордой в грязь, первым вставал в атаку. Ел и пил когда и что придётся, с Марией общался урывками. Выглядел как чёрт, за пару дней похудел и осунулся. Ещё и других норовил гонять. Даже Пустоброд ему был не указ.

— Двадцать… Тридцать… Сорок… Хорош.

Но это другим «хорош», а Джеймс, кряхтя от натуги, продолжал отжиматься. Сорок два… Сорок три-и… Сорок…

Он падал — руки уже не держали. Снова вставал, расчёсывая зудящие от соли раны. Командовал сам себе:

— Упор лёжа принять.

И продолжал: упорно, словно машина.

В какой-то момент Пустоброд не выдержал. Подошёл, рванул его вверх. Процедил:

— Хватит, солдат. Это приказ. Хватит!

Джеймс встал по стойке смирно. Вытянул руки по швам.

— Сэр, да, сэр!

— Помойся, поешь и выспись, — рявкнул Пустоброд. — И к жене сходи. Может, ей помочь надо.

Джеймс уходил — и вскоре опять возвращался. Тренировался украдкой по ночам: спать он не мог. Есть тоже. По крайней мере, так говорил. Чёрт его знает, может, нервы.

В перерывах между тренировками Пустоброд мотался к Текате. Залегал в холмах, разглядывал больницу, пытаясь хоть что-то увидеть в мутных, хлещущих с неба струях. Есть там кто-то или нет? Чёрт поймёшь. Людей не видно вообще. Кругом горелые проплешины от свежих боёв с Койотами. Вымер город, а скорее притворяется. Опять за ставнями прячется, как тогда, когда с Бо пришли.

Пятеро. Включая Джеремайю. Они тоже могут залечь, спрятаться так, что не увидишь. Придётся идти на штурм. Снова, как с Бо. Только вот его тогда подстрелили.

Он не стал выжидать неделю. Собрал людей на пятый день, построил под навесом.

— Выходим сегодня вечером.

— Шторм же… — пробурчал Мартин.

— И хорошо. У нас преимущество.

— Какое ещё преимущество?

— А такое, что нас не ждут. Джеремайя уверен, что мы дождёмся ясной погоды. А мы не станем. И если его там нет, займём больницу сами. Это раз. И второе — сверху, с фермы сейчас ни хрена не видно. Да и вряд ли смотрят, в такую-то погоду. Поэтому у нас есть шанс их удивить. Небольшой, но есть. Если с умом разыграть.

— Хреновый план…

— Другого нет, — отрезал Джеймс, вставая рядом с командиром. — А кто боится, пусть валит.

— Псих ты долбаный, — проворчал Флинт. — Из-за тебя нас всех закопают.

— Разговорчики! — прицыкнул Пустоброд. — А теперь по домам. Мыться, бриться и собираться.

Все разошлись, уговаривать не пришлось. Один Джеймс не хотел, просил остаться. Понять можно, в глаза жене и дочке смотреть боится. Но Пустоброд выматерился так, что капитан присел.

— Или пойдёшь сам, или я сам тебя потащу. Выполнять!

Джеймс молча ушёл. А Пустоброд, постояв ещё в грязи, пошёл сушиться.

С Мелиссой он перед уходом не говорил, избежал. Не хотелось настроение портить, да и под ложечкой от дурного предчувствия сосало. Впрочем, она ему никто. Имеет право. Так он себя, как мог, успокаивал.

В Текате выдвинулись, когда совсем стемнело. Плакальщица разошлась вовсю, с холмов хлестали пенистые реки. Пустоброд шлёпал по чавкающей грязи, поминутно утирая с лица солёные струи. В глазах жгло, царапины саднили. Вода лилась с полей шляпы прямо за воротник.

Через Потреро не пошли. Хотя пропустили бы — Джеремайя распорядился. Пропустили бы — и стукнули, в этом Пустоброд не сомневался. Поэтому двинулись в обход. Холмами, сухими руслами, тропами, которые он помнил ещё с той, первой вылазки. Дольше, муторнее. Зато тихо, и с той стороны, откуда не ждут. А шторм укрыл и след, и звук. Какое-никакое, а преимущество.

Миновали больницу Святой Каталины, что у границы. Не эта, эту давно сожгли и разграбили. Джеремайя засел не здесь. Джеремайя окопался в Хоспиталь Хенераль, что почти в самом центре, неподалёку от пустыря за бывшим супермаркетом «Калимакс».

Кругом никого, даже огоньков в окнах не видно. Притаился Текате, вспомнил старое. Энрике-то, шерифа, тоже, поди, где-нибудь повесили. И хорошо, если целого. А народ только к нормальной жизни привыкать начал.

Хотя какая она, если подумать, нормальная? Это у него, да у тех, кто позволить себе мог. А Мартина сначала с земли согнали, а потом, в долговой яме, зубы выбили. А он ушами хлопал: «Америка», «флаг», «демократия».

Он стиснул зубы и тихонько выругался. Не до того сейчас. Совсем вот не до того.

— Смотрим в оба, парни.

Сначала шли осторожно, от улицы к улице, короткими перебежками. Трое прикрывают, двое впереди. Потом расслабились — пошли быстрее. Не соврал брат, нет тут Койотов.

У больницы снова напряглись. Двинулись медленно, аккуратно — Пустоброд шёл первым.

— Дайте бинокль.

Хотя какой бинокль, если не видно ни хрена? Раньше хоть луна выручала, а теперь всё тучами заволокло. Но он всё равно смотрел, отчаянно протирая заплывающие от дождя окуляры.

Небольшой бетонный кубик, стеклянный фасад на удивление сохранился. Тихо, в окнах темно. Это если не присматриваться. А если внимательно, то видно, как на втором этаже нет-нет, да и мелькнёт лучик. Кто-то там сидит, да не со свечкой какой, а с фонариком. А у входа — стоянка. И просматривается всё, и простреливается.

Чёрт бы побрал. Можно с тыла, но там нагромождения пристроек, только если по крыше. Справа парк, не вариант. Разве что слева, где бывший служебный въезд.

— Пошли. В обход.

Он махнул рукой, двинулся. А дальше всё произошло очень быстро.

Флинт вдруг странно мотнул головой — будто его дёрнули за невидимую нить — и мешком осел на асфальт. Через миг сквозь шум дождя долетел звук: сухой, плоский щелчок.

Никто ничего не понял, и Джимми ещё не понял. Обернулся — и тут же рухнул рядом, лицом в лужу. И только потом до слуха донёсся второй щелчок.

— Снайпер! — заорал Пустоброд. — Назад!

Джеймс сообразил: ринулся, залёг за остовом проржавевшего грузовика. Пустоброд отскочил за угол. А вот Мартин не успел.

Он бросился было в сторону, но схватился за ногу и рухнул в грязь. Попытался отползти, но снова дёрнулся и замер.

Пустоброд заорал, дал по крыше короткую очередь. Отдёрнул голову, и вовремя: пуля выбила из кирпича хлестнувшую по щеке крошку. Хорошо бьёт, скотина. Даже дождь ему не помеха.

Он снова высунулся, снова дал очередь: та-та-так. И снова взвизгнуло и цокнуло о кирпич чуть повыше головы. Пустоброд дёрнулся, прижался лопатками к стене. Выматерился, проклиная всё на свете.

Поймал его братец. Подловил. Снайпер в такую погоду — кто бы мог ждать? Вот и он не ждал. Не ждал! А ведь с близкой дистанции — почему бы и нет? Что мешает? Особенно если навес оборудовать?

Он лихорадочно соображал. Не удалось врасплох, сорвался план. Не такой дурак Джеремайя. Подстраховался. И что теперь делать?

Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!

Он бы ещё долго так метался, если бы не Джеймс. Выхватив из подсумка гранату, капитан метнул её на крышу. А затем ещё одну, туда же. И ещё.

Пуля чиркнула по грузовику в миллиметре от капитана. И сразу после ахнуло три взрыва: два в стороне, мимо, хорошо, что гранаты обратно не прикатились. Но одна взорвалась там, где нужно — на крыше. Аж щебёнка вокруг посыпалась.

— Ты что творишь? Тебя кто учил так кидать?!

Но Джеймс уже не слушал. Поднялся во весь рост — грузно, тяжело, будто и не свистели вокруг пули. И бросился. Не пригибаясь. Прямо на окна.

Он знал, что не добежит. По лицу было видно — знал. И всё равно мчался, паля от бедра, заходясь не то криком, не то рёвом. Death wish. Смерти ищет, собака. Пустоброд всё понял. И кинулся следом.

Очереди хлестнули по Джеймсу разом из двух окон. Он дёрнулся, качнулся — но не упал, попёр дальше, как грёбаный танк. В него всаживали ещё и ещё, а он всё шёл, забирая весь огонь на себя. Давая шанс Пустоброду стрелять по окнам — прицельно и смертоносно. И попадать. А ещё, рванув чеку, прицельно метнуть гранату в один из проёмов.

Снова рвануло, выстрелы захлебнулись. Чуть позже захлебнулся и капитан.

Пробежав ещё немного, он упал, словно хребет из него вынули. Кончился адреналин, Пустоброд такое видел. Дурак. Чёртов идиот.

Спаситель.

Он метнулся вдоль стены, под самые окна, в мёртвую зону.

— Джеймс. Джеймс!

Тишина. Только дождь, грязь, пороховая вонь да звон в ушах.

Джеймс лежал посреди стоянки, лицом в небо. Дождь барабанил по открытым глазам, но он не моргал. И расплывалось под ним, мешаясь с лужей, тёмное. Словно вину от предательства на асфальт смывало.

Искупил капитан. Отмучился. Пустоброд привалился к мокрому бетону. Ударил, раздирая кулак о шершавую стенку. Закусил губу так, что на языке стало солоно.

Выть хотелось. Вскочить вот так же — и на штурм. Но он взял себя в руки. Нельзя, мать твою. Нельзя!

Трое людей Джеремайи против четверых — его. Хреновый размен. Но уж какой есть.

Он скривился, словно от боли. Потом лицо его отвердело. Ублюдок ты, братец. Снайпера притащил. Это и есть твоё «на равных»? Заткнулся бы лучше.

Он закрыл глаза, несколько раз вдохнул и выдохнул. Снял с разгрузки гранату, сжал в кулаке. Если что-то пойдёт не так, укрыться будет негде. Но нельзя сейчас об этом. Потом об этом. Всё потом.

Молниеносно высунувшись, он врезал прикладом по стеклу и зашвырнул внутрь тяжёлый, начинённый смертью кругляш. Из темноты грохнул выстрел, но пуля прошла мимо. Пустоброд отскочил назад и вжался в стену, зажимая ладонями уши.

Жахнуло: громко, оглушительно. Зазвенели стёкла, дверь вылетела вместе с рамой. Внутри кто-то вскрикнул. Значит, всё правильно рассчитал.

Он встал, отлепился от стены и вошёл, сжимая в руках мокрую, всю в солёных каплях винтовку. Под ногами хрустело стекло. Впереди, у стенки, сидел человек.

Койот. В полном боевом, обожжённый и посечённый осколками.

— Где Джеремайя?

— Пош… Пошёл ты…

Пустоброд молча ткнул стволом в рану на ноге. Человек заорал.

— Где?

Он прокрутил. Нажал посильнее.

— Ты всё равно не жилец. Ну?

— Наверху. По лестнице. — Койот тяжело дышал. — Там… эта… Где резали раньше.

Пустоброд не поверил. Взял его за голову, вынул нож, поднёс к залитому кровью глазу.

— А ты, часом, не врёшь?

Парень захрипел, пытаясь отодвинуться. Но Пустоброд держал крепко.

— Вырежу. Нахрен. Где. Мой. Брат?

— Наверху, я клянусь!

Пустоброд кивнул и выстрелил. Парень дёрнулся и сполз, прочертив по стенке кровавый след.

По лестнице он шёл молча. Жался к стене, ступал на края ступеней, где меньше скрипа. Наверху темнота стояла глухая, чёрная, хоть глаз выколи. И уже когда он поднялся, оттуда, из черноты, ударили выстрелы. И прикатилась граната.

Не помня себя, Пустоброд отбил её ногой вниз по лестнице. Вжался в нишу. Внизу рвануло.

И он рванул вперёд — паля зло и безжалостно. Пули защёлкали по штукатурке, выбили над плечом фонтанчик крошки. Пустоброд метнулся вбок, вжался в простенок. Дал очередь, вслепую.

— Джеремайя!

В ответ — снова огонь, кучный и злой. Брат палил из одного места, из черноты в конце коридора. Пустоброд двинулся туда — перебежками, от косяка к нише, от ниши к косяку. Рывок — выстрел — вжаться. Рывок — снова летящий в лицо свинец — уйти. Ближе, ещё ближе. Уже почти пришёл.

И тут затвор клацнул.

Пустоброд на мгновение оцепенел. Пальцы рванули из разгрузки магазин. Мокрые руки тряслись — магазин едва не выскользнул, но он поймал, вогнал, передёрнул затвор. Те две-три секунды, что он возился, тянулись, как час.

И тут снова раздались выстрелы. Не помня себя, Пустоброд дал длинную очередь, толкнул какую-то дверь и оказался в небольшой комнатке.

Не то ординаторская, не то перевязочная. Узкая, глухая. Кушетка, опрокинутый шкаф, по полу — россыпь ржавых железок: зажимы, ножницы, мятый лоток. Пахло плесенью и мышами. Окно заколочено. Одна дверь — обратно в коридор, на верную смерть.

Тупик.

Он вжался в угол, перевёл дух. Сунулся было в коридор и чуть не словил пулю. Брат рядом, рукой подать. Но не добраться: Джеремайя сам не лез и его не пускал. Ждал. Знал, что патроны у Пустоброда не бесконечные, что время на его стороне.

И ведь прав, гад!

Осталось полмагазина, не больше. Ещё один, запасной, в разгрузке. А за стеной — брат, здоровый, злой, и пуль у него вдоволь. В лоб не выйти. В обход некуда. Сиди тут, как крыса, жди, пока он гранату закатит.

Пустоброд прислонился затылком к стене. Холодной, крашеной. Обычной.

И замер.

Стена. Та самая, что между ним и операционной.

Он медленно обернулся. Стукнул костяшкой — тихо, под вой Плакальщицы за окном. Не отозвалось ни бетоном, ни кирпичом. Глухой, картонный звук. Пустота за тонким листом.

Гипсокартон.

Бумага, мел да железная рейка. Там, в Бункере, этими стеночками делили отсеки — и однажды, пацаном, заигравшись, он с разбегу влетел в такую и проломил насквозь. Влетело ему тогда — несильно. Картонка же, залатали за час. Папа только головой покачал.

А потом, уже наверху, он перековырял их без счёта: лазал по мёртвым конторам, выискивал медь, банки, патроны — всё, что плохо лежит. Знал их гнилое нутро как свои пять пальцев. А Джеремайя — не знал.

Не жил он в Бункере.

И сейчас сидел там, уверенный, что стена — это стена. Караулил дверь, держал на мушке проём. Воевал, как привык: ствол, угол, засада. Палить да прятаться умел отменно — а думать, из чего стена, незачем было. Для этого надо ползать по руинам. А он не ползал. Он отнимал — за него скреблись другие. Так и не понял, дитя Пустоши, что довоенный мир гнилой насквозь. Что иную преграду прошибают кулаком. Или пулей.

Пустоброд осторожно прижался к стенке ухом.

Кашель. Сквозь завывания ветра — шорох подошв по битому стеклу. И голос, негромкий, почти ласковый:

— Ну что ты там, братик? Выходи. Чего тянуть-то?

Футах в пяти. За листом крашеной бумаги.

Он поднял ствол. Повёл им по стене — на голос, на шорох. Выдохнул весь воздух, до донышка.

И дал очередь.

Он попал. Не по вскрику даже — шестым каким-то чувством понял. И, отступив, врубился в стенку, проламывая её насквозь.

Джеремайя валялся на полу. Винтовка рядом, кругом ящики с патронами. Увидел брата, дёрнулся, поднимая здоровенный пистолет. Пустоброд врезал по нему ботинком. Наставил ствол.

— Ты проиграл.

— Проиграл, — заперхал кровью Джеремайя. — Проиграл, братик. Но выполнил уговор.

— А снайпер?

Джеремайя развёл руками и попытался улыбнуться, но вместо улыбки вышел дикий какой-то, звериный оскал.

— Всё по-честному. Пять у тебя — пять у меня.

Он перевёл дыхание.

— Что, пришёл на царство? Авель против Каина? Всё, как он говорил. Так и станет.

— Кто? Кто он?

— Причер. Проповедник. — На губах Джеремайи пузырилась кровь. — Не знаешь, да? Не знаешь…

Он закашлялся. Захрипел. Снова жутковато улыбнулся.

— Только не будет тебе царства. Не будет… Мне терять нечего. Там меня даже он не достанет.

Пустоброд похолодел.

— Что ты, мать твою, несёшь?

— Всю твою Дамбу спалят дотла. Пойди, посмотри в окошко, не бойся.

Пустоброд подскочил к окну. Вдали, у границы, в воздухе медленно оседала красная сигнальная ракета.

— Ты как…

Взгляд упал на рацию, что валялась на полу возле Джеремайи. Сигнал подал, сволочь. Успел.

— Успел, — тот словно прочитал его мысли. — Успел…

Он загоготал, захлёбываясь кровью. И Пустоброд не выдержал.

— Мразь, — процедил он, чувствуя, как в висках от ненависти пульсирует. — Трус. Прав был отец, когда ничего тебе не оставил.

Сухо кашлянул выстрел. И ещё один. Брат дёрнулся, сипло выдохнул и затих, уставившись в сломанную стенку.

Нет больше всемогущего Джеремайи Кросса. Одним ублюдком на земле стало меньше. Но и чувства победы не было. Словно украли его.

А про остальное он подумать не успел. Потому что, не помня себя, рванулся на улицу. Сейчас, прямо вот сейчас Койоты собираются, чтобы сравнять Дамбу с землёй. И не остановить их. И даже не предупредить никого. Ничего не сделать. Страшное это слово — «ничего».

Дождь немного стих, в тучах образовался небольшой просвет. Сквозь него выглянула луна. Словно око божие.

«И возопили к небу». Вторая строчка. Подчёркнутая.

«Возопили». «К небу».

К небу.

Возопили.

— Помоги! — вне себя от отчаяния заорал Пустоброд. — Помоги, будь ты проклят! Бери меня, делай, что хочешь, но спаси их. Спаси, чёрт бы тебя побрал со всеми ангелами и Пятикнижием! Спаси, слышишь?! Спаси!

Ничего. Поначалу. А потом…

Вверху, над тучами, вспыхнула пара красных точек. Прорезала небо, ушла вниз, куда-то в сторону Потреро. Сразу после землю сотряс глухой, тяжёлый взрыв. И ещё один. И ещё.

И сразу стало тихо.

Глава 20

Глава 20 — Встреча

Луну снова заволокло тучами, дождь забарабанил с удвоенной силой. Но Пустоброд не обратил на это внимания. Он стоял, стоял и смотрел — остолбенелый, беспомощный, с холодящим каким-то чувством в груди, но каким — и сам сказать не мог. Так себя, наверное, чувствуешь перед Господом. Который видит насквозь и тебя, и все твои планы, и сотворить может что угодно и в любой момент, нравится тебе это или не особо.

Сначала он хотел уйти. Бежать, броситься со всех ног. Но сдержался. Потому что негоже вот так оставлять своих товарищей. Жизни отдавших за то, чтобы его никчёмную шкуру спасти.

Ругаясь и кряхтя, он стащил их к обочине. Порылся в рюкзаке Джеймса, выудил сапёрную лопатку. И принялся копать. Матерясь и проклиная всё на свете.

Он не хотел думать. Надеялся, что сможет отвлечься. Но мысли пришли всё равно. Будь они прокляты, эти мысли.

Вспомнился бой. Выстрелы сквозь стенку. Джеремайя лежит там сейчас — мёртвый и окровавленный. Авель убил Каина. Не должен был. Но убил!

Подонка убил, да. Но брата. Какого ни есть!

Пустоброд взвыл и принялся рыть ещё ожесточённее. Он не хотел. Не хотел! Разве не так? Отец бы сказал — так. Тот, который генерал. А тот, который Патрик… Что бы сказал он, увидев, в кого превратился его ненаглядный Эрик?

«Я не хотел».

«Не хотел, но сделал».

«У меня не было выбора».

«Выбор есть всегда, сын».

И — лицо. Строгое, в старомодных очках. И вспомнилось — как маленьким писался в кровать и звал маму. А мамы не было: заболела, давно, а спасти не сумели. Эрик долго не мог взять в толк, как это: была мама — и не стало. В одну из тех ночей, когда вокруг давила глухая темнота, а где-то в стенах ровно гудела вентиляция, он проснулся и долго рыдал. Отец пришёл и сидел с ним до утра — исхудавший, постаревший.

Молчаливый.

Лишь много позже Пустоброд всё понял. Что были лекарства — редкие, на вес золота, — которые, может, и подняли бы маму на ноги. А может, и нет, поди теперь проверь. Только их ей не дали. Не того полёта птицей был Патрик Морган, чтобы выбить такое для жены. Их берегли, экономили — на крайний случай, на кого поважнее. И ведь правильно, сам бы так сделал. А потому некого тут ненавидеть и проклинать. Наоборот — благодарным надо быть: лечили чем было, до последнего.

Лезвие хрустнуло о камень: здоровый, зараза, булыжник. Пустоброд отшвырнул лопатку и принялся остервенело, ломая ногти, выламывать его из земли.

Камень сидел как влитой, но поддался бешеному напору — зашатался и выскочил, словно гнилой зуб. Подняв его над головой, Пустоброд зашвырнул булыжник в сторону, что было сил. Задрал лицо к небу, заорал — дико, как зверь. Он сейчас весь мир ненавидел. И больше всего — себя в этом мире.

Будь оно всё проклято. Будь он — проклят. Хотел как лучше? Хотел. Но благими намерениями, как известно… А ему — разве было не известно? Когда Штаты строил, когда Дамбу на войну с ними собирал? Или опять выбора не было?

Или всё-таки был?

Трупы он спускал в яму по одному. А перед тем обыскивал — забирал всё, что сгодится. Им-то ни к чему, а живым потребуется. Так он себе говорил. И говорил правду! Потому что лежи в той могиле он — и уже его вещички пустили бы по рукам. Потому как нет в Пустоши завещаний. А наследников у него нет тем более.

Первым — Джимми. Мальчишка ведь, едва за двадцать. Самый зелёный из всех и самый рьяный — всё рвался доказать, что не хуже. Кому доказать, зачем — теперь уж не спросишь. Пуля в висок, и весь сказ. Пустоброд вынул у него из карманов горсть патронов да складной ножик, прикрыл глаза. И опустил бережно, как спящего. Спи, малой. Отвоевался.

Потом Мартин. Этот пожил. Лицо — в морщинах, зубов дай бог половина. Но работал хорошо, и всегда правду в глаза говорил. И пошёл за Пустобродом: на риск, на смерть. А в кармане — лишь початая пачка отсыревшего табака, и больше ничего.

Флинт. Язва, зубоскал, сначала враг, после — друг и соратник. «И ты ему веришь? Веришь этому псу?» — это он тогда Пустоброду, в лицо. И ведь как в воду глядел. Зря поверили. У Флинта за подкладкой нашлась горсть монет — припрятал на чёрный день. Чернее нынешнего, приятель, уже не будет. Прости, что забираю.

А у Джеймса в нагрудном кармане нашёлся снимок. Мария с Лили на крыльце, уголок обтрёпан, замусолен до белизны. Сколько раз его, поди, доставали и разглядывали. Пустоброд сунул фотографию в карман. Опустил Джеймса в яму. Бросил было сверху горсть земли.

И остановился. Потому что не всех ещё похоронил.

Джеремайя всё так же валялся на полу. Одна рука сжимает пистолет, вторая на груди. Глаза пустые, мёртвые. Хотя какими ещё им быть?

Пустоброд поднял пистолет и молчащую рацию. Схватил брата за ноги. И потащил — сначала по коридору, потом вниз, по ступенькам.

«Пред кем весь мир лежал в пыли, торчит затычкою в щели». Это папа ему читал, в Бункере. Вспомнилось некстати. А может, и кстати.

Что-то звякнуло. Вывалилось. Запрыгало по лестнице. Пустоброд не отпустил — дотащил брата вниз, в лобби, и только потом поднял с пола знакомую до боли вещицу.

Лазерник. Отцовский. Отобранный сначала Рамоном, а потом — Джеремайей. Полный круг, выходит, прошёл. Вернулся. Пустоброд сунул лазерник в карман, снова взял Джеремайю за щиколотки и, матерясь, поволок на улицу.

В яму покойник целиком не поместился — мелкая слишком, а он не мелкий. Пришлось закапывать так, с горкой. Трясущимися от усталости руками Пустоброд накидал поверх холм земли. Утрамбовал, как мог. Прочитал наскоро молитву.

— Я вернусь, парни. Похороню по-человечески, обещаю.

«Парни» — это, выходит, и Джеремайя. Хотя почему нет? Брат, всё же. Хоть в смерти утихомирившийся.

Брат…

На глаза навернулись слёзы — впервые за много лет. Пустоброд сжал до боли зубы, утёрся грязной рукой. Отшвырнул лопатку и сел, привалившись спиной к влажной от дождя куче.

Что теперь? На Дамбу? Он достал фотографию Джеймса, вгляделся в лица Марии и Лили. Что им сказать? Как в глаза смотреть? Пусть он трижды не виноват, пусть даже герой, а Джеймс сам на себя всё навлёк. От этого разве легче?

Не мог он. Ну не мог — и всё. Перегорело внутри что-то. Сломалось. Да и чуял он, что никакая опасность Дамбе сейчас не грозит. А если и грозит — один хрен он в одиночку ничего не сделает.

Он закрыл глаза и от отчаяния попытался обратиться к Богу. Не вышло — душа молчала, словно камень на ней лежал. И в ней, в этой тишине, всплыла перед глазами та самая, третья подчёркнутая строчка. «А утром, встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился».

И вот тут всё кликнуло и встало на места. Не услышит его здесь Бог, среди трупов и грязи. Подальше надо уйти, от Текате, Потреро и бывших Штатов, ныне служащих картелю. Не любит Всевышний мирской суеты. Не терпит. Да и Пустоброда уже от этого тошнит.

От всего тошнит.

Он встал. Собрал, перекинул на плечо чужие автоматы. И пошёл куда глаза глядят — куда-то в холмы, на юго-восток.

Лямки рюкзака натирали плечи, грудь сдавили ремни, но он всё шёл и шёл, как робот, как машина. На подступах к холму не остановился и не замедлился. Наоборот — прибавил шагу, взбираясь всё выше, скользя, падая и обдирая руки о расквашенную дождём грязь вперемешку с камнями.

Он шёл — и мрачно насвистывал знакомую с детства мелодию. «Адажио для струнного оркестра», генерал Кросс очень любил. Пустоброд не знал, что такое «адажио», да и про оркестр понимал весьма смутно. Генерал говорил, что это из одного старого фильма. Обещал, что обязательно покажет. Не сбылось. А мелодию Эрик запомнил.

Он вскарабкался на гребень, заплюхал вниз. Прошёл ещё с пару миль, выйдя на равнину. И остановился.

Вот тут. Дальше не пойдёт. Иисус в пустыне, ни дать ни взять. Только дождь лупит и Сатаны с искушением не хватает.

Оглядевшись, он сбросил рюкзак и автоматы. Опустился на колени, прямо в хлюпающую грязь. Сцепил перед собой руки.

— Господи…

Слова не шли. Не верил он. Джеремайя поверил. Джеремайя даже. А он не мог. Может, ему тоже нужен проповедник?

— Прости меня, грешного.

А за что? И почему его должен прощать тот, кто сидит на небе и ничегошеньки в земных делах не понимает? Нельзя так, нельзя. Смирение. Генерал бы подзатыльник дал, чтобы помочь.

— Господи…

Интересно, есть ли отдельная молитва для братоубийц? И можно ли в ней указать смягчающие обстоятельства в лице Койотов и прочего? Наверное, нет.

— Да приидет Царствие Твоё…

Молитва не шла, хоть тресни. Не его это. Не получится.

Пустоброд открыл глаза, окинул взглядом тёмное, с просветами молний небо. Всё равно, никуда он отсюда не уйдёт. Сдохнет, но поймёт, к чему и зачем всё это было.

Он снова закрыл глаза, но вместо вдохновения ощутил лишь сонливость. Бой и погребение друзей изрядно вымотали. Организм брал своё.

— Господи… Да что ж тебе от меня надо-то, а?

Снова вспышка, а за ней — далёкий громовой раскат. Он прокатился, затих, оставив после себя какой-то странный звук, не то рокот, не то гудение. Ангел Господень? Но они вроде так не шумят.

Звук приближался, нарастал. Пустоброд распахнул глаза и вскочил, изо всех сил всматриваясь в небо.

Со стороны, из-за гребня холма что-то надвигалось. Снова далёкая вспышка, снова удар грома. Натянув рюкзак и схватив автомат, Пустоброд затравленно огляделся, ища укрытие: пещеру или хоть какую-нибудь захудалую щель.

Но не было — ни пещеры, ни щели. Некуда было прятаться. Приехали.

Из-за гряды вынырнуло что-то массивное. Обогнуло гребень, пошло вниз, скользя над землёй.

В лицо ударило ветром, дождевая морось лупила по глазам. Прикрывшись ладонью и щурясь, Пустоброд заворожённо смотрел, как прямо перед ним опускается что-то огромное — выпустив шасси, разворачивая винты в вертикаль. И только когда оно зависло над землёй, обдав жаром и гулом, он сообразил, что перед ним.

VX-74 «Шрайк». Продолговатое тело, два ротора, на хвосте — стабилизаторы. Он такое только на картинках в книгах видел, так бы и не узнал. Да ещё генерал немного рассказывал: они на шрайках до Войны не раз на миссии летали.

Машина грузно опустилась, вдавив шасси в грязь. Роторы замедлились, дыша жаром и выхлопом, рубя дождь в мелкую горячую взвесь. А Пустоброд так и смотрел, разве что рот не разинув. Потому что, ей-богу, меньше бы ангелу или даже дьяволу удивился.

Шрайк замер. Боковая дверь отъехала в сторону, из неё выпрыгнул человек и зашагал прямо к Пустоброду. Вспышка молнии озарила форму: настоящий, довоенный камуфляж Континентальной армии Федеративных Штатов Америки. И ни шва, ни дырочки. Новенькая, не потрёпанная. Как со склада!

Пустоброд вскинул было автомат, но тут же опустил. Он узнал его — того, кто шёл. И понял, что стрелять не станет.

— Здравствуй, Эрик Кросс, — сказал, подходя, Сэмми. — Рад тебя видеть. Прокатимся?

— Куда?

Тупее вопроса он задать не мог. Но Сэмми ничего, язвить не стал. Лишь улыбнулся, пристально изучая Пустоброда голубыми глазами.

Изучая — вот это, пожалуй, слово правильное. Сэмми не просто смотрел. Он, мать его, всматривался.

— Давай, помогу. — Он поднял из грязи автоматы и рюкзак. — Да не дёргайся ты. Думаешь, я тебя раньше убить не мог?

— Это ты меня тогда… У двери?

— Я, — не стал отпираться лже-бомж. — Без обид. Так было нужно.

— Кому?

— Пошли, пошли. Чего встал?

Но Пустоброд тянул время не потому, что боялся. Угробить его могли и раньше, это святая правда, и спорить тут нечего. Чуял он просто, знал, шестым чувством и пятой точкой, что эта летающая хреновина разделит его жизнь на «до» и «после».

— Ты что, боишься?

Пустоброд встрепенулся. Предчувствие — предчувствием, а гордость никто не отменял.

— Отбоялся.

Подойдя к шрайку, он заскочил внутрь. Сэмми залез следом, показал, как пристегнуть ремни, и протянул наушники с микрофоном.

— Надень. Будет шумно. — Сэмми кивнул на промокшую насквозь одежду. — И переоденься. В ящике под сиденьем.

Пустоброд стянул набухший плащ. Взялся за ремень, глянул на Сэмми — тот вежливо отвернулся. Через минуту Пустоброд, уже в сухом и в армейских берцах, нацепил наушники и вцепился в подлокотники, отчаянно борясь с подступающей паникой. Дверь захлопнулась. За ней, кашлянув, загудели роторы.

Толчок, и тут же к горлу подкатила тошнота. Пустоброд сглотнул, вцепился в кресло. Сэмми, увидев это, усмехнулся.

— Спокойно. Чему быть, того не миновать. Верно ведь, сеньор Кросс?

Голубые глаза смотрели чуть насмешливо. Пустоброд разозлился. Взял себя в руки.

— Верующие? — Он кивнул на аккуратно приделанное к переборке распятие. Думал, Сэмми отшутится, но тот лишь серьёзно ответил:

— Кто как.

— Куда мы летим?

— Туда, где есть все ответы.

Шрайк с разгона врезался в тучи, машину затрясло, заболтало. Пустоброд думал — всё, конец. Но виду не подал, лишь в кресло вцепился.

— Спокойно. Турбулентность.

Знать бы ещё, что это такое.

А потом тучи кончились. Разом, будто ножом отрезало. И распахнулось небо — чистое, тихое, спокойное, какого Пустоброд не видел уже, кажется, целую вечность. Внизу всё ещё ворочалась и выла серая хмарь — там, под ней, хлестала солёным по мёртвой земле Плакальщица. А здесь — ни ветерка. Тишина. Лишь вдалеке, над ровной пеленой облаков, занимается рассвет.

Винты вдруг взвыли, дёрнулись — и замерли, сложившись вдоль роторов. Пустоброд похолодел: падаем. Но вместо падения в спину толкнуло, вдавило в кресло. Сзади, где раньше молотили лопасти, нарастал новый звук — ровный, гладкий, злой. И шрайк попёр: вперёд и вверх, разрезая стихающую муть.

— Удачно ты время выбрал, — раздался в наушниках голос. — Так бы не сели — заметят. Пешком бы тащился.

Навалилась усталость — тяжёлая, свинцовая, как тогда, в грузовике у Коннора. Пустоброд с подозрением зыркнул на Сэмми. Тот, кажется, всё понял.

— Это не я, честно. Не в этот раз. Хочешь спать — спи. На подлёте разбужу, а то самое интересное пропустишь.

Он не хотел засыпать, боролся, отчаянно вглядываясь в несущуюся под ним пелену. Но не совладал с собой, не смог. Веки сомкнулись, и он отключился.

***

— Э, вставай. Подлетаем.

От тычка в бок он подскочил, дико озираясь по сторонам. Потребовалось время, чтобы вспомнить. Сэмми попридержал ищущую кольт руку и коротко указал вниз:

— Смотри.

Впереди вырастала гора. Голый, иссечённый ветром камень, ни деревца, ни кустика. Пустоброд исходил Пустошь вдоль и поперёк, но гору узнавал с трудом. Техас? Может быть. Только точно не юг, где жизнь.

Шрайк сбросил ход и пошёл вниз — между двумя пиками, в тесную расщелину, где, казалось, и не протиснуться. Пилот вёл уверенно, будто проделывал такое сотню раз. Скалы неслись по бокам — близко, рукой подать. Пустоброд невольно вжался в кресло.

А потом гора открылась.

Прямо в склоне, в сплошном камне, разошёлся зев. Огромный, чёрный, уходящий куда-то вглубь, в самое нутро. А по краям его и дальше, в темноте, перемигивались огоньки. Цепочкой, один за другим — вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, убегая вниз, размечая дорогу шрайку. Всё ниже.

Как в сказке. Как в книжке фантастической. Пустоброд смотрел и не верил глазам. Не могло такого быть, не должно. Но было — вот оно, перед ним.

Бункер.

Такой же, как его, хотя, наверное, ещё больше. Целёхонький. Живой. Работающий. Берегущий тех, что внутри, от невзгод, войны и всепожирающей, жаркой, жестокой и бесплодной Пустоши.

Внутри всё сжалось. Намешалось разом, не разобрать. Страх — холодный, липкий, из самого детства. Ненависть — к тем, кто отсиделся в тепле и свете, пока горел мир. Любопытство — жгучее, мальчишеское, против воли: а что там, внизу? И бессилие. Глухое, оглушительное бессилие — потому что нёсся он в эту чёрную пасть и поделать ничего не мог.

Шрайк нырнул в зев. Огоньки сомкнулись над головой. На мгновение стало темно. А потом всё залило светом. Он ударил по глазам — резкий, белый, мёртвый. Пустоброд зажмурился, проморгался. Выругался.

Машина зависла, качнулась и села — мягко, будто перышко. Гул движков опал и стих. И послышалось другое: ровное, низкое гудение откуда-то из стен, из самого камня. Гора дышала. Гора жила.

Сэмми отстегнулся, толкнул в сторону дверь. Выскочил наружу, поманил. Пустоброд последовал его примеру.

В лицо дохнуло до боли знакомым — как тогда, в Форт-Сьерре. Ни соли, ни гари, ни вечной, всюду проникающей пыли. Прохладный, сухой, чуть отдающий машинным маслом и металлом воздух. Пустоброд втянул его ноздрями и осмотрелся.

Площадка. Огромная, бетонная, размером с городскую площадь. Потолок терялся где-то вверху, в темноте, куда прожекторы не доставали. По стенам — кабели, трубы, ребристые короба, ржавые потёки по стенам. Старое всё, древнее. Но работало: мигало, щёлкало, гудело. Жило.

А поодаль, у дальней стены, стояли ещё шрайки. Два, может, три — не разобрать. Только эти не летали уже давно. Облезлые, ржавые, с распахнутыми кишками: где панели сняты, где движок наполовину вынут, где вместо хвоста — голый каркас. Разбирали их, похоже. А зачем?

Площадка тоже жила. Сновали люди — в одинаковых серых комбинезонах, деловитые. Кто-то катил тележку, кто-то горбатился над раскуроченным движком, перекрикиваясь и лязгая железом. Где-то шипело, сыпало искрами. И никому не было до Пустоброда дела. Будто так и надо. Будто каждый день привозят им с поверхности полумёртвого небритого братоубийцу.

— А те чего раскурочены? — Он кивнул на ржавые остовы.

— А, эти. — Сэмми не обернулся. — Пришлось ещё пощипать. Чтоб мой на ходу был. За тобой спешили, тянуть не хотели.

Сказал легко, между делом. И от этого «за тобой спешили» Пустоброду снова сделалось не по себе.

— Бункер? То, что я думаю?

— Не просто Бункер. — Сэмми подмигнул. — «Континентальный-Один». Слышал? Бывал?

Нет, не слышал и не бывал.

— Тогда пошли. Время — деньги.

Его снова куда-то повели — вереницей однообразных, сменяющих друг друга коридоров. Бетон, кабель, гудящие под потолком лампы. Тут — поворот, там — развилка, и опять прямая кишка прохода, и не разобрать уже, вверх идёшь или вниз, на запад или к чёрту на рога. Сэмми шагал впереди уверенно, как у себя дома. Пустоброд тащился следом, пытаясь запоминать дорогу. Но бесполезно. Где-то на третьем-четвёртом повороте он сбился окончательно.

Дважды их глотали лифты — тесные стальные коробки, что ухали куда-то вниз, в утробу горы, отдаваясь в животе невесомостью. Глубоко. Очень глубоко.

И чем глубже, тем сильнее всё менялось.

Сперва — люди. Серые комбинезоны, чумазые, в масле, остались наверху, у машин. Здесь навстречу шли другие. В костюмах, в наглаженных рубашках, при галстуках — будто и не было никакой Войны, будто за стеной не Пустошь, а тихий рабочий полдень какого-нибудь довоенного года. Папки под мышкой, негромкие разговоры, кивки на ходу. Только лица… лица у всех бледные. Восковые. Ни ветра, ни солнца, ни загара — поколениями. Подземная порода. Гладкие, ухоженные мертвецы.

Стены тоже потихоньку преображались. Голый бетон спрятался за панели, кабель ушёл с глаз, лампы сделались мягче, теплее. Под ногами лёг ковёр. И — распятия. То тут, то там: на стенах, в нишах, над дверями. Не на каждом шагу, но часто. Слишком часто. Маленькие, одинаковые, аккуратные. Словно кто-то метил ими Бункер. Как печатями.

Чем дальше, тем тише делались голоса. Тем толще становился ворс ковра. Тем реже попадались люди — а те, что попадались, провожали его взглядом. Молча. С каким-то нехорошим, цепким интересом.

А потом он увидел двери.

Высокие, тяжёлые, двустворчатые. Тёмное дерево, потускневшая бронза, орёл с распростёртыми крыльями. И что-то ёкнуло внутри, царапнуло в памяти.

Колдуэлл.

Президент Колдуэлл. Из книжек, что давал отец. Седой, прямой, и такой же орёл за спиной, и рука на какой-то бумаге. «Избранный Президент Континентальных Штатов» — так под снимком было написано. В Бункер Президент ушёл, это он знал. Но Эрик его никогда не видел.

А вот «Континентальный-Один» всё же вспомнил. Центральный. Отца туда однажды вызвали — награду какую-то вручать. Но вернулся отец невесёлым. Мрачным вернулся, с гадливым каким-то выражением, будто лягушку проглотил.

По спине протянуло холодом. Пустоброд беспомощно оглянулся. Сэмми хохотнул и подтолкнул его вперёд.

— Да шагай ты, чудак. Хватит дёргаться.

Легко сказать — хватит. Когда такое видишь.

Он подошёл к двери. Толкнул посильнее. Дверь не подалась.

— На себя, — снова прыснул Сэмми. — Дай, помогу.

Он подошёл, потянул аккуратно створку. Подтолкнул: вежливо, но настойчиво. Пустоброд вошёл. Огляделся, в который уже раз. И замер, узрев перед собой… Овальный, мать его, кабинет!

Стены плавно изгибаются, ни единого угла. Под ногами ковёр, синий, с орлом посередине: тем же, что и на дверях, тем же, что за спиной у Колдуэлла на снимке. Стрелы, оливковая ветвь, распростёртые крылья. В дальнем конце — стол. Массивный, резной, тёмного дерева, с тумбами. За ним флаги: континентальный и ещё один, тёмно-синий, с золотой бахромой и всё тем же орлом — президентский штандарт. По стенам — портреты. Строгие старики в костюмах, при галстуках. Тоже президенты, надо думать.

И всё — как настоящее. Почти.

Потому что не бывает в кабинете окон, если кабинет — в полумиле под горой. А они были. Три высоких окна за столом, и в них — зелёная лужайка, кусты роз, солнце. Только солнце то не грело и не двигалось. Подсветка за стеклом чуть подрагивала, помаргивала, как уставшая лампа. Нарисованный день. Мёртвый. Всё, как нынче наверху.

Да и приглядеться если — повсюду лезла наружу правда. Ковёр у двери протёрт до основы, орёл на нём облысел, истёрся. На потолке, вокруг лепной розетки, расплылось бурое, замазанное пятно. Позолота на рамах потускнела, обивка на диване залоснилась, кое-где залатана. Пахло пылью, старой бумагой и ещё чем-то — не то лекарством, не то ладаном. Старостью пахло. Тленом под лаком.

Полвека назад настоящий такой кабинет разнесло бомбами в труху — вместе с городом и страной. А этот стоял себе, как ни в чём не бывало. Копия. Кукла. Чучело великой державы — набитое опилками, подсвеченное изнутри мёртвым электрическим солнцем. Америка… Где теперь та Америка?

За столом никого не было. Пустоброд подошёл, подвинул к себе стул, опустился. Глянул на Сэмми — и что? Тот шагнул к стене, надавил, приоткрыл искусно замаскированную потайную дверь. Исчез внутри, но тут же вернулся, ведя под руку кого-то.

Старик. Древний, дряхлый — в Пустоши до таких лет не доживают. Высокий, костлявый, будто из одних углов собранный. Чёрный костюм висел на нём, как на вешалке. Лицо восковое, в пигментных пятнах, туго обтянувшее череп — запавшие щёки, острые скулы, провалы глазниц. Седые, ещё густые волосы гладко зачёсаны назад. Он шёл медленно, тяжело и пошаркивая.

А вот глаза — не стариковские. Светлые, льдистые, живые. Смотрят строго, цепко, насквозь — будто не он тут еле ходит, а ты. И огонь в них горит. Не тлеет — горит. Тело немощное, а вот с духом, похоже, всё в порядке.

Подойдя, старик грузно опустился за стол. Пригладил костюм, сложил перед лицом ладони, словно думал, с чего начать.

— Очень рад нашей встрече, сынок.

Пустоброд молчал. Расшаркиваться он не умел.

Старик улыбнулся. Переглянулся со вставшим рядом Сэмми.

— Похож. Весь в отца. Такой же суровый. Такой же…

Он сухо кашлянул, прикрыв ладонью рот. И уставился на Пустоброда, словно ждал чего-то.

— Вы… Вы же не Колдуэлл.

— Колдуэлл застрелился вскоре после Войны. — Старик и бровью не повёл. — А меня зовут Хаггард, Уолтер Джонатан Хаггард. Бывший директор Континентального разведывательного управления. И действующий президент Континентальных Федеративных Штатов Америки.

Пустоброду словно по лицу врезали. Он дёрнулся, качнулся — и тут же рванулся через стол, пытаясь дотянуться и задушить. Он успел, почти. Но Сэмми оказался быстрее.

Стальные пальцы сомкнулись на запястье, выворачивая руку до упора. Пол качнулся, улетел вниз и тут же рванулся навстречу. Пустоброд распластался по ковру, что твоя лягушка. Промеж лопаток больно впечаталась подошва.

— Отпусти, — тихо и властно скомандовал старик. — Я знал, что так будет.

— Как скажете, сэр.

Сэмми неохотно убрал ботинок. Помог подняться. Пустоброд вырвал руку, уселся на стул и с ненавистью вперился в хозяина кабинета.

— Ты отца моего убил, сволочь.

— Убил. — Хаггард и не дрогнул. — И не его одного. А что мне оставалось делать? Твой отец в сговоре с генералом Рэймондом Кроссом поднял мятеж, грозивший перекинуться на соседние Бункеры. Блокада не помогла, новости распространялись как степной пожар. Другие могли присоединиться. И тогда конец всему.

— Чему — всему? — рявкнул Пустоброд. — Вонючей копии-подделке? Белого дома больше нет. И Президента. И страны. Одни руины остались. И ты. Чтобы ты сдох. Чтоб вы все сдохли. Уроды.

— Понимаю. — Хаггард не разозлился. — И не упрекаю. В одном с тобой не согласен: это, — он обвёл рукой кабинет, — не подделка. Это страна. Остатки страны. Которой служил твой отец, которую защищал и любил генерал Кросс. Да, любил! — Он повысил голос, не дав возразить. — И проливал за неё кровь, как и я, как Сэмми, и многие другие. Что, не нравится? — Он кивнул на пятно. — А ты знаешь, каких трудов стоило всё это поддерживать? Мы должны были выйти на поверхность тридцать лет назад. Тридцать! Но всё пошло не так. Всё всегда идёт не так. И всё равно мы не сдались. Потому что мы и есть Америка.

Он снова откашлялся. Перевёл дух.

— Твой отец был не первым, кто собирался выйти. Когда слизняк Колдуэлл пустил в лоб пулю, всё зашаталось. Вообще всё! И вот когда я думал, что хуже быть не может, случился мятеж, который поднял не кто-нибудь, а мой лучший научный сотрудник Патрик Морган! Не знаю, где и когда они снюхались с Кроссом, но факт остаётся фактом — это был нож в спину.

— Почему просто не отпустить? Зачем взрывать?!

— Потому что мы были не готовы! — Хаггард шарахнул ладонью по столу. — Отпустить? А назавтра поднялся бы соседний бункер, за ним ещё один. Мятеж — зараза, Эрик. И его выжигают, пока он не убил всех! Но дело даже не в этом. По плану нам полагалось переждать внизу первые лет двадцать — пока схлынет радиация, пока уляжется наверху первое безумие. Я сидел и смотрел отсюда, как там, на костях, заново встаёт жизнь — дикая и злая. Мы бы вышли в свой срок. И вышли бы силой — она у нас была. Бункер Кросса: солдаты, оружие, «сапоги на земле». — Он скрипнул зубами. — А потом генерал решил, что правила ему не писаны. И когда дым рассеялся, выходить стало некому и не с чем. А те, кто остался? — Он обвёл рукой кабинет. — Психи и слабаки на антидепрессантах. В Пустоши их вырежут за неделю. А кого не вырежут, те станут рейдерами, и Койоты — тому прямое доказательство. Я не мог этого допустить. Не мог! Оставалось одно: запереть всех накрепко, держать в узде — и ждать. Искать наверху того, на кого однажды можно будет опереться.

— И что, дождались?

Хаггард вынул из нагрудного кармана платок. Вытер губы. Отрезал, без тени иронии:

— Да, дождались. Я делал ставку на Джеремайю, пытался вырастить из него лидера. Я привёл его на побережье, чтобы он его захватил, объединил и начал отстраивать страну. Я ошибся, но так бывает, даже когда играешь вдолгую. Он сорвался, ушёл на восток, где сцепился с Техасом. Я уже было отчаялся, но Бог послал мне тебя, Эрик. Узнав о твоих делах на границе с Мексикой, я понял, что ты и есть тот, кто мне нужен.

— Бог? — Пустоброд дёрнул щекой. — Только вот не говори мне, что карэушник вдруг уверовал.

— Не вдруг, — покачал головой Хаггард. — Я шёл к вере тернистым путём. Раньше, до Войны, не верил ни во что. Использовал людей, вертел ими, как хотел. Я считал себя умным и неуязвимым. Но Господь покарал меня. Показал, насколько хрупок был мой мир. Война стала тяжёлым испытанием, гибель Президента — ещё более страшным. Когда в Бункерах вспыхнул мятеж, я тоже раздумывал, не забрать ли свою жизнь. Но не решился, не смог. Открыл впервые в жизни Священное Писание. И знаешь, что я там прочёл? Знаешь, что увидел первым?

Он выпрямился и торжественно процитировал: «И помни весь путь, которым вёл тебя Господь, Бог твой, по пустыне, вот уже сорок лет, чтобы смирить тебя, чтобы испытать тебя и узнать, что в сердце твоём, будешь ли хранить заповеди Его, или нет».

— Сорок лет, Эрик. Сорок. — Хаггард буравил его взглядом. — И нам понадобилось не меньше, чтобы обрести веру и почву под ногами. Мятеж уничтожил почти все запасы оружия, а без него наши шансы наверху равнялись нулю. Но есть и другие арсеналы, и есть туннели, по которым можно до них добраться. Самый главный был в Форт-Сьерре. Но твой отец, пользуясь моим доверием, успел его заблокировать.

— И я его открыл, — пробормотал Пустоброд. — Отцовской карточкой. Точнее, не я, а Сэмми. Так?

— Именно, — подтвердил старик. — Перед Войной персонал стянули сюда — много чего нужно было сделать, а рук не хватало. Должны были вернуться, но потом люди принялись сходить с ума, и мне потребовался каждый наличный боец. Позже я планировал использовать базу как опорный пункт в Мексике, но твой отец не дал этого сделать. Мы теряли людей, от его команды остались крохи. И он выпросил — и получил — такие права доступа, о которых раньше и мечтать не мог. Он заблокировал все туннели, активировал охранные контуры. Прорваться куда-либо стало невозможным без огромных потерь. Уже потом, сильно позже, мои техники доложили, что он привязал разблокировку к своей карточке и некоему паролю. Но где их искать, мы понятия не имели, пока ты не вышел к Форт-Сьерре и пазл не сложился. Господь благоволил нам.

— Коннор довёз нас до Сан-Диего через туннель?

Кивок.

— И много у вас таких… проходов?

Молчание.

— А Джеремайя? Это ты привёл его на юг?

Снова — да.

— Зачем? — тихо спросил Пустоброд. — Для чего всё это было?

— Для того, чтобы испытать тебя, — строго ответил Хаггард. — Чтобы посмотреть, готов ли ты сражаться за добро даже против названого брата. И потом, убей я Джеремайю — Койоты бы не усвоили урок. А ты победил его сам, без моей помощи. Он, понятно, сжульничал — снайпер, стены, удобная нора: трусом был, трусом и остался, иначе не умел. Но ты всё равно его одолел, потеряв почти всё. Тем вернее теперь Койоты пойдут за тобой. А огонь с неба, не давший им выполнить последний приказ, они запомнят надолго. Слава Богу, после разблокировки Форт-Сьерры ударных дронов у нас в достатке.

— Это ты заставил Джеремайю уверовать? Проповедник — это ведь ты?

— «Заставил» — плохое слово, — поморщился старик. — Скорее, привёл. Это не трудно, когда веришь сам. Твоему брату всю жизнь не хватало двух вещей — отца и смысла. Я дал и то, и другое: стал ему отцом, привёл к Богу, когда он больше всего в нём нуждался. А главное — убедил, что он избранный. Что всё было не зря, что ему-то и уготовано царство. Ну а где вера не держала — держал страх. У каждого есть то, что он прячет даже от себя. У Джеремайи это осталось в Техасе. Когда всё посыпалось, когда перед ним замаячила смерть, он струсил и сбежал, бросив своих. Сэмми вынес его из той мясорубки. Но не только его — ещё запись. Запись того, как Джеремайя соглашался на всё, лишь бы его спасли. С таким поводком, Эрик, человек сделает что угодно. И уверует, и на брата пойдёт.

— А победи он? Стал бы Президентом?

— Президентом делаю не я, а народ. Это во-первых. А во-вторых, победить ему было не суждено. Он свой выбор сделал.

— И всё же?

— Джеремайя никогда и никем бы не стал, — отчеканил Хаггард. — Господь затмил ему разум, но явил тебя. Решился бы ты пойти против брата? Поставить всё на кон, не имея надежды? В Форт-Сьерре у тебя была карточка. А здесь ты мог уповать только на себя. На себя да на Бога, если ты в него веришь. В этом и была суть. А проиграй ты… что ж. Искал бы другого. Но я знал, что ты не проиграешь.

Пустоброд помотал головой.

— Ты устроил всё это, чтобы я возглавил Койотов?

— Я устроил это, Эрик Морган, чтобы ты возглавил страну.

— Ч… Что?

Пустоброд не поверил ушам. Он чего угодно ждал: пытки, казни, вербовки. Но только не такого.

— Это шутка, господин Президент?

— Я не Президент, я всего лишь исполняю обязанности, — покачал головой Хаггард. — Сорок с лишним лет уже как. Наверху я был всего пару раз, последний — когда пытался образумить Джеремайю после его поражения в Техасе. Власть мне не нужна, сынок, я достаточно правил. Мне нужен человек, который выведет Бункеры на поверхность и возродит Континентальные Штаты. И нет, Эрик, мне совсем не до шуток. Поверь хотя бы этому.

— А выборы? Сенат, Конгресс? Конституция?

— Организуешь сам, с нашей, конечно, помощью. Всё, что наше, будет твоим. Если согласишься.

— Прямо вот всё?

— Всё, — отчеканил Хаггард. — Ты станешь Президентом и поведёшь за собой людей.

— А ты… Вы?

— А я закончу кое-какие дела и уйду на пенсию. — Старик устало улыбнулся. — Может быть, куплю себе домик у моря. Я всегда мечтал жить у моря.

— Как просто, — процедил Пустоброд. — А отца мне, что? Забыть?

— Нельзя забывать отца, — строго ответил Хаггард, — ни земного, ни небесного. Я не прошу, чтобы ты меня простил, и грех мой велик. Но дело не во мне, сынок. Неужели ты не понимаешь? Ты смеёшься над «подделкой»? И правильно, могу понять. Но разве твои Штаты не были такой же подделкой? Так в чём же отличие?

— В том, что я не сидел в комфорте, когда мир горел!

— Комфорт… — Взгляд Хаггарда потяжелел. — Я сижу под горой пятьдесят лет, я состарился тут и свихнулся бы, если бы не вера. Ты не представляешь, каково это — видеть этот кабинет каждый день на протяжении десятилетий. Одни и те же комнаты, одни и те же коридоры. Люди сходили с ума у меня на глазах. Вешались, спивались, разбивали головы о стену. Комфорт… Железной рукой я навёл здесь порядок. Только я, да Сэмми с горсткой ребят. Знаешь, как они себя зовут? «Погребённые». Это мой заместитель так сказал, перед тем, как повеситься. Мы, мол, погребены тут навсегда. И вот тогда-то я понял, что старым кадрам веры нет. И принялся искать — толковых ребят, подростков с устойчивой психикой. И нашёл, и выпестовал, полагаясь на них во всём. Они искали заговорщиков, желавших спалить тут всё, лишь бы вырваться наверх. И находили, а я подписывал приговоры. Друзьям своим подписывал, коллегам, а в последний раз — жене. Жене, Эрик! Которая яд мне в тарелку подсыпать собиралась, чтобы её любовник потом всё возглавил. Я несу этот крест уже без малого полвека. Так что рассказывай про комфорт кому-нибудь другому.

Он откинулся на спинку и замолчал. Пустоброд переваривал услышанное.

— Почему я? Почему не ты, не Сэмми?

— Потому что мы — дети Бункера, и этим всё сказано. А ты — другое дело. Пожил и здесь, и там, и, что бы ни говорил, ценишь ту, прежнюю Америку. А ещё потому, что ты лидер, хоть себе в этом никогда не признаешься. Но главное, Эрик, — за тобой пойдут Койоты. Ты Кросс, брат Джеремайи, законный наследник, а не чужак, спустившийся с горы. Меня они на первом суку вздёрнут, а Сэмми следом. А за тобой — хоть в огонь, особенно теперь, когда ты одолел их вожака. А Койоты — это сила. Сотни стволов, дисциплина, даже после поражения в Техасе. Готовый костяк армии. С них всё и начнётся.

— Мне надо подумать.

— Думай, — обронил старик. — У тебя пять минут.

— Нужно больше…

— Не нужно. Ответ ты уже знаешь. Но да будет слово ваше: «да, да»; «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого.

Он демонстративно посмотрел на часы и замолчал. А Пустоброд задумался, как, наверное, никогда в жизни не задумывался.

Злость ушла. Не вся — затаилась под рёбрами, тлела угольком. Но решала теперь не она. Он думал Сатану встретить — рога, копыта, серу, — а встретил усталого старика с мешками под глазами.

А самое поганое — внутри что-то отзывалось. На «возродишь страну», на «поведёшь людей», на «всё наше — твоё». Тянулось, как пёс на свист. Он ведь это и делал: лепил Штаты из глины и дерьма, шил флаг, вколачивал мечту в чужие головы. А тут — бери готовое. Туннели, арсеналы, шрайки, люди. Делай что хотел, только по-настоящему, в полную силу.

Хотел ведь? Хотел. Вот в чём ужас. Не в угол загнали — поманили. И он повёлся.

— Вы же меня отсюда не выпустите, если откажусь. Верно?

Молчание. Хаггард смотрел сквозь него, куда-то в стену. Время уходило.

А Дамба? Мелисса? Откажись он — и сдохнет под горой, безымянный, и никто не узнает. А они останутся одни в Пустоши, на потеху картелю да кому попало. Согласись — и за спиной вся сила Бункеров. Прикрыть сможет. Защитить. Жизнь нормальную людям дать.

А отец? Это что же получается? Патрик Морган поднял мятеж, чтобы вырваться отсюда. И сгорел за это в прах, в пепел. А он теперь руку убийце протянет? Хорош сынок. Достойная память.

Но он бы понял. Ведь так? Ради страны. Ради Мелиссы. Ради того, чтоб люди зажили по-человечески.

Или просто врёт он себе? Сказку красивую придумывает, чтобы совесть успокоить?

— Минута, — спокойно сообщил Хаггард. — У тебя осталась минута.

Пустоброд закрыл глаза. И вспомнился почему-то Джеймс. Лежит на спине, мёртвое лицо смотрит в небо. За что он погиб? Зачем жизнь командиру спасал? Чтобы командир валялся в Бункере с простреленной башкой? Или изменил хоть что-то в этой проклятой, не раз уже обманувшей жизни?

И всё же ложь. Враньё. Самоуспокоение. Не погиб бы Джеймс, не приди на юг Джеремайя. И другие бы не погибли — в Дульсуре, Текате, Дирхорне. Игры, всё игры. А он наигрался — до тошноты, до чёртиков. Хватит с него.

Хватит!

Пустоброд медленно вдохнул. Выдохнул. И встал, чувствуя, как затылок жжёт взгляд Сэмми.

— А не пойти бы вам, господин Президент. Другого преемника поищите. А я отца не предам, понятно?

Он повернулся к Сэмми, смерил его взглядом.

— Что уставился? Веди, давай. В последний путь.

Тот на мгновение растерялся, метнул на Хаггарда взгляд. Старик равнодушно пожал плечами. Так — значит так.

— Пошли. На выход.

Пустоброд обречённо шагнул вперёд. Всё. На этот раз точно всё. Он уже почти дошёл, потянулся к дверной ручке, когда услышал за спиной:

— Zapolyarie.

— Что?

— Подводный крейсер «Заполярье», — повторил Хаггард. — Бортовой номер 469. Помнишь?

— Допустим.

По лицу Хаггарда скользнула тень. Он достал из ящика стола какую-то папку и смартфон в прочном корпусе, похожий на тот, что был у отца.

— Послушай вот это.

Он провёл по экрану. Из динамика смартфона раздались хрипы, а затем — чьи-то голоса на незнакомом языке.

— Я не понимаю…

— Конечно, не понимаешь. Потому что это русский.

— Русский?

— Это запись радиоэфира, — пояснил Хаггард. — Коротковолнового. Спутников у нас давно нет: те, что не уничтожены, за полвека сами осыпались, так что слушали по старинке. Сигналы мы ловили давно, но без шифров ничего не разберёшь. А благодаря устроенному Джеремайей бардаку Сэмми сумел вынести с подводной лодки шифромашины с ключами. И всё стало ясно.

Пустоброд как стоял — так и обмер.

— Евразы?

— Они самые. Живут и здравствуют, как видишь. Ударили по ним больно, но в каменный век сволочей не вбомбили. И чем они сейчас занимаются, что планируют — одному Богу известно.

— Я…

Старик постучал указательным пальцем по папке.

— А в Тихуане вы столкнулись с остатками проекта «Эвергрин». Вечная жизнь для армии, «чёрная» программа, о которой даже я ничего не знал, пока не поднял архивы. Вам очень повезло, что центральный компьютер базы перешёл в режим охраны, а не вербовки. Иначе эти солдатики пошли бы на города за свежим мясом и через пару лет в округе не осталось бы ничего живого. Мы ударили по ним с дрона, надеюсь, этого хватит. Но даже если хватит, знаешь, сколько ещё по Америке такого дерьма? Форт-Детрик, полигон Дагвэй, Плам-Айленд — там болезни. Хранилища со штаммами, которые кроили под заказ: один разбитый флакон — и полконтинента подыхает в язвах. Ливермор, Лос-Аламос — боеголовки, которые давно никто не считал. А есть и такое, к чему я, при всех моих допусках, и подойти не мог. Объект S-4 в Зоне 51. Эта контора и до Войны-то Президенту толком не подчинялась — отчитывалась сама перед собой да перед теми, кого теперь и не спросишь. Что они туда стащили, какие тайны там под замком — я не знаю, сынок. И, скажу честно, знать боюсь. А ещё Райт-Паттерсон, Пентагон с его бункерами, Шайенн, Маунт-Уэзер, Рэйвен Рок — всего и не перечесть. Полвека оно тлеет, ржавеет и ждёт невесть в чьих руках. И без приказа, без центральной власти рано или поздно вырвется на поверхность. И тогда уже дроном не отделаешься, только армией. Но это не твоя проблема, верно? Тебе главное — ручки не замарать.

Последнее он произнёс холодно и презрительно.

— Отца предавать не хочешь? А страну, значит, можно? Настоящую, а не то фуфло, которым ты всем голову морочил. Впрочем, ты не Президент и никогда им не будешь. Потому что боишься, потому что решать не желаешь и пачкаться. А знаешь, что я сделаю? Я тебя отпущу на все четыре стороны. Живи, как можешь и где можешь. Пока живётся, пока не вышел наружу штамм чумы, или очередной эвергрин, или просто все не одичали и не вымерли. А может, евразы придут. Почему бы и нет? Но если повезёт, на твой век хватит. Подохнешь в неведении, жалкий и старый. В крысиной норе. Размышляя напоследок о том, что могло бы быть.

— Фуфло, говоришь, — глухо проговорил Пустоброд. — Мы дрались. Пахали. Каждый божий день. Против банд, против жары, против всех шансов разом. И ты нас — фуфлом? Да что ты понимаешь?

Хаггард медленно поднял на него глаза. И впервые за весь разговор в них мелькнуло живое и злое.

— Это я дрался, щенок, — тихо сказал он. — Все эти годы, без роздыху. Это у меня руки по локоть в крови — друзей, соратников, жены родной. Но я спас Бункеры. Тысячи душ уберёг от тьмы. Пока ты в бирюльки играл и таблички малевал. «Департамент шерифа». — Он скривился. — Когда, сидя вот тут, голоса слышишь и стены на тебя падают. А ты работаешь, всё равно, каждый день от зари до зари. Когда все против тебя и мир против тебя, а ты упираешься, ищешь, идёшь вперёд. Потому что не можешь отступить, потому что всё от тебя зависит. Вот это — борьба. А ты — просто сопляк.

Он умолк. Лицо снова застыло, разгладилось.

— Ты, помнится, людей от картеля спасти хотел? У Аламо Бонито? Да не смог, куда тебе. А знаешь, сколько таких по всей стране? Уведи его с глаз моих, — махнул он Сэмми. — И верни туда, где взял. Если не будет болтать — не трогать. Всего доброго, генерал Кросс. Приятно было познакомиться.

Убрав папку и телефон, Хаггард извлёк из ящика стола какую-то бумажку и принялся её изучать.

Сэмми тронул его за плечо — пошли, мол. Но Пустоброд не двинулся.

Уйти. Просто уйти — дверь вон, в двух шагах. За ней свобода. Живи как знаешь, где знаешь. Гордо, по-своему. Отца не предал, руки палачу не пожал. Красиво ведь: чистеньким остаться.

Только за той красотой — что? Дамба, которую сожрут, едва он отвернётся. Пацан с матерью в цепях, которых в одиночку не спасти, сколько ни пытайся. А ещё тихуанские твари, чума в склянках, евразы за океаном. Всё, чем старик его пугал, — а ведь не врал, гадина. Оно там, наверху, ждёт. Уйдёшь гордым — и сдохнешь в норе. А следом — и все остальные.

Отец служил стране. Не Хаггарду — стране. И если бросить её сейчас, спасая свою совесть, — вот оно, настоящее предательство. А никакое не геройство.

Да и — чего уж там — хотелось. До зуда хотелось взять и сделать. В полную силу, по-настоящему. Знал ведь, паскуда, куда бить. Хорошо знал.

— Ты ещё тут? — Оторвавшись от бумажки, Хаггард поднял брови. — Аудиенция закончена. Или ты что-то сказать собирался? Так говори, я слушаю. Ну?

— Я согласен.

— Что? Не слышу.

— Я согласен, — громче повторил Пустоброд. — Я буду Президентом. Поведу за собой людей. Но у меня условие: никаких больше игр, как с Джеремайей.

— Никаких игр не будет, — кивнул старик. — Игры кончились. Пятьдесят лет назад.

— И ещё. Верни карточку. Которую у меня забрали.

Хаггард молча порылся в столе и протянул Пустоброду карточку. Ту самую. Отцовскую.

С обтрёпанным уголком.

Глава 21

Глава 21 — Без остатка

— Я сделаю всё, что ты скажешь. Только дай мне уйти.

Голос Джеремайи звучал глухо и непривычно. Испуганно звучал. Оказывается, даже безбашенный братец мог бояться. Когда просчитался и на кону оказалась собственная шкура.

— А как же твои люди?

А это уже Сэмми, старый добрый Сэмми. Хотя не старый и вовсе не добрый. «Семёрка», «Севен» — его номер по документам. Отсюда и «Сэмми». Ставшее сначала вторым, а затем и настоящим именем.

— Да плевать на них, чёрт бы их побрал! Они сами виноваты, что дали себя окружить. Выведи меня. Прошу. Чего ты хочешь? Денег?

Молчание.

— Деньги мне не нужны. Я спасу тебя. Выведу. Но отныне ты делаешь ровно то, что тебе скажут.

— Хорошо. Согласен. Обещаю.

— Обещать не надо. Ты уже обещал. Если сглупишь, этот разговор утечёт к твоим и тебя порежут на лоскуты. И ещё: с тобой хотят поговорить.

— Кто?

— Мой босс. Можешь звать его «Проповедник».

Запись оборвалась.

Пустоброд взял в руки смартфон. Провёл пальцем по экрану, перематывая разговор на начало.

— Я сделаю всё, что ты скажешь. Только дай мне уйти.

Он ткнул в экран. Смартфон послушно замолчал.

Пустоброд покрутил его в руках, провёл по ребристому, маскировочной окраски чехлу. Армейский, защищённый — от всего на свете. Такой же, как у Хаггарда.

Такой же, как там.

Теперь это казалось сном. Мороком. Наваждением. Но смартфон — смартфон настоящий. И карточка отцовская настоящая, и Бункер, и полёт на шрайке. А ещё — штаб: его, родной, отнятый Гасом и Карлосом и вновь отвоёванный. Откуда тогда, если — сон?

Палец сам пополз по экрану. Была и вторая запись — он слушал её уже не раз и всё равно ткнул снова. Как языком в больной зуб.

Шорох. Потрескивание. Потом голос — ровный, негромкий. Старческий.

— Ну здравствуй. Намучился? Ничего. Теперь ты в безопасности.

И брат. Хриплый, загнанный, сам на себя не похожий:

— Кто ты такой? Чего тебе надо?

— Я тот, кто тебя спас. А надо мне малость — поговорить. Сядь, сынок. В ногах правды нет.

— Я тебе не сынок.

— Нет? — Тихий смешок. — А чей же тогда? Отец тебя не любил. И ничего не оставил — только брату твоему. Да и тот бросил тебя в самый трудный момент, сбежал. А я пришёл. Я один и пришёл.

— И твои люди. Одного мы взяли.

— Взяли, — легко согласился Хаггард. — А он застрелился, положив пятерых твоих лучших бойцов. Думаешь, он такой один? Думаешь, я не смогу прислать ещё?

Долгая тишина. Шорохи, словно Джеремайя нервно ёрзает.

— В Техасе всё пошло прахом, я знаю. Эйрфилд, Переправа… Сколько ты там оставил людей? А сам?

— Чего ты хочешь? — Уже тихо. Уже надломленно.

— Я же сказал. Поговорить. Ты считаешь себя трусом, Джеремайя. Неудачником, бросившим своих. А я скажу иначе. Из всех, кто горел в техасском пекле, уцелел ты один. Думаешь, случай? Нет. Тебя выбрали. Тебе уготовано большее — куда большее, чем эта возня в песках.

— Большее…

— Царство, сынок. Целая страна. И я тебе её дам. Потому что вижу в тебе то, чего не разглядел никто. Ни отец, ни брат. Только слушайся. Только верь.

— Что я должен делать?

— Молиться. И подчиняться. Но если не можешь молиться, то подчиняться надо обязательно.

Запись снова оборвалась. Но были и другие. После первой встречи Хаггард прилетал к брату ещё три раза. Говорил. Убеждал. Где надо — ломал, затягивая всё туже удавку. Хорош старик, хорош. Нашарил трещину — и вклинился в неё, как нож в масло. А потом поводок накинул, да так ловко, что братец ещё и спасибо сказал. В ножки поклонился. И чуть ли не уверовал.

А его? Его тоже так обработали? Поманили президентством, дали то, о чём так долго мечтал?

Пустоброд мысль отогнал. Неправильно так. Каждый получил по заслугам. И брат, и он, и даже Дональд.

Дональд, правая рука Джеремайи. Первый, кого он встретил, когда, перехватив в Бункере пару часов сна, настоял, чтобы его вернули обратно. Хаггард спорить не стал, лишь глянул уважительно и вызвал Сэмми. Через полчаса Пустоброд был в воздухе. Ещё через час шрайк садился прямо посреди Потреро.

К машине отовсюду сбегались Койоты. Обалдевшие, кто в чём, пригибающиеся от ветра и гула винтов. Самых рьяных, ушедших тогда к Дамбе, пожгло ударами — одни воронки в холмах остались. Ферму Бо тоже снесло, да и чёрт с ней, с фермой. Не дожидаясь посадки, Пустоброд рванул дверь и выскочил. Следом из шрайка высыпали Погребённые — Сэмми с десятком бойцов. К толпе пока не лезли, встали у машины.

— Здравствуй, Дональд.

Тот кивнул, не подавая виду, что боится. Командир, сразу видно. Стержень. Волчара.

— Где Джеремайя?

— Его больше нет. — Надсаживая горло, Пустоброд пытался переорать затихающие винты. — Я убил его, в честном бою. И похоронил — там же, у больницы. Я сражался по правилам, а он — притащил снайпера. И всё равно проиграл. Оставив всё мне.

— Нам он ничего не говорил, — помотал головой Дональд. — Сказал, что вернётся. А если нет, то дальше мы сами. И я принимаю командование.

— Вполне в его духе, — осклабился Пустоброд. — Но нет, командование ты не примешь.

— Проблемы?

Погребённые во главе с Сэмми подбежали и встали полукругом. Глаза сосредоточенные, спокойные. Глаза настоящих бойцов, что не боятся убивать и умирать.

Койоты загудели, вскинули оружие. Дональд тоже положил руку на кобуру.

— Нас всё равно больше.

— Как и тех, кто ушёл к Дамбе, — отрезал Пустоброд. — Будем играть в войнушку? Или вспомним про общее дело?

— Какое ещё дело? Что это за клоуны?

Вместо ответа Пустоброд шагнул к Дональду и, отодрав с формы патч с флагом, налепил тому на плечо.

— Свобода. Союз. Справедливость, — гаркнул он. — То, чему служил генерал Кросс и те из вас, кто ещё помнит Америку. Настало время вернуться к корням, парни. Вы не рейдеры, вы — солдаты Континентальной Армии Федеративных Штатов!

— Да пошёл ты…

— Тихо! — рявкнул Дональд. — Тихо, парни.

Он провёл рукой по патчу. Процедил:

— Вернуться к корням, говоришь? Гнить в Бункере под сбрендившим Хаггардом? Генерал вывел нас оттуда, потому что место человека наверху, а эта крыса угробила кучу людей, чтобы запереть всех под горой. Так что обратно мы не вернёмся, ни за какие коврижки. Так ему и передай.

— Хаггард сожалеет, что так вышло, — проникновенно сказал Пустоброд. — Он послал меня, чтобы сказать, что отходит от дел. Будут выборы, всё по Конституции. Сначала нового Президента, а потом и Конгресса с Сенатом. Гнить в Бункере вы не хотите, понимаю. А гнить в Пустоши, среди руин страны, сильно лучше?

— А ты сможешь её возродить?

— Смогу. — Пустоброд буравил его взглядом. — Но не я один — мы все, вместе. Как новый исполняющий обязанности Президента я принимаю командование. А теперь назови мне своё полное имя и звание.

Дональд помрачнел, но не ответил. Пустоброд выпятил челюсть. Шагнул, подошёл вплотную. Смерил его взглядом. Прорычал:

— Полное имя и звание, солдат! Или, клянусь богом, ты ляжешь прямо здесь. И твои люди лягут рядом, любой, кто не подчинится. Ты не сброд, как некоторые, ты офицер и присягу давал. Или ты забыл? Или тебе, мать твою, напомнить?

— Ты не Президент!

— Ошибаешься. Президент, самый настоящий. Колдуэлл застрелился, а следом за ним вся верхушка. Хаггард получил власть согласно протоколу о преемственности, нравится тебе это или нет. И он передал её мне. Тебе показать письменное распоряжение?

— Кто тебя выбирал? — взъярился Холлис. — Хаггарда — кто выбирал?

— А ты хочешь, чтобы Президента всей страны выбирали в Бункере?

Побледневший Дональд сжал губы. Пустоброд нутром чуял, как он колеблется.

— Ты ненавидел Хаггарда. Может, за дело, не знаю. — Он сбавил тон. — Только посмотри, во что без страны и командира превратились Койоты. В банду. В рейдеров, в мародёров. Этого генерал хотел, когда вёл вас наверх? Хаггард уходит. А вот страна — остаётся. И у твоих людей есть шанс снова стать не сбродом, а армией. Первый и единственный за полвека. Ты служил с отцом, знаешь, что он бы этого хотел. Так неужели его подведёшь?

И Дональд не подвёл.

Услышав про отца, он вздрогнул. Глянул исподлобья, заиграл желваками. Потом выпрямился — медленно, словно тело вспоминало давно забытое. Свёл каблуки, вытянул руки по швам, вскинул подбородок. И враз куда-то делись и Пустошь, и грязь, и седые космы. Перед Пустобродом стоял теперь солдат.

— Полковник Дональд Уэйн Холлис, сэр. 101-я воздушно-десантная, «Кричащие орлы». Сэр!

И — глаза. Мимо они смотрели: сквозь Пустоброда, сквозь стену, сквозь полвека. Не его уже видел полковник. Плац видел. Строй. И генерала Кросса — мёртвого, но воскресшего.

— Вольно, полковник.

Дональд заложил руки за спину, отставил в сторону правую ногу.

— Вы позволите построить людей, сэр?

Пустоброд махнул рукой. Дональд повернулся к своим и заревел:

— Опустить оружие! Опустить, кому сказано!

Койоты замялись, загудели. Но стволы пошли вниз — один за другим.

— Построиться, мать вашу! — продолжал яриться Дональд. — Как стоите перед Главнокомандующим?!

А в глазах мелькает надежда. На новое, которое старое, и потому — очень манящее. Флаг мелькает. Страна. Та, что у всех в сердце осталась, даже у тех, кто никогда её не видел.

Койоты построились: кривовато, плоховато. Дональд увидел это, рассвирепел ещё пуще. Промчался вдоль строя ураганом, раздавая затрещины и подзатыльники. Даже Сэмми — и тот смотрел уважительно. Джекпот, что говорить. О лучшем командире нечего и мечтать.

Когда строй наконец выровнялся, Пустоброд подошёл к Холлису вплотную. Оглядел — седого, прямого, злого. Настоящего.

— Полковник.

— Сэр! — Холлис снова вытянулся в струнку.

— Армию поднимать с нуля. Этот сброд — твой костяк. Сделаешь из него солдат?

— Так точно, сэр. Сделаю.

— Тогда полковника мне мало. — Пустоброд выдержал паузу. — Властью исполняющего обязанности Президента произвожу тебя в бригадные генералы. Поднимайте армию, генерал Холлис. И будьте готовы защищать страну и Конституцию.

И вот тут полкана проняло. Не сразу. Сперва он будто не понял — стоял, моргал, подвох выискивал. А когда понял, что подвоха нет, что всё всерьёз… Дрогнул полковник, дёрнулся кадык. Глаза налились вдруг влагой. Он сморгнул, стиснул зубы, не давая воли. Но Пустоброд видел. Всё видел. И тоже, если честно, едва сдерживался.

— Генерал, — хрипло выговорил Холлис. Будто на вкус пробовал. — Генерал…

— Служи Америке, генерал, — негромко сказал Пустоброд. — Как служил ей он.

Дональд козырнул.

— Есть служить стране. Сэр!

***

На Дамбу он пришёл сам. Без шрайка, без коня и без охраны, только Сэмми взял, да и то потому, что тот настоял.

— Моя задача — вас сопровождать, везде, всегда и в любой ситуации. Не обижайтесь, сэр, но слишком много поставлено на карту, чтобы вами рисковать.

Настоял и настоял, чёрт с ним. Видит бог, не о том Пустоброд думал, когда со склона спускался. О стране думал, о себе, о будущем. А ещё — о Мелиссе. И о Джеймсе с ребятами, так и не вернувшихся из Текате.

Поселение встретило буднично. Те же хибары, козы, та же очередь из лужи. Люди смотрели приветливо, кто-то кивнул, кто-то даже улыбнулся. А потом из-за угла вылетела Мария и кинулась Пустоброду наперерез.

Сэмми среагировал моментально: рванулся вперёд, как хорошо дрессированный пёс. Автомат уже в руках, предохранитель снят. Машина, мать его, смерти.

— Назад! — гаркнул Пустоброд. — Отставить!

Сэмми нехотя отступил. Весь удар Пустоброд принял на себя.

— Где мой муж? Где мой муж?!

Рыдая, она барабанила его кулаками по груди. А он молчал, даже не пытаясь защищаться. Просто стоял и ждал, когда кончатся силы. А кончились они быстро. Они всегда в горе быстро кончаются.

Издав полный тоски всхлип, Мария рухнула на колени. Закрыла лицо руками. Зарыдала, заголосила.

— Мария…

— Будь ты проклят! Ненавижу!

— Послушай… — Пустоброд опустился на корточки, взял несчастную за руку.

Мария руку вырвала, но Пустоброд снова её взял: бережно, двумя ладонями, словно птичку больную. Погладил.

— Грош, конечно, моим словам цена, но хочу, чтобы ты знала — я тебя понимаю.

Снова рыдания. Всхлипы. Пустоброд решился: взял её за плечи, поставил аккуратно на ноги. Прижал.

— Прости, если можешь. Прости.

Он нерешительно, осторожно погладил её по спине.

— Отвести тебя домой?

— Пошёл к чёрту.

Мария отстранилась. Глянула — зло и с отчаянием.

— Это всё из-за тебя.

— Из-за меня, — эхом отозвался Пустоброд. — Всё из-за меня. Моя ответственность, и мне с этим жить. Хочешь — убей меня. Хочешь?

Он вытащил кольт, протянул его женщине. Сэмми напрягся, но Пустоброд сделал знак: не лезь.

— Убери, — глухо сказала Мария. — Я не убийца, слышишь?

— Кто-то должен быть убийцей. Понимаешь? Должен. Не прикончи я Джеремайю, он убил бы тебя и твою дочь. Но ценой вашей жизни стала жизнь Джеймса. Такие правила. Такая цена.

— Должен быть другой путь.

— Его нет. — Пустоброд снова привлёк её к себе и крепко обнял. — И никогда не было. Просто не существует.

Мария всхлипнула, но сопротивляться в этот раз не стала. Обмякла вся, повисла, словно стержень из неё вынули.

— Что теперь с нами будет…

— Я позабочусь о вас, — твёрдо сказал Пустоброд. И повторил уже громче, видя, что вокруг собирается народ: — Я позабочусь обо всех. Старая Америка вернулась, слышите? Вернулась навсегда. Мы начнём отстраиваться. Работать. Пахать! И вернёмся к нормальной жизни, пусть не сразу, но вернёмся.

— А что с парнями? — спросил кто-то.

Хотя нет, не кто-то. Джонни это спросил, бригадир его бывший. Его и Мартина. Тоже пришёл.

— Капитан Джеймс Аллен Рид. Рядовой Флинт Эрл Бойд. Рядовой Мартин Хью Кэллахан. Рядовой Джимми Ли Доусон. — Пустоброд зачитывал имена, как на плацу. — Все они пали смертью храбрых, сражаясь за нашу страну против бандитов, в числе которых был мой брат Джеремайя Кросс. Америка не забудет своих сыновей и не оставит их семьи. Но лучшая память им — не камень над могилой, а живая страна, за которую они дрались. Через месяц, четвёртого июля, в День независимости, мы проведём выборы нового Президента — свободные, по Конституции. Голосовать или избираться сможет любой, нужно только заранее об этом сообщить. И если мы это сделаем, то докажем, что кровь наших парней пролилась не зря.

Мария так и висела у него на руках. Пустоброд мягко отстранился, обернулся к Сэмми:

— Отведи её домой. Головой отвечаешь.

— Не могу, сэр…

— Здесь все свои и никто меня не тронет, — отрезал Пустоброд. — Мария, я приду чуть позже, только с людьми поговорю. Обещаю.

В этот раз Сэмми спорить не стал. Перекинул автомат, взял женщину под руку, повёл, что-то участливо говоря. Профессионал, ничего не скажешь. Надо убить — убьёт. Надо быть другом — будет.

Народ гудел, задавал вопросы: про выборы, про Койотов, про огонь с неба и взрывы. Пустоброд отвечал: старательно, внятно. И про Бункер рассказал, и про Хаггарда. Которого, хоть и не простил, но начал понимать. Потому что, если честно, сам теперь не знал, как бы поступил тогда на его месте.

Про бункерных, конечно, народу не понравилось. Пришлось объяснить, что там и как. А особо непонятливым напомнить, как карателей Джеремайи на полпути к Дамбе накрыло с воздуха. О том, что Джеремайю привёл на юг Хаггард, Пустоброд, само собой, упоминать не стал.

Мелисса пришла чуть позже. Протиснулась через толпу рыжей искоркой. Встала рядом.

Он немного растерялся. Думал, опять начнёт его при всех костерить, но девчонка и не думала, только смотрела странно: задумчиво и немного грустно.

— Ты вернулся… — Она прищурилась, всматриваясь в нашивку у него на груди: «Кросс».

Нашивку сделали в Бункере. Чёрным по оливковому, заглавными буквами. Тряпица на липучке, мелочь, а он, чего греха таить, гордился ею втайне. Потому что перевелась давно в Пустоши форма Континентальной армии. Сразу после Войны, конечно, много её было. Но то давно, не в счёт. С тех пор только у Койотов что-то сохранилось, и то застиранное да сто раз заштопанное, как на Дональде.

— Я тоже рад тебя видеть.

Мелисса покивала, приобняла себя за плечи. И вдруг спросила, прямо и в лоб:

— Зачем ты пришёл?

— Я, по-моему, всё уже объяснил, — нахмурился Пустоброд. — Старая Америка возвращается, будут выборы. Ты разве не слушала?

— Старая Америка мертва. Она убила себя и весь мир.

Вот ведь заноза в… седалище. И опять — при всех!

Он почувствовал прилив злости. Ну уж нет, не в этот раз. В этот раз он будет спокоен, как чёртов удав.

— Америку убили евразы. Или тебе напомнить, как всё было?

— Да, — тихо ответила Мелисса. — Только я одного не пойму: зачем? Просто так, с бухты-барахты? От зависти?

Народ неодобрительно загудел, отхлынул. Послышалась пара возгласов, явно не для дамских ушей. Пустоброд вскинул ладонь, чтобы замолчали. Рыкнул:

— А ну, попридержали языки!

Народ стих. Пустоброд снова обратился к Мелиссе:

— Ты хочешь сказать, что это мы виноваты? Что это мы били по своим городам боеголовками? Я правильно тебя понял?

— Неправильно, — упрямо покачала головой рыжая. — У всего есть причины и следствия. Рэй рассказывал про Вьетнам, там тоже боролись с красной заразой. А потом ветераны от стыда выкидывали медали в мусорку, при всех, напоказ.

— И что?

— А то. Про Вьетнам тоже сначала говорили, будто они первые начали. А мы про евразов что вообще знаем?

— С ума сошла, — ахнул кто-то.

А Пустоброд леденящим тоном осведомился:

— Что тебе ещё Рэй рассказывал?

— Да какая разница. — Она мотнула головой. — Всегда ведь одно и то же: когда внутри плохо, врага ищут снаружи.

— То есть ты за них? За красных? — вкрадчиво поинтересовался Пустоброд. — Защищаешь тех, кто страну нашу сжёг?

— Я не защищаю…

— Защищаешь, ещё как. И Рэй твой красным был, теперь уж ясно. Хоть и говорил, что патриот.

— Не смей, — вскинулась девушка. — Не смей, ясно?

— Если ходит как утка и крякает как утка, то утка оно и есть. — Пустоброд пожал плечами. — Разве не так? Разве не так, парни? А ты и сейчас пытаешься палки в колёса вставлять. Именно так красные бы и поступили. Но в Америке есть место всем, даже ненавистникам. Поэтому живи спокойно. Никто тебя не тронет.

Триумф. Полный и тотальный. Но Мелисса не сдавалась.

— Евразы не просто так появились. — Она с отчаянием озиралась. — Плохо у них было, как у нас с этим Гасом. Только мы терпели, а они не стали. Разве я не права? И кто сказал, что это не повторится? Что не придут новые красные? Если будет старая Америка, появятся и они! Неужели вы не понимаете?

Ей ответили гробовым молчанием. Кто-то презрительно сплюнул, сунув руки в карманы.

— Наговорилась? — Пустоброд смотрел устало. — А теперь иди домой. Тебя никто не держит.

Рыжая обвела глазами толпу — чужую, насупленную. Развернулась и пошла. Люди расступались, как перед зачумлённой.

Мелисса ушла не одна — часть Дамбы ушла вслед за ней. Иветт, Рауль, Терри, Джонни, ещё с дюжину человек — все встали на её сторону. От Джонни Пустоброд меньше всего ожидал. Иветт — понятно, та вечно возле рыжей болталась. Терри — тот просто дурачок, Иветт всегда в рот заглядывал. А вот Джонни казался своим, своим в доску. И всё равно не остался. Ушёл. Ну как «ушёл» — скорее в душе отгородился, как и остальные. Не участвовал.

А Мария вот не ушла. Хотела, наверняка, да и с Мелиссой они подруги. Но осталась: не до бунтов ей сейчас. Страшно вдовой с дочерью посреди Пустоши остаться. Только работой и спасалась. Ну и Пустоброд, само собой, помогал.

Пенсию он назначил, матерям и жёнам своих товарищей. Ветеранскую. Солидную — тридцать долларов в месяц. И вообще пенсии ввёл — поменьше, правда, — для всех немощных, что в Дульсуре, что в Дирхорне с Кампо и окрестностями. Мария поначалу брать не хотела, но Пустоброд настоял. Уломал. Он вообще поначалу частенько к ней заглядывал. Ремонт организовал: деньги деньгами, а мужскую помощь никто не отменял. Потом заглядывал реже: дела. Но всё равно опекал, через Сэмми или других. Помнил. Не забывал. Не такой он человек, чтобы забыть.

И друзей перезахоронил как подобает — перенёс из наспех вырытой ямы в Потреро, на новообразованное ветеранское кладбище. Джеремайю тоже, но не там — в стороне, у холмов. Поставил скромный крест, без имени и фамилии. Иначе нельзя, иначе изгадят в два счёта. И попрощался с братом ещё раз: ночью, когда никто не видел.

А потом он с головой погрузился в работу, точнее, в подготовку к выборам. В каждом городке, в каждом поселении пришлось организовывать агитацию. Пустоброд мотался по Пустоши, словно черти за ним гнались. Язык на плече, как себя звать уже не помнил. И поселения, каждый день новые. Хамул, Деэса, Уатай, Болдер Оукс. Коттонвуд, Морена. Крохотная Мансанита. Десятки, сотни, тысячи людей. Многие и про новые его Штаты не слыхивали, и старую Америку едва помнили. Оборванные, полуголодные, много опустившихся. И у всех в глазах — надежда. Особенно когда разворачивают и поднимают на древке настоящий континентальный флаг — из старых бункерных запасов.

Тринадцать полос, семь красных и шесть белых по числу первых колоний. В синем углу — три звезды, три ценности новой, прошедшей горнило Гражданской войны Америки: свобода, союз, справедливость. И над ними, полукругом в два ряда, двадцать три звёздочки помельче, по числу штатов, что первыми подписали новый Континентальный договор.

Везде одно и то же, и везде — как в первый раз. Флаг. Трибуна. Речь — о стране, о прошлом и будущем. И каждый раз он выкладывался без остатка, будто не в сотый раз говорил, а впервые. По-другому не умел — либо весь, либо никак. Срывал голос, выворачивал душу перед каждой толпой оборванцев: иначе не поверят, а поверить должны были все. Запись в граждане для всех желающих. Составление избирательных списков. Поиск кандидатов. Пустоброд конкуренции не боялся, агитировал как мог. Желающих не было. Пока выходило так, что он один.

Он втайне надеялся, что Мелисса составит ему конкуренцию. Хотя бы из вредности, чтобы доказать. Но Мелисса молчала и Пустоброда старательно игнорировала. Только шепталась о чём-то с людьми, без особого, впрочем, результата.

Это уязвляло. Раздражало. Унижало даже, если можно так выразиться. Нравилась ему рыжая, чего греха таить. Раньше, когда бродягой был, об этом и не думал. А теперь, когда будущее впереди замаячило, нахлынули мысли о покое, да о семье. Хаггард про домик у моря говорил. Ну да, а почему бы и не домик? Пустоброд же раньше у озера хотел. Ещё бы Мелиссу туда с парой ребятишек и большим, добродушным псом по кличке Спайк. Да, видать, не суждено. Не в этой жизни. Политика, будь она неладна. У всего есть своя цена.

Не всё шло гладко, куда там. Где-то народ озверел, да так, что сразу встречали стрельбой. Кто-то не хотел в новый Союз, предпочитая отсиживаться в вонючем привычном углу. А в основном, конечно, ненавидели бункерных. И приходилось объяснять, и доказывать, даже морды бить один на один, чтобы народ свои обиды забыл и под континентальное знамя встал. Потому что если Пустоброд смог понять, то эти уж точно смогут. Не время старое вспоминать, коли будущее на кону. Глаз тому вон, кто помянет.

Особенно запомнилась Мансанита. Вот уж где не ждал. После прибытия и торжественной речи из толпы выползла скрюченная бабка в лохмотьях и с клюкой. Прошамкала что-то, тряся давно не мытыми космами в диких украшениях из пустых жестяных банок и разбитых, невесть где взятых ёлочных игрушек. Пустоброд из шамканья ни черта не понял. Пришлось звать толмача из местных.

— Мэдлин говорит, тебе верить нельзя. И тем, что под землёй сидят, тоже.

Пустоброд попытался ввернуть привычное про страну, но толмач, парень лет двадцати, его оборвал.

— Душа у них грязная. Мэдлин духи сказали.

— Духи? — Пустоброд осклабился. — Духи твоей Мэдлин сказали? Эй, Сэмми, подойди-ка сюда.

Сэмми — он после случая со стрельбой Пустоброда только до ветру одного отпускал — нехотя подошёл. И замер, ласково оглядывая толпу.

— Грязная, говоришь, душа? — Пустоброд оглядел собравшихся и положил Сэмми руку на плечо. — Может, и грязная. Только вот что я вам про эту душу скажу.

Он помолчал, дав толпе притихнуть.

— Родился он внизу, под горой. Солнца не видел до взрослых лет — это вы себе вообще представляете? Пацаном ещё мать с отцом схоронил. А вокруг люди с ума сходили: вешались, спивались, башкой о стену. Он — держался. Не сбежал, не сломался, не пустил себе пулю в висок, как иные. Делал, что должно. Кровь проливал — и свою, и чужую — за страну, которой никто из вас и в глаза не видел. Внизу проливал. И здесь, наверху, в этой самой грязи. Вот вам его душа. Хотите — плюйте. А по мне, иной чистенький ему и в подмётки не годится.

Толпа примолкла. Кто отводил глаза, кто косился на Сэмми с опаской — и с новым каким-то, неуверенным уважением.

— Имел он право отступить? Ныть, сопли жевать? Имел, и побольше вашего. Пацан, ребёнок ещё. Кто с него спросит? Но — спросили. Потому что не с кого было больше. И он не сбежал, как многие. Взял автомат и стране служить пошёл. А ты мне про душу говорить будешь? Да я лучше с ним в аду, чем с тобой в раю. И мели дальше, рассказывай, какие мы все плохие.

Но бабка не унялась. Зашамкала, затрясла космами, выставила на Сэмми клюку. Толмач выслушал, наклонившись, и перевёл — нехотя, вполголоса:

— Мэдлин говорит: всё правда. И держался, и не бежал, и кровь лил. Всё так. — Парень сглотнул. — Только души у него всё одно нет. Отдал он её, тому-кто-под-горой. Дьяволу, говорит, служит. — Толмач помялся, глянул на Пустоброда исподлобья. — И ты. Ты тоже, говорит.

Тут стало совсем тихо. А потом Сэмми улыбнулся. Не зло и не весело — просто раздвинул губы, глядя на старуху спокойными своими глазами. И не сказал ничего. Ни «да», ни «нет». Но старуха словно прочитала что-то во взгляде. Испугалась. Отступила. Замахала клюкой, будто знак какой-то на Сэмми рисовала.

Но толпа рассудила иначе. Загудела — да только не на Сэмми, а на бабку.

— Сдурела, старая!

— Душа душой, а он за нас стоять будет!

— На том свете разберёмся. А жить-то сейчас охота.

Мэдлин ещё что-то выкрикивала, тыча клюкой то в небо, то в землю. Но её уже не слушали. Кто-то засмеялся. Кто-то потянулся записываться в граждане.

Бредни, думал, стоя у стола, Пустоброд. Старые, тёмные, допотопные. Духи, жестянки, битые ёлочные игрушки. Много этого в Пустоши, и удивительного тут нет. Не может человек беспомощным быть. Хоть за что-то держаться, да надо. Вот и бабка эта потусторонним утешается. Урожай вымаливает, дождь, или просто чтобы рейдеры не пришли. И тут бы на смех её поднять, да нельзя. Потому что на таких вот бабках половина поселений нынче держится. Иначе никак, иначе — в петлю. Потому что понять, что в дерьме живёшь и по краю каждый день ходишь, — это сильным духом надо быть, таким, к примеру, как Сэмми. А сколько их таких, сильных, вокруг наберётся? Мало их — и было, и сейчас. Не учит Пустошь людей, не хотят они её видеть. Всё в сказки бегут, от страдания в них прячутся, не понимая, что это и есть жизнь и другой не будет. Ну, каждому своё. Ему — президентство, а им… им — гражданство и маленький безопасный кусочек будущего. Тоже ведь, если подумать, неплохо. И всего-то надо проголосовать.

Он усмехнулся — душу он, видите ли, продал. Да есть ли она у него, эта душа? Каркает, дура старая. И она, и Мелисса. Но ничего, собака лает, караван идёт. Да ещё какой караван. Целый состав несётся, который теперь никакими духами и армией с рельсов не сдвинешь, сколько ни пытайся.

И всё же попытались. Потому что оставалась в Пустоши ещё одна сила, с которой приходилось считаться.

Дон Кинтеро явился сам. Не прислал гонца — пришёл. Спокойно, уверенно, с одним лишь телохранителем да Карлосом. Блефовал или нет, понять было трудно. Но если блефовал, то грамотно. Качественно. Уверенность, паскуда, проецировал, что твой танк.

Он сел напротив, не дожидаясь приглашения. Карлос пристроился за спиной, сложив ручки на животе, весь внимание. Кинтеро обвёл взглядом штаб, задержался на флаге. Покивал, улыбнулся вежливо. Словно к сыну в песочницу заглянул.

— Поздравляю, господин Президент. — Голос бархатный, ни тени насмешки. — Я всегда знал, что вы далеко пойдёте.

Пустоброд промолчал. Знал он это «далеко».

— Я по-соседски. По-деловому. — Кинтеро сложил пальцы домиком. — У вас теперь дороги. Хорошие, безопасные. А у меня товар, которому надо ходить. С юга на восток, тихо, не мешая вашим… выборам. Я многого не прошу, всего лишь уважать старые договорённости. Плюс ваша доля. Хорошая доля, сеньор.

— Доля меня не интересует.

— А что вас интересует? — вежливо поинтересовался дон Кинтеро. — Рабочая сила? Охрана? Оружие? У нас много чего есть, сеньор Кросс. В том числе лично для вас. Девочки и мальчики, любого возраста, на любой вкус. Чистенькие, опытные, проверенные. Деньги, золото. Вода. Кокаин — лучший, высшей пробы, с наших плантаций в Колумбии. Сколько угодно и бесплатно, за счёт заведения. Одно ваше слово, и вы заживёте королём.

Пустоброд снова не ответил. Дон Кинтеро понял это по-своему.

— Назовите свою цену, сеньор. — Вежливая улыбка сидела как приклеенная. — Обещаю, мы сможем договориться.

Политик бы, наверное, думал так: а стоит ли оно того? Война сейчас — это кровь. Риск. «А вдруг сорвётся» за две недели до голосования. И ради чего — чтоб не пустить через свои земли чужую дурь? Оно бы, конечно, правильно. А с другой стороны — лезть в драку с картелем накануне выборов…

Но Пустоброд думал иначе. Не думал точнее, а вспоминал. Аламо Бонито, женщину с сыном в цепях. «Девочки и мальчики». Это вот его к нему если что приволокут? Прямо вместе с матерью?

Твари. Животные. Но животные опасные. Язык так и чесался послать Кинтеро к чертям. А ещё лучше — встать и зарядить в морду. Но нельзя в морду, нельзя. Слишком большая сила стоит за холёным дедушкой.

— Мне надо подумать, — выдавил он. — Дайте пару недель.

— Разумеется. — Кинтеро поднялся, всё с той же улыбкой. — Такие решения с наскока не принимаются. Я подожду. Я человек терпеливый. Но, к сожалению, больше недели дать не могу.

Он кивнул Карлосу и ушёл — неспешно, вальяжно, полный достоинства. Карлос напоследок поклонился. Как показалось — издевательски.

Пустоброд остался один: Сэмми вышел проводить Кинтеро, да так и не вернулся. И что теперь, спрашивается, делать? Что, чёрт бы всё это побрал?

Жужжание. Столешница отчаянно завибрировала. Пустоброд вздрогнул, схватился за стол. Дёрнул, потянул на себя ящик. Смартфон Хаггарда ходил ходуном, на экране — длинный ряд цифр. Это что? Он работает теперь? Но как?

И тут вспомнилось. Погребённые. В каждом занятом городке они первым делом тащили на крышу то антенну, то мачту, то ящик с проводами. Пустоброд не вникал — надо, значит надо. А они, выходит, тихо, у него под носом, оплетали Пустошь сетью? Молодцы, нечего сказать. Шустрые, как паучки.

Смартфон продолжал гудеть. Палец сам потянулся к экрану, ткнул в зелёный кружочек. Двинул его чуть вверх, куда указывала стрелка.

— …Да?

— Здравствуйте, господин Президент, — раздался в трубке голос Хаггарда. — Простите, что без предупреждения, но дело весьма срочное. У вас найдётся пара минут?

— Найдётся, — глухо отозвался Пустоброд. — Слушаю.

— Мне доложили про дона Кинтеро, — сказал, помедлив, Хаггард. — Простите, Сэмми за вами не шпионит, но тут он не знал, что делать, и на всякий случай связался со мной.

— Допустим.

— Что думаете делать, господин Президент? Если позволите.

— Договариваться, — пересилив себя, буркнул Пустоброд. — Мы не можем себе позволить воевать с Кинтеро. Армия не готова. А времени он нам не дал.

— Договариваться… — протянул голос. — Договариваться, значит.

И вдруг — коротко, наотмашь:

— Слюнтяй. Сопляк.

— Что?! — Пустоброд аж поперхнулся.

— Что слышал, — холодно отрезал Хаггард. — Я думал, звоню Президенту. Но, похоже, ошибся номером.

— Чего тебе надо?

— Чтобы ты вёл себя как подобает лидеру! — рявкнул старик. — С кем ты собрался договариваться? О чём? Ты в своём вообще уме, сынок?

— А что мне, мать твою, делать? — заорал Пустоброд.

И тут Хаггард заорал в ответ:

— Воевать! Вот что делать! Воевать, чтоб тебе ни дна ни покрышки! Ты Президент или дерьмо собачье? Ты брата не испугался, а перед этими в штаны наложил?

— Джеремайя был…

— Джеремайя был Джеремайя! — перебил Хаггард. — И ты всё равно пошёл. Ва-банк, «олл ин», шкурой своей рискуя. А перед Кинтеро, значит, в кусты, господин Президент? И пусть на север дальше идёт наркота? У тебя есть Койоты, Сэмми, я, наконец. У тебя оружия завались. И ты хочешь сказать, что даже не попытаешься?!

Прав, сволочь. Опять прав. От злости Пустоброд заскрипел зубами. Стиснул чёртов смартфон так, что руке стало больно. И молчал.

— Ты должен выкладываться по полной. Без остатка. Всегда и везде, — отчитывал его Хаггард. — Только так Америка сможет победить. Только так победил генерал Кросс! Рискнул — и выиграл, и я это честно признаю. Но если ты не готов…

— Я готов.

— Что? Не слышу!

— Я готов выкладываться без остатка, — с ненавистью просипел Пустоброд. — Готов, мать твою. Готов!

Повисла долгая пауза. Потом Хаггард вздохнул.

— Всё, всё, сынок. Ты прости старика, нервы тоже ни к чёрту. — Он помолчал. — Много в тебе злости. Это хорошо, пригодится. Но злости мало, чтобы под пули идти. Вера нужна. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Знак тебе был, неужели не понял? Тогда, у больницы — взмолился и сразу дрон ударил. Ударил-то я, а вот что так совпало… Достучаться до тебя пытаются, неужели не видишь? Сверху, оттуда. А ты уши руками заткнул и слушать не желаешь.

Пустоброд молчал. Старик тоже.

— Ну да ладно. К делу. Не всё так просто в той Энсенаде, и отправляться туда придётся всё равно. Скорее раньше, чем позже. И вот тут-то тебе вся вера и понадобится.

— Ты о чём это?

— О том, что в горах над городом есть объект. Довоенный, закрытый, тоже из «чёрных» программ. По бумагам проходит как «Зулу». Пусковой комплекс, стратегический. С боевыми зарядами, Эрик.

Пустоброд похолодел.

— Ракеты? Баллистика?

— Ракеты, — подтвердил старик. — Я полвека знал, что они там, а дотянуться не мог. Сэмми, конечно, там бывал, но и его ребят не хватит, чтобы всё под охрану как следует взять. А логово твоего Кинтеро — у самого подножия этих гор, в старом отеле у моря. Вся их свора там сидит и оттуда правит. Про объект они не знают, замаскирован он неплохо. Но дай срок — наткнутся и могут что-то устроить. И вот этого допустить нельзя. Никак и ни при каких обстоятельствах.

— Почему… Почему ты мне сразу не сказал?

— Потому что не хотел гнать туда Койотов без подготовки. Мне, думаешь, их не жалко? Но выбора у нас нет, Господь сам нас туда направляет. И выходит, что это будет первым боевым крещением вашей новой Континентальной армии, господин Верховный главнокомандующий. Только времени у вас нет совсем. Я вылетаю, буду на месте примерно через час. Полагаю, что сейчас вам пригодится любая помощь. Даже моя, господин Президент. Особенно моя.

Связь оборвалась. Динамик замолчал.

Ракеты. Баллистика.

Холод пополз по спине, от копчика до самой макушки. Ракеты. Те самые, что полвека назад сожгли города, отравили землю и превратили мир в Пустошь. Стоят себе, целёхонькие, в горах над Энсенадой — и ждут хозяина. И хозяином этим должен стать он.

Мутило от одной мысли. Но и манило — гаденько, против воли. Последняя сила старого мира будет в его руках.

А он, дурак, нюни распустил. «Договориться». С бандитами, под боком у которых — секретная, мамочку её, довоенная пусковая!

И Хаггард летит к нему сам. Сам! Старик, что за полвека выбирался из норы считаные разы, поднимается наверх. Значит, дело и впрямь дрянь.

Пустоброд зашвырнул смартфон в ящик. Поднялся, нервно одёрнув форму. Пора было звать Холлиса и Сэмми.

Пора было созывать всех!

Глава 22

Глава 22 — Объект «Зулу»

В Энсенаду вошли с трёх сторон двадцать шестого июня в 02:25. Первая группа зашла с севера, по Третьей трассе через горы и дальше, по ней же, вдоль моря. Вторая ударила с востока, через Ла-Монеду и виллы. Третья прошла чуть южнее, через Ранчо Сан-Карлос, перерезав город в районе аэропорта и тут же двинувшись севернее, сжимая кольцо.

Сто семьдесят человек: почти всё, что осталось от армии Джеремайи после Техаса и чисток тех из рейдеров, кто солдатами становиться не желал. Группой Альфа командовал Дональд Холлис. Группа Браво отошла под командование Сэмми. Третью группу, группу Чарли, несмотря на протесты Хаггарда, возглавил лично Пустоброд.

— Я должен. Вы были правы.

— Я буду молиться за тебя, сынок.

Дроны ударили разом в 02:57, с отставанием от графика на полторы минуты. Вспыхнули, рванулись к земле знакомые точки. Ухнули взрывы, снося казармы, штаб и склады. Новая череда: уже вторичных, от полыхающей в поражённых местах амуниции. Крики, визги, причитания. Спустя пару мгновений где-то неподалёку завыла сирена. Простучал, огрызнулся трассёрами зенитный пулемёт и затих, тут же накрытый ракетой.

В наушнике ожил Хаггард. Голос спокойный, ровный — будто не штурм вёл, а в шахматы играл.

— Молодцы, парни, молодцы. Цели в «Торре-Лусерне», у набережной, как планировалось. Признаков эвакуации не наблюдается. Берите их в клещи, пока не очухались. С Богом!

Группа Чарли двинулась от аэропорта к морю — улица за улицей, перебежками, прижимаясь к стенам. Пустоброд шёл вторым эшелоном: командир не лезет под первую пулю, командир ведёт. Город огрызался. С крыш, из окон, из-за ржавых машин хлестали очереди — даже застигнутый врасплох картель сопротивлялся отчаянно.

Первого бойца уложили почти сразу, ещё до сирен. Молодой, в новенькой каске парень из второго отделения. Он рухнул плашмя, даже не вскрикнув. Пуля вошла точно в висок, чуть выше уха. Вторую пулю снайпер выпустить не успел.

Пустоброд заорал, показывая пальцем на чердак напротив, — и кто-то, прицелясь, пальнул туда из подствольника. Граната ушла в слуховое окно. Рвануло, вышвырнув щепки пополам с шифером. Но смерти продолжились.

Кто-то падал в перебежке, кто-то — залегал и не вставал. Картель бился яростно, картель хорошо платил и нанимал профессионалов. Они потеряли ещё двоих за пять минут, не продвинувшись ни на квартал. И всё же они продвигались…

На улицах мелькали фигуры: люди выскакивали из домов, тащили детей, волокли узлы — кто куда, врассыпную. Мужики, старики, дети, бабы. Вопли, причитания на испанском. Сквозь свист пуль, взрывы и сухой, злобный лай перестрелок.

— По гражданским не стрелять!

А как тут не стрелять, в такой-то каше? Будут стрелять и стреляют. И Пустоброд, скрипя зубами и матерясь, пёр вперёд, стараясь не думать. Не может он сейчас думать. Не имеет, мать его, права! Иначе всё, иначе ложись и помирай.

И всё равно:

— Дети! Там дети, чёрт бы вас всех разодрал!

И тут же очередь из тёмного окна напротив: наискось, длинно. Парень слева — из бывших Койотов, конопатый, с русой чёлкой — дёрнулся всем телом. Брызнуло тёплым. Парень ткнулся лицом в асфальт. Из-под виска поползло, чернея на глазах.

Пустоброд замер. Секунда — бесконечная, липкая, как жвачка на асфальте.

Восьмой уже.

Восьмой!

— Гаси их!

Залегли, ответили, забросали окно гранатами. Поползли дальше, огрызаясь пальбой на любой шорох. А люди всё бежали. Выскакивали из-за углов, падали, сражённые пулями. Какой-то усатый мужик сидел на корточках, зажимая простреленное плечо. Пустоброд сделал ему знак: уйди, мол, с улицы, дурак. Мужик понял. Поднялся, затрусил тяжело.

В наушнике, не умолкая, звучал голос Хаггарда. Он видел всё сверху, с дронов, и дёргал за ниточки, будто кукловод:

— Чарли, в лоб не лезь, обходи слева, через стоянку. Браво, держи темп, не растягивайся. Альфа, доложи обстановку.

Браво шёл быстрее всех. Сэмми со своими Погребёнными вспарывал квартал, как нож масло: не залегал, не топтался — шёл и шёл, оставляя за собой дымящуюся землю. Страшные ребята. Сильные. Верой — сильные. И Сэмми верит, хоть и не говорит. И мелькнула мыслишка, здесь, на краю гибели: а что, если правда? Если есть Бог на свете, и ведёт сейчас и Хаггарда, и Сэмми с Пустобродом? Разве не чудо, что всё так срослось? Что он, потерявший и страну, и брата, обрёл в передрягах такое, о чём и мечтать не смел?

Он замечтался. Задумался. Отвлёкся. И тут же рядом жахнуло. Пустоброда накрыло взрывной волной, подняло, швырнуло к стене, больно приложив каской о кирпич. Граната. Или РПГ. Он попытался подняться, но не смог — так и лежал, слыша сквозь вату треск автоматов и чьи-то крики.

А потом сквозь шум и пелену пробился голос Хаггарда. Тихий, спокойный — будто старик сидел рядом:

— Ты жив, сынок. Ты слышишь меня?

Пустоброд попытался ответить. Разлепил губы — и выдавил только сип, хриплый и нечленораздельный.

— Ничего, — продолжал Хаггард, и голос его был ровным, как пульс. — Не пытайся говорить. Просто слушай. Ты жив. Дышишь. И пока ты дышишь — всё идёт по плану. Ты под защитой. Слышишь, Эрик? Под защитой. Судьба ведёт тебя. И дурного не случится.

Слова падали в гул, как камешки в воду. Расходились кругами.

— Ничего не бойся. Я здесь. И Он здесь. Он — с тобой. Всегда был с тобой. Просто прислушайся. Прими. Поверь. И вставай, сынок.

В наушнике зашуршало, голос пропал, а слова — остались. Пульсировали в висках.

Мыслей не было. Только гул, белая пелена, да щека на пористом, старом асфальте. И вдруг — сквозь гул и треск — тишина. Не звонкая, нет — плотная, тёплая, будто кто-то накрыл его одеялом с головой. И в этой тишине он был просто Эриком. Без каски, без автомата, без командирских погон. Маленький, беспомощный. Как тогда, когда из Бункера на поверхность бежали.

«За мной. Быстрее!»

И в этой тишине что-то шевельнулось. Не мысль — чувство. Тёплое, как рука отца на плече. Оно поднималось изнутри, из самой середки, распирало грудь, заполняло всё, изгоняя страх. И страх отступил. Потому что его место занял Он.

Пустоброд открыл глаза. Встал: пошатываясь. Снова упал.

Земля качнулась, но устояла. Кто-то подбежал, помог подняться, что-то крича в ухо и заглядывая в глаза.

В голове всё смешалось. Отец, генерал, Хаггард — и Он. А в груди горело. Лучилось. Светлое. То самое.

Почему он не верил раньше? Зачем так всё усложнял? Оно же — вот оно, рядышком. И всегда там было, только руку протяни.

— Вперёд, парни! — прохрипел он. — Вперёд!

И, качнувшись, пошёл. Чувствуя, что Он ведёт и направляет.

И парни пошли. За своим странно изменившимся командиром. Потому что если он не боится, то и им бояться нечего.

А ему и вправду было не страшно. Если там, за порогом, ждёт новая жизнь — какой смысл дрожать за эту? Говорил ведь генерал, сорок лет назад. А вспомнилось только сейчас. Неисповедимы пути.

А вот Альфа увязла.

— Засели за рынком, — сипел в наушнике Холлис, и слышно было, как неподалёку лупят в несколько стволов. — Пулемёт, может, и два. Держат перекрёсток, кладут моих пачками. Прорываюсь. Но медленно, чёрт бы их драл, медленно! Гражданских взяли, прикрываются. Ублюдки, псы, сукины дети. Что делать, господин Президент?

— С разрешения Президента операцией командую я, — спокойно вмешался Хаггард. — Держитесь, группа Альфа. Сейчас будет жарко.

— Сэр, тут же…

Взрыв — такой, что затрещало в наушнике. Крики, мат, стрельба. В стороне, на севере, взметнулся в небо столб дыма.

— Группа Альфа, путь свободен.

И — голос Холлиса, глухой и спокойный:

— Принял. Выдвигаемся.

Люди. Там же люди… Но не было времени, уходило оно! И ударила в виски тугая волна. Ненависти, веры и азарта.

— Шевелись! — заорал Пустоброд, уже не таясь. — Бегом! Не дать им уйти!

И сам рванул вперёд, в первый ряд, плюнув на военную науку.

— Хаггард, прикрой!

Но Хаггард и так прикрывал. Дроны кружили над городом, как стервятники, шарахая то тут, то там ракетами. Впереди, в паре сотен футов, огрызающийся огнём барак взлетел на воздух. На севере, с небольшой задержкой, разверзся натуральный ад: бабахало так, что тряслась земля. Хаггард расчищал им дорогу, гоняя дроны от Бункера на востоке и, порожние, обратно. Техникам под горой сейчас было жарко. Впрочем, сейчас всем было жарко. Особенно здесь, на земле.

А впереди, над крышами, вставал он — отель «Торре-Лусерна». Бледная башня в десяток этажей, окна горят жёлтым, у подножия — ряд пальм, подсвеченных снизу. Дворец посреди гнили и руин. И где-то наверху, за стеклом и светом, — дон Кинтеро со всей своей сворой. Мечется, командует. Вывернуться норовит.

Но кольцо сжималось.

Гостиницу обложили в считаные минуты. Чарли подпёрли с юга, Браво — с востока, а с севера с опозданием подоспели остатки Альфы: Холлис продрался через разбомбленный рынок и укрепрайоны, оставив там добрую половину группы. Часть людей Пустоброд тут же отрядил на внешний периметр — держать подходы, не подпускать остатки картеля, что уцелели в городе и сползались сейчас, несмотря на разящую с неба смерть, хозяевам на выручку. Остальным скомандовал не отставать.

А город горел.

Дроны Хаггарда не давали картелю собраться в кулак. Стоило высунуть нос, как с неба сходил совсем не благодатный огонь, выжигающий всё вокруг и на пару футов вглубь. Удар за ударом, ровно, без устали и без жалости. Энсенада превращалась в сплошной костёр, зарево вставало до самых туч. Огонь не разбирал — полыхали и казармы, и жилые дома, и лачуги на окраинах. Где-то там, в дыму, тоже бежали, тоже кричали, тоже умирали — те самые, с детьми и узлами, которых он приказал не трогать. Не он их убивал, не его пули. Но его ракеты. Его война. И посреди этого ада «Торре-Лусерна» держался островком света — целым, нетронутым. Доны нужны были живыми. Любой ценой, но живыми.

— За мной, — бросил Пустоброд и первым шагнул в выбитый стеклянный вестибюль.

И словно в другой мир попал и в другое время. Прямо старая, довоенная Америка, то бишь Мексика. Мрамор под ногами, начищенный до блеска. Хрустальные люстры, золочёные перила, зеркала в полный рост. Посреди вестибюля — фонтан, журчит как ни в чём не бывало. Пальмы в кадках, ковры, мягкий тёплый свет. Дворец. Картельный люкс, выстроенный на крови, наркоте и рабстве. Те самые ключи от рая, что так настойчиво совал ему Кинтеро. Рая для одних и ада для других.

Он пошёл вперёд. И не просто пошёл — попёр, не пригибаясь, не таясь, как заговорённый. Страха не было, ни капли: его вело то самое, светлое, и нашёптывало: иди, ты под защитой, тебе ничего не сделается. Он бил на ходу, валил картельных одного за другим — и шёл, шёл, не останавливаясь, ведя за собой людей.

Как тогда, в Текате, с Бо. Только в тот раз ангелом смерти шёл старик, а теперь ангелом был он сам. Даже Сэмми остался позади — Сэмми, который отродясь ни от кого не отставал!

— Куда?! — рявкнул тот, поймав его за плечо и рванув назад, под прикрытие колонны. — Жить надоело, господин Президент?

Но Пустоброд лишь мотнул головой — и снова рванул. Правда, на этот раз вслед за Сэмми.

Выше, по широкой лестнице, на этаж казино. И там был уже не дворец — вертеп. Неон, зеркала, зелёное сукно столов, бар во всю стену. Дым, перегар, духи. И визг. Девки, полуголые, в купальниках и на каблуках, прыскали в стороны, как птицы, спотыкались, падали, ползли под столы. Кто-то из картельных, отстреливаясь, прикрывался ими, как щитом. Не помогало. Сэмми уложил парочку прямо сквозь девок.

Лучшие люди картелей — пол-этажа, не меньше — залегли за игровыми столами, за барной стойкой, за опрокинутыми автоматами. Хлестнули таким огнём, что пришлось отползти. Двое из Чарли свалились тут же, в дверях. Отряд Сэмми тоже понёс потери.

Но самих донов в зале не было. В дальней стене, за баром, чернела тяжёлая стальная дверь, наглухо задраенная, — комната-убежище. Туда хозяева и забились, едва запахло жареным, а охрана легла грудью снаружи, надеясь на подкрепление, которое не придёт.

— Вызывай старика.

Сэмми вскинул рацию, заговорил — быстро и чётко:

— Казино, третий этаж, восьмое окно от южного фасада. Цели не в зале — заперлись в убежище, за бронедверью в дальней стене. — Он смерил её быстрым взглядом. — Стальная, толстая. Устоит, сэр. Точно устоит. Принял.

Он рванул Пустоброда за рукав, потянул.

— Уходим. Быстро!

Они не успели толком отбежать, когда за спиной рвануло так, что заложило уши. Стёкла, зеркала, фишки, тела — всё взвилось и осыпалось дымящимся крошевом, выплёвывая в коридор облако гари, пыли и обломков.

А следом, в дым и хрипы, рванулись они. Уцелевшую охрану добили коротко, без разговоров. А бронедверь в дальней стене стояла всё так же — закопчённая, иссечённая осколками, но целая. Всё как Сэмми и обещал.

Возиться не стали. Один из Погребённых, не суетясь, пустил по периметру двери шнур, поджёг. Зашипело, плюнуло слепящим белым — термит жрал сталь, как масло, оплавляя петли и замок. Минута, другая — и дверь, потеряв опору, с грохотом завалилась внутрь.

— Бросить оружие. Оружие на пол!

Но сопротивляться никто не пытался. Они просто сидели в тесной бетонной клетушке, зажав уши, стеная и кашляя. С полдюжины главарей: оглохшие, бледные, в дорогих костюмчиках, перепачканных пылью и штукатуркой. Убежище было рассчитано на многое. На удар с дрона ракетой «Хеллфайр» по соседней, полной охраны, комнате — нет.

Их выволокли через дымящийся, пышущий жаром проём. Стащили вниз, в разгромленный вестибюль, к фонтану. Поставили на колени.

Пустоброд сунул дону Кинтеро рацию.

— Передай своим. Пусть бросают оружие. Сейчас же.

И с холёного старичка разом сошёл весь лоск. Ни бархата в голосе, ни доброй пастырской улыбки — только оскал да ненависть в глазах. Но он передал. Прохрипел по-испански, давясь словами: отбой, сложить стволы. А потом поднял на Пустоброда глаза и тихо, раздельно пообещал:

— Ты покойник, сеньор Кросс. Ты и весь твой выводок. Я сдеру с вас кожу — медленно, семьями. Помяни моё слово.

Пустоброд улыбнулся:

— Принято. А теперь послушай меня. Вы, может, ещё не поняли, но ваше время кончилось. А ты будешь гнить в тюрьме, сеньор. Ты и твои дружки.

Кинтеро оскалился, хотел что-то сказать, но Пустоброд не стал слушать. Он ударил — коротко, с оттяжкой, прямо по ненавистному лицу. Старик задохнулся, плюнул кровью пополам с зубами. Поднял взгляд: не угрожающий, испуганный.

Пустоброд сделал знак: увести. И добавил напоследок, обращаясь ко всем сразу:

— Америка вернулась. Запомните этот день.

Кинтеро увезли первым. С заломленной за спину рукой, в кузове «хамви» под охраной двоих Погребённых — Сэмми не доверял никому из Койотов. Следом забрали и остальных — как заложников, на случай, если картели попробуют что-то выкинуть.

Пустоброд остался там, в отеле. Хотел обратно в драку, но Хаггард не позволил: с контузией шутки плохи. Его осмотрели, перевязали. Велели отдыхать. Пришлось подчиниться.

Он выставил охрану, нашёл нетронутый номер. Завалился спать — прямо на шикарной кровати. В Энсенаде шёл бой, город зачищали. Вдали постукивало и громыхало. Но он знал, что справятся без него.

Поутру вокруг ещё горело. Зарево стояло над истерзанной Энсенадой, и дым тянулся в море длинной грязной косой. Пустоброд смотрел на него с террасы разбитого казино. Смотрел — и думал, отходя от ночного боя.

Город лежал внизу — тёмный, дымный, распоротый. Квартал за кварталом, улица за улицей. С террасы было видно, как дымится раскуроченная ракетами набережная, как почернели крыши рынка на севере, как тлеет и никак не может догореть чей-то дом ближе к центру. Полтораста тысяч душ, может, больше. Которые ещё вчера жили, торговали, рожали детей и пили пиво по вечерам.

Теперь ничего этого нет. Одним, пусть хреновым, оазисом в Пустоши стало меньше.

Холлис сидел в углу, привалившись к стене, и курил. Левая рука на перевязи — пуля прошла навылет под ключицей, ещё одна едва не раздробила колено. В правой руке — сигара, рядом, на столике — початая бутылка виски. Жить будет. Половина Альфы — нет. И Браво хорошо потрепало, и Чарли тоже. Холлис знал это и молчал, и Пустоброд тоже молчал. Все знали, на что идут. Все шестьдесят три покойника. И могло быть хуже. А на душе всё равно было так паршиво, что не передать.

— Холлис.

— Да?

— Цифры есть? По гражданским.

Тот помолчал, затянулся.

— Сэмми прикидывал. Говорит — пара сотен. Может, больше.

Много больше, если по правде. И ничего с этим не поделать, и ничего не изменить. И тех, кто под завалами, не откопаешь. Мёртвые есть мёртвые.

— И у тебя ничего не ёкает?

Холлис пожал плечами.

— Это цена, сэр. Любой военной операции. А так я им зла не желал, я не зверь вроде Джеремайи.

— А когда перед тобой людей разбомбили?

— А что, лучше, если бы я там с ребятами полёг? — Холлис прищурился. — Это война, сэр. Не игра в бирюльки. Или мы, или они. Генерал ещё говорил: третьего не дано.

— А если дано? — спросил вдруг Пустоброд. — Что тогда? Если дано?

Холлис сплюнул.

— Если и дано, то я о таком не слыхал. А вы спросите лучше Сэмми. Как они так быстро продвигались.

К Сэмми Пустоброд спустился, хотел с ним поговорить. Да не стал: духу не хватило. И так всё понятно, чего ворошить. А победителей, как ни крути, судить не принято.

Сэмми распоряжался внизу, во дворе. Хлопал дверьми, рычал, материл кого-то на спанглише. Деловой, чёрт. И не раскаивается ни в чём. Верит, железобетонно. В своё дело, в своих людей, в Хаггарда и в Бога. А у Пустоброда вера была другая. Тихая. Только что народившаяся и уже шаткая, как жеребёнок на мокром лугу. И пока он стоял и считал в уме мёртвых, вера эта на глазах тускнела.

А чего ты ждал? Что помолился — и всё? Что с этих пор пули тебя не берут, а мёртвые воскресают?

Кто его знает. Чего-то ждал. Да и всё равно — поменялось ведь в душе что-то. Он — поменялся. И нужен, очень нужен ему теперь пастырь.

— Эй, Сэмми. Где сейчас Хаггард?

Сэмми отвлёкся от дел. Козырнул, посмотрел: ласково и устало.

— В Потреро, сэр. Прикажете подать шрайк?

Когда он прилетел в Потреро, Хаггарда в штабе не оказалось.

— Где?..

— В часовне, господин Президент.

Часовня стояла на холме, в стороне от посёлка — старая, обшарпанная, довоенная ещё. Пустоброд помнил её с первого дня в Потреро. Тогда это были просто развалины — крыша прохудилась, стены облупились, на кривом кресте сидел стервятник. Стервятника давно не было. Крест остался — скособоченный и ржавый.

Вспомнилось и другое: как пришёл сюда в первый раз, с заданием от Бо. Как старик, кашляя и зная, что умирает, натягивал на себя бронежилет. Стянуть под старое знамя, возродить — об этом он мечтал. Но о том, что было сейчас, не мечтал даже Бо.

Вверх по склону, по протоптанной тропке, мимо старых дубов. Жара, разгар дня. Но он шёл, и, поднимаясь, словно отдалялся от мирского. С каждым шагом всё дальше — от войны, от дыма, от Сэмми и Кинтеро с его выбитыми зубами.

От всего.

У входа, по обе стороны двери, стояли двое Погребённых. Неподвижно, лица — камень, автоматы наперевес. Увидев Пустоброда, один чуть кивнул. Второй даже не шелохнулся.

Дверь была прикрыта, но не заперта. Тяжёлая, рассохшаяся, дубовая, с облезлой краской и ржавой ручкой. Пустоброд потянул. Створка, скрипнув, подалась.

Первое, что он увидел: свечи. Невесть откуда взятые, дрожат жёлтым в полумраке. Чуть дальше — старик, на коленях перед распятием, спиной к двери. Он молился: тихо и сосредоточенно. На шум даже не обернулся.

Пустоброд остановился в дверях. Несколько мгновений стоял, не решаясь. Потом прошёл и опустился на скамью: тяжело, будто только сейчас ношу свою ощутил.

Шестьдесят три души. Шестьдесят три солдата, которых он, — в том числе и он, — отправил на смерть. Да, он мог погибнуть вместе с ними. Но разве от этого легче?

А ещё были те, на улицах, с детьми и узлами. Просто были — и вот не стало. Из-за него. Из-за его ракет, его планов, его «любой ценой».

И его веры. В Бога, в Миссию, в старую Америку. Ради которой, получается, всё можно.

Или не всё?

Он не хотел их убивать, это правда. Но… всё равно убил. Когда пришёл в густонаселённый город, когда, пусть для защиты своих, наводил на него дроны. И как понять, кто прав, а кто нет? Камню на душе не объяснишь. Ничего никому не объяснишь.

Старик шептал, уткнувшись лбом в сцепленные руки. Пустоброд молчал. Свечи потрескивали.

— Подойди. — Голос Хаггарда был тих.

Пустоброд послушался: подошёл, медленно опустился. Колени упёрлись в холодный камень, больно и непривычно. Спина, ноги — всё и так гудело после ночи, после беготни по лестницам «Торре-Лусерны». Но встал же как-то Хаггард. И как-то же дошёл.

— Сколько?

— Шестьдесят три. Плюс гражданские, сколько — не знаю. Мы убивали их, понимаешь? А те, кто выжил…

А те, кто выжил, бегут сейчас из города, прихватив домашний скарб и домочадцев. Тысячи их и тысячи, все дороги на юг и восток запрудили. Нет больше старой Энсенады, где, пусть и картели, а всё же была какая-никакая жизнь. И выходит, что не просто людей он убивал. Дома он их лишил. Что в Пустоши даже страшнее.

— Помолись со мной. За них. За падших.

— Я не умею.

— Умеешь. Ты молился ночью. Когда шёл. Когда не боялся. Ты не словами молился, а собой — всем, что в тебе есть. Слова — потом. Слова — для тех, кто уже умеет. Для начала довольно того, что ты пришёл.

Пустоброд закрыл глаза. Темнота. И в той темноте — ничего. Ни света, ни тепла, ни того, что разлилось в груди ночью. Пусто. Гулко. Как скелет сожжённого дроном дома.

Ну? Я здесь. Я пришёл. Ты слышишь? Я не знаю, есть ли Ты. Я не знаю, было ли это — тогда, или мне померещилось. Я не знаю, зачем Ты меня выбрал, не знаю даже, кто я. Но я здесь. Стою на коленях как дурак. И если Ты есть — скажи мне что-нибудь. Ну хоть что-нибудь!

Тишина. Треск свечей. Хаггард рядом дышал ровно и тихо, и исходило от него спокойное тепло. Пустоброд ощущал это тепло и не понимал. И завидовал — тупо, по-детски. Старик верил. Просто верил — и всё. Без вопросов, без проверок, без «докажи». А Пустоброд не мог. Хотел — и не мог. Как человек, который разучился глотать: откусил, а дальше не идёт.

— Отче наш…

И Пустоброд, к собственному удивлению, подхватил. Слова были старые, детские, из тех, которым учил генерал. Половину он забыл — и Хаггард тихо подсказывал, а он повторял, и слова были неуклюжие и тёплые, как камешки на берегу, и ложились одно к одному, и складывались, и становились — молитвой. Не красивой. Не литургической. Честной.

— …яко Твое есть Царствие, и Сила, и Слава во веки веков.

— Аминь, — закончил Хаггард.

— Аминь, — отозвался Пустоброд.

И стало тихо. Тихо — но не пусто. В тишине было то, что он искал и не мог найти, и не знал, как назвать. Он сидел на коленях — и впервые за долгое, долгое время ему не хотелось вставать. И не хотелось бежать. Хотелось быть — вот так, на коленях, в тишине, рядом со стариком и с тем, бóльшим, что не отвечало словами, но было.

Было!

И тут Пустоброд заплакал. Тихо, без всхлипов, когда никто не видит и когда, наконец, можно. Слёзы катились по грязным щекам, и он их не вытирал. Зачем? Тут — можно. Тут — не стыдно. Кто осудит?

Хаггард не обернулся. Но его рука — сухая, узловатая, тёплая — легла на плечо. И сжала. Крепко.

— Ну вот. Вот и всё. Вот и всё, сынок. Поплачь.

И Пустоброд кивнул. И не сказал ничего. И не надо было.

Они сидели долго. Свечи догорели — все три, разом, будто сговорившись. Их окутал полумрак: мягкий, тёплый, как одеяло. И в нём — двое, на коленях, а с ними Тот, который ни в каких свечах не нуждался.

— Будут ещё, — сказал наконец Хаггард. — Много будет. Вопрос — готов ли ты? Теперь, когда не один?

— Готов, — отозвался Пустоброд.

А сам думал. Про то, что и вправду больше не один.

— Картель вернётся, рано или поздно, — жёстко напомнил старик. — И прольётся кровь. И надо будет действовать, и пачкать руки. Потому что мы — орудие Господне и не можем сомневаться и решать за Него. Всё, что мы можем — быть честными перед собой. Мы делаем это не для себя, мы делаем это ради людей и страны. И мы имеем право быть жестокими, потому что первыми принесём себя в жертву, если потребуется. Твой брат не понимал, что мир не вращается вокруг него. Что власть — это инструмент, а не награда. Ты — другое дело, но и ты колеблешься. Поэтому я спрашиваю снова — готов ли ты к тому, что грядёт? Готов ли доверять Всевышнему и следовать Ему, что бы ни случилось?

Он смотрел прямо и строго, словно в душу заглядывал. Развилка. Как тогда, перед шрайком. И показалось, что и вправду за стариком кто-то стоит, большой и могущественный. И что ждут от него — ответа. Здесь и сейчас.

— Да, — тихо сказал Пустоброд. И повторил:

— Да. Готов.

Вытирая слёзы, он встал и помог старику подняться. Он не соврал. Теперь, с Хаггардом и с Ним, он и вправду был готов ко всему.

— Хорошо. Хорошо, сынок. — Старик улыбнулся. — А теперь пойдём. Нам многое предстоит сделать.

Они вышли из часовни. Солнце стояло в зените, жарило, будто и не было ночного ада там, на юге.

Хаггард остановился на пороге, достал из внутреннего кармана сложенную бейсболку с континентальным флагом. Не спеша, с какой-то стариковской тщательностью, расправил и надел. Один из Погребённых подошёл с тюбиком крема. Хаггард зажмурился, дал намазать себе лицо. Потом извлёк из другого кармана солнечные очки: здоровенные, в пол-лица. Нацепил, поправил.

Пустоброд невольно глянул в сторону Энсенады. Где-то там чернел голый, иссечённый ветром холм. И где-то там, в его нутре, спало то, ради чего всё затевалось. То, о чём Пустоброд узнал лишь накануне.

Объект «Зулу».

— Завтра, — Хаггард глянул на него искоса. — А пока сил набирайся.

Он сделал нетвёрдый шаг. Глянул в небо — с опаской. Боится. Пространства боится. Маленький Эрик тоже боялся, когда впервые оказался наверху. Страшно это — без вечного потолка над головой. Кажется, вот-вот сорвёшься и улетишь.

— Сегодня, — покачал головой Пустоброд. — Я хочу сегодня. Прямо сейчас.

— Тогда пошли, — Хаггард взял себя в руки. — Меня уговаривать не придётся.

Он подозвал одного из Погребённых.

— Вызовите шрайк. Немедленно. И сообщите Сэмми, что Президент выдвигается обратно в Энсенаду.

***

В гору двинулись на джипах. Сэмми за рулём, Хаггард рядом, в неизменном чёрном костюме с континентальным флажком на лацкане. Сзади, во второй машине — полдюжины Погребённых. Молчаливых и собранных, как роботы.

Горы приближались. Солнце сползало к горизонту, тени в ущельях синели. Дорога петляла, серпантином шла вверх — сначала асфальт в трещинах, потом грунтовка. Неутомимый Сэмми вёл уверенно, даже не скажешь, что он тут в первый раз. Снова навалилась усталость, но Пустоброд упрямо смотрел в окно, не желая пропускать ни секунды.

Хаггард сидел молча, сложив руки на коленях и глядя прямо перед собой. Спокойный, как перед причастием. Железный старик. А ведь всю ночь не спал.

Километра через три асфальт кончился. Дальше пошла каменистая тропа, едва различимая в кустах. Хамви взревел, расшвыривая колёсами щебень. Пошёл чуть боком, но выровнялся. Выехал.

Подъём занял ещё минут двадцать. Кусты, камни, тут и там — скелеты мелких зверушек. Пустоброд внутренне сжался, ожидая, что вот-вот выскочат из потайных люков турели или пойдёт газ. Но ничего такого не было — просто тропинка. Обычная горная тропинка, уходящая в сторону мимо ничем не примечательной голой скалы.

Но почему-то именно здесь хамви и остановился.

— Приехали, — сообщил Хаггард. — Можно выходить.

Пустоброд вышел, размялся. Провёл рукой по шершавому, тёплому ещё камню.

На первый взгляд — просто скала. Голая, серая, в трещинах, с жёлтыми пятнами лишайника. Пустоброд прошёл бы мимо, но Хаггард не прошёл. Он сделал знак Сэмми. Тот опустился на колени, пошарил, хитро повернул и отодвинул неприметный булыжник, обнажая вделанную прямо в камень кнопочную панель.

Очень знакомую панель, такую же, как в Форт-Сьерре. Внутри всё сжалось. Пустоброд сглотнул и невольно отступил.

Хаггард набрал код. Длинный — десять цифр, не меньше. Ткнул в «решётку». Прошло несколько мучительно долгих мгновений. Потом скалистая стенка крякнула, застонала и медленно поползла вглубь и в сторону.

Из чёрного провала пахнуло холодом и запустением. Как из склепа. А потом что-то с глухим стуком вывалилось под ноги.

Кости, обтянутые истлевшей тканью, череп с провалами глазниц, позвонки — всё рассыпалось, покатилось по камням. Форма. Когда-то — зелёная, камуфляжная. С полустёртой, но читаемой нашивкой: «C.S. Air Force Global Strike Command» — Глобальное ударное командование ВВС Континентальных Штатов.

Пустоброд отшатнулся, один из Погребённых дёрнулся. Сэмми и бровью не повёл. Только глянул вопросительно — пошли?

Он шагнул внутрь первым, осветив фонарём коридор. Луч скользнул по стенам — голый бетон, трубы под потолком, провода.

А объект «Зулу» оживал.

Щёлкнуло где-то в стене, вспыхнул свет: тусклый и мёртвый, не как в Бункерах, где плафоны светились солнечно-желтоватым. Следом загорелся другой плафон, потом третий, дальше по коридору. Один за другим, цепочкой, будто встречали гостей. Будто ждали, полвека. И наконец дождались.

Хаггард и Сэмми двинулись вперёд. Пустоброд — за ними. Потом нагнал, сделал Сэмми знак: отпусти. Взял старика под руку. Повёл.

Коридор уходил вперёд: прямой, узкий, бетонный. По стенам — щиты с надписями, схемы эвакуации, плакаты. «СТОЛОВАЯ», «СПОРТЗАЛ», «МЕДИЦИНСКИЙ ПУНКТ». Стрелки какие-то, номера. И — следы. Того, что было после Трёх дней.

На стенах — царапины. Глубокие, лихорадочные, в несколько слоёв: ногтями, чем-то острым, может, гвоздём, может, ножом. Буквы — бессмысленные, обрывки слов. Кривые, корявые. Безумные.

— Не читай. — Хаггард даже не обернулся. — Не надо.

И Пустоброд не стал. Пошёл дальше.

Следующий скелет лежал у стены, скорчившись и обхватив колени. Обрывки формы, кости, нашивка. Второй — у переборки, чуть дальше, на спине, пальцы впились в стену так, что сломанные фаланги застряли в трещинах бетона. Третий валялся посреди коридора, лицом вниз, с затылком, проломленным чем-то тяжёлым. Вокруг — знакомые тёмные пятна. Давно высохшие и въевшиеся в пол.

— Запасов у них было на пару лет, — вещал Хаггард, не сбавляя шага. — Но нервы сдали раньше. Связи не было, приказа не последовало, двери можно было открыть только снаружи. Оставалось ждать и молиться. Но за ними так никто и не пришёл.

— Почему не могли уйти? Разве все пусковые так блокировали?

— Эту — да. — Остановившись, Хаггард внимательно на него глянул. — И слава Богу. Иначе ядерный арсенал мог достаться невесть кому. Ты этого хочешь?

— Нет, но…

— Настоящие патриоты, — перебил старик. — Сидели тут и ждали приказа. Не их вина, что не дождались. Связь перебило ударом по Сан-Диего. Иначе бы я лично их выпустил.

Коридор закончился лестницей, ведущей вниз, в бетонную толщу. Внизу была площадка с дверьми: тяжёлыми, двойными, герметичными, с гидравликой. Открыты настежь, распахнуты когда-то раз и навсегда. Дальше начинался зал.

Небольшой, круглый, с куполообразным потолком. По стенам — пульты, рядами, с экранами, — мёртвые и тёмные. В центре стояли два кресла. Операторские, на рельсовом основании, с подлокотниками и наушниками на стойке. Перед ними — главный пульт, широкий, наклонный, весь в тумблерах, с парой красных кнопок под прозрачными колпачками.

Как и коридоры, зал ожил, стоило им войти. Экраны замерцали зелёным и янтарным, лампы загорелись, тумблеры замигали. В стенах загудело — ровно, низко, утробно. Системы запускались, одна за другой, без приказов и без людей. Хорошие системы, надёжные. Сдвоенные и строенные. Полвека прошло, а — работают.

Хаггард прошёл к креслу, опустился в него: тяжело и старчески. Провёл ладонью по пульту, смахивая пыль. Неторопливо погладил прозрачный колпачок над красной кнопкой.

И улыбнулся.

— Слава Богу. Наконец-то я могу спать спокойно.

Пауза. Гул. Мигание.

— Мы сделали это, — сказал Хаггард. — Ты сделал. Спасибо тебе, сынок. Спасибо, господин Президент.

Глава 23

Глава 23 — Дно независимости

Несмотря на хлопоты с подготовкой к выборам, несмотря на картель, пусковую и Энсенаду, Пустоброд, надо отдать должное, не забывал и о мелочах. С людьми пообщаться, жалобы да тревоги послушать. Проехаться вдоль трасс, проверяя посты и раздавая по первое число тем из бывших Койотов, кто вздумал филонить. Холлиса принять, выслушать — по-свойски, без чинов, а не как командир с подчинённым. Подсказать, помочь, просто выслушать. Да и много ещё чего.

Но это мелочи, хоть головная боль, но приятная. Потому что ещё было то, чего он больше всего боялся и старался избегать, но делал всё равно. Потому что обязанным себя считал — по гроб, в прямом смысле, никчёмной своей жизни.

У Флинта семьи не было, схоронили под флагом, слова нужные сказали — и всё. Мартин тоже одиноким был, помянули его с ребятами из бывшей бригады: выпили, не чокаясь.

А вот у Джимми была мать: дородная, вечно растрёпанная, суматошная Клара, что на старой Дамбе перебивалась случайными заработками, а на новой, мелиссиной, новую жизнь начала и даже какой-то там пост один раз по жребию отхватила. В общем, наладилась жизнь у тётки, если бы не Пустоброд. Который, выходит, кровиночку сначала в одну авантюру втравил, а сразу после — в другую. И можно бы объяснить, что сам её сын вызвался, что никто его за руку не тянул. Что герой, который пошёл, когда другие… Да разве мать поймёт?

Он и не объяснял. Стоял и слушал молча, пряча глаза. Улучив момент, сказал: про жильё от государства и ветеранскую пенсию. Пенсию и жильё Клара приняла, а вот свёрнутый уголком континентальный флаг, под которым хоронили её сына, швырнула в грязь. Пустоброд не разозлился: флаг поднял молча, без скандала. Забрал с собой в штаб.

Там, на стене, он завёл специальную полку — мемориальную. Четыре флага, под каждым — табличка с именем. Рядовой Флинт Эрл Бойд. Рядовой Мартин Хью Кэллахан. Рядовой Джимми — именно Джимми, не Джеймс, он настаивал — Ли Доусон. И капитан Джеймс Аллен Рид. Предавший, но искупивший. Кровью. Как и положено герою.

Про Джеймса он отдельно всем сказал, у костра. Что, мол, любому, кто хоть слово про покойного скажет, разобьёт лицо. Что законов, конечно, рты людям затыкать нет, и вообще, Америка — страна свободная. Но и он свободен честь друга, за него, погибшего, защищать. И не посмотрит, если что, ни на пол, ни на возраст. И все ли всё поняли. Все, вроде, поняли.

С тех пор совет больше не созывали: незачем. Есть власть, Президент, грядут выборы — так он у костра и сказал, и народ, пусть нехотя, но согласился. Хватит ерундой страдать, впрягаться надо, чтобы страну воссоздавать, да не детскими играми в песочнице, а по-взрослому, как положено. Тут тоже споров не возникло, потому что правильно это, естественно и нужно. Всегда так Америка жила, выбирая законных представителей, что за народ голову ломали. А народ их контролировал, зарываться не позволял. Потому что власть — она штука такая, это Пустоброд ещё после предательства Монтойи крепко-накрепко уяснил.

Были, правда, ещё те, что откололись с Мелиссой. Ходили, шушукались, шептались о чём-то у лужи, изображая подобие совета. Блаженные, ей-богу, даже жалко их. Чико, новый шериф из Текате, всё их разогнать порывался. Но Пустоброд не дал, запретил. Демократия — это святое, так он парню сказал. «А ты — не закон, ты служишь закону». Тот раскипятился — молодой, горячий. Пришлось ему лекцию прочесть, про права и Конституцию. И на будущее зарубку себе сделать, что новых, прости господи, сотрудников правопорядка лучше обучать следует. На том и успокоился. Потому что дел чем дальше — тем становилось больше.

А ещё он теперь молился. Утром, перед тем как идти в штаб. Вечером, когда ложился. Не так, как в часовне — там было отчаяние, крик в пустоту. А теперь он обращался к Небу тихо и спокойно, будто разговаривал с тем, кто рядом. Не просил ничего. Просто благодарил. За то, что выжил. За то, что стал тем, кем стал. За то, что не один. Хаггард говорил — Бог не отвечает словами, Он отвечает делами. И Пустоброд видел это. Видел, как срастается то, что казалось несовместимым. Как люди, которые вчера стреляли друг в друга, сегодня работают бок о бок. Как из руин поднимается что-то новое. И верил — это не случайность. Это Он, который ведёт и оберегает. Подсказывает. Хранит.

И Он ясно дал понять: Марию с Лили забывать нельзя. Навещать, приходить, даже если не хочется. И тогда Пустоброд пришёл, после очередного выезда, где проклюнулся, наконец-то, ещё один кандидат. Дикая, если вдуматься, ситуация: людей чуть не на коленях на выборы идти упрашивать. А с другой стороны — боятся, не доверяют. Можно понять. Разве нет?

Но об этом он не думал, когда к хибаре подходил. Третьему — Погребённому, сменщику Сэмми, занятого нынче у Энсенады, — кивнул: можешь, мол, идти, тут личное. Тот тоже кивнул, но далеко не ушёл — встал напротив. И замер, как истукан со своим автоматом.

Пустоброд постучал костяшками в дверь: новую, выкрашенную. И хибара новая, это он распорядился. Не хибара даже — домик, из тех, что возводили теперь кругом. Одноэтажный, из досок, с крышей из гофрированного железа. Настоящее окно со стеклом. И дверь — из свежих досок. Марко этим занимался, министр строительства. И Хайтауэр из Бункера, что финансами заведует. С ним поначалу не заладилось, не принимал он новое начальство, что лет на двадцать его моложе. Но Хаггард, говорят, так его пропесочил, что Хайтауэр с тех пор ходил как шёлковый.

— Мария? Это Эрик. Можно войти?

Молчание, словно с той стороны раздумывали. Не хотят с ним разговаривать, понятно. Не простили. И всё же оставить на пороге без пяти минут Президента Мария не решилась. Звякнула щеколда, щёлкнул, провернулся замок. Дверь приоткрылась, в ней — побледневшее, постаревшее, но всё ещё красивое лицо.

— Чего ты хочешь?

— Поговорить. — Он пожал плечами. — Узнать как ты, не надо ли чего.

— Не надо. Спасибо. У нас всё есть.

Дверь было захлопнулась, но Пустоброд мягко придержал.

— Погоди. Постой.

Он не знал, что ещё сказать, и поэтому просто добавил:

— Пожалуйста.

Дверь замерла. Мария колебалась.

— А у меня подарок. Вот. — Он торопливо достал пару фломастеров. — Довоенные, из Бункера. Ты как-то обмолвилась, что Лили любит рисовать.

Он протянул их.

— Пустишь?

Мария шмыгнула носом и вздохнула.

— Проходи. Вот туда, в гостиную.

Он прошёл, куда велели.

Гостиная была небольшой, но светлой. Стол, пара стульев, у стены — старый топчан. На столе — кружки, чайник, хлебница. В углу — корзина с дровами и печь-буржуйка с уходящей в потолок трубой.

За столом сидела Лили — сосредоточенная, молчаливая. Рисовала что-то на листе бумаги, зажав в кулачке огрызок карандаша. Дом. Настоящий. Не тот, что из стен и крыши, а тот, который очаг. И светло стало на душе и больно одновременно. Совсем недавно здесь жил капитан Джеймс. Приходил домой — грузный, уставший. Обнимал, наверное, жену, сажал дочь на колени, рассматривая рисунки. А теперь нет его — ни мужа, ни отца. Ничего нет. А дом всё равно остался.

Он так задумался, что не сразу заметил Мелиссу. А она там была — сидела в углу на старенькой, довоенной ещё пластмассовой табуретке.

Пустоброд замешкался. Кивнул неловко:

— Здравствуй.

Мелисса тоже настороженно кивнула, но не ответила. Вместо неё заговорила Мария:

— Зачем ты пришёл? Зачем нас преследуешь?

— Я не преследую. — Пустоброд протянул Лили фломастеры, подмигнул ей, улыбнулся. — Говорю же: просто хотел узнать…

— Узнал? — Ноздри Марии воинственно раздувались. — Теперь проваливай. Господин Президент.

— Погоди, Мария, — вмешалась вдруг рыжая. — Выслушать бы надо.

Снова как ручеёк зажурчал. Спокойно, неторопливо. Течёт, ищет трещинки, находит. И в Марии нашла. Да не специально — само собой получается.

— Я хочу, чтобы он ушёл. — Упав на табуретку, Мария закрыла лицо руками. — Скажи ему, чтобы ушёл!

— Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих, — очень тихо сказал Пустоброд.

Мария дёрнулась, отняла от лица руки.

— Ты… что? Писание цитировать вздумал?

Пустоброд согласно наклонил голову и отчётливо, с выражением добавил:

— Жертва Богу — дух сокрушённый; сердца сокрушённого и смиренного Ты не презришь, Боже.

Мария поражённо молчала. Пустоброд притянул к себе Лили и нежно погладил.

— Ты как? В порядке?

Девчонка кивнула. Подняла на него ясные глаза.

— Почему мама плачет?

— Всё хорошо, мы просто разговариваем. Ты иди к себе, поиграй, ладно?

Девчонка кивнула, убежала. Сколько ей, интересно? Лет восемь?

Пустоброд собрался с духом. Повернулся к вдове.

— Если честно, я не спрашивать пришёл. Пришёл сказать, что твой муж погиб не зря. Он герой, дрался за тебя, твою дочь и всех нас. За будущее наше он погиб. За страну. Понимаешь?

— За Америку? — подала голос Мелисса.

— Да, за Америку, — процедил Пустоброд. — За Америку! За то, чтобы у его семьи была достойная жизнь. Этого разве мало?

— Немало, — спокойно ответила рыжая. — Только вот мы это всё уже слышали.

— Когда? От кого?

— От тебя. Когда ты первые Штаты строил.

— При чём тут это?

— А Америка тут при чём? — Мелисса вздохнула. — Мария, прости, что я в такой момент…

— Ничего, ничего, — покачала головой та. — Пусть слушает. Герой американский.

Пустоброд вскинулся:

— Я не говорил, что герой. Это муж твой герой! Что вы начинаете опять? Теперь-то что не так?

— А что так? Что?! — вспыхнула Мария. — Это за тобой сюда притащился Джеремайя. Это ты повёл Джеймса на верную смерть. Почему ты не пошёл один? Ты же мог пойти один. Но нет, тебе нужна была кровь моего мужа. Будь ты проклят — ты, твой Хаггард и все ваши игры!

— Какие игры? — возмутился Пустоброд. — Какие, мать его, игры? Ты хочешь, чтобы Джеремайя тут всё спалил?

— А ты хочешь сказать, что всё это было случайностью?

— Нет, не случайно. Бог управил…

— Не трогай Бога! — взвизгнула Мария. — Не смей, слышишь? Бог не делит людей на страны, Он не начинает войны. Это всё сделали люди — такие, как твой Хаггард. Они извратили Его слова, вывернули так, как им нужно. Их всех ждёт геенна. Всех, до единого!

Она тяжело и часто дышала, впившись в него взглядом.

— Ты не Ему служишь, а Сатане. Я это чувствую, знаю, вот здесь! — Она с яростью впечатала в грудь кулак. — И если ты ещё раз… Клянусь, я тебя убью! Убирайся!

— Мария…

— Убирайся!!

— Мелисса, скажи ей хоть ты…

— А что я должна сказать? — Спокойствие Мелиссы резко контрастировало с истерикой. — Что Хаггард действительно желает всем добра? Ты сам-то в это веришь?

— Опять ты со своими пророчествами?

— Никаких пророчеств. Просто привыкла думать. Внезапный приход твоего брата — раз. Оружие у него и у тебя — два. Где он его брал все эти годы? Где ты его взял? Потом дуэль эта по правилам — кто заставил рейдера, упыря, вешавшего людей на столбах, играть по-честному? А после — ты герой. Спаситель Пустоши. Без пяти минут Президент. А за спиной у тебя — Хаггард.

Мария всё это время тихо плакала. Но на словах про Президента глянула с такой ненавистью, что стало не по себе.

— Будут выборы…

Мелисса отмахнулась и поморщилась.

— Всем и так ясно, что выберут тебя. А дальше — что? Дамбы больше нет, ты её уничтожил. Всё, что я строила, всё, что мы строили. Доволен? Только труп не воскресишь, Эрик. Не будет тебе старой жизни, попомни мои слова.

— Что бы ты понимала…

— А ты — понимаешь? — горько спросила Мелисса. — Ты просто удобен им, делаешь что нужно, не замечая, что происходит у тебя под носом. А что-то происходит. Я в этом уверена. Такие, как Хаггард, ничего просто так не делают.

Пустоброд не нашёлся что ответить.

— Я, может, ночей не сплю, — сказал он глухо и зло. — Мотаюсь, беспокоюсь, выборы организовываю. Ради кого? Ради вас же. А вы…

— А тебя никто не просил. — Мария утёрла слёзы и выпрямилась. — Никто не просил быть спасителем. Ты сам это выбрал — быть героем. Потому что тебе так хотелось. Только знаешь, что я тебе скажу? Настоящий герой ничего не ждёт взамен. А ты — ждёшь. Всё время. Славы, денег, почёта. Ты для этого всё затеял, и муж мой за это погиб. Выскочка ты, а не герой. Обыкновенный выскочка.

Пустоброд открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Мелиссу — и напоролся на тот же взгляд. Спокойный. Колючий. Безжалостный. Словно сговорились они, как смотреть.

— Уходи, — простонала Мария. — Хватит. Я устала.

Пустоброд поднялся. Заиграл желваками.

— Хорошо. Я уйду. Прости, если расстроил.

Он направился к двери. И когда уже взялся за ручку, услышал за спиной тихое, ровное и очень жестокое:

— Не прощу.

***

Он вышел из хибары, не поднимая глаз. «Не прощу». Не этого он ждал, не такого хотел. Хотел про Джеймса сказать, подбодрить. Но Мелисса, конечно, всё вывернула так, как нужно ей.

«Не прощу». А он и не просил прощения. Не просил! Он тоже рисковал, тоже кровь проливал. Что, его убить не могли? Могли, ещё как. Просто так вышло. Бог управил. Да, Бог! Потому что — а как ещё понимать? Пулю снайпера Хаггард бы не отвёл.

Не герой он… Ну да, не герой. А он и не просился. Но кто-то же должен. Тут же опять — не ты выбираешь, а тебя. И надо следовать и вопросов не задавать. Потому что судьба — она такая. Не любит она вопросов.

Третий стоял всё там же, в стороне, с автоматом наперевес. Молодой парень, моложе Сэмми. Кожа бледная, не успела ещё загореть — видать, на поверхности бывал не так часто. Но держится молодцом, стоит крепко, на небо не косится. Если и боится чего, то виду не подаёт.

Мимо пробежала стайка детей. Погребённый дёрнулся, вскинул автомат.

— Сдурел? — тихо сказал Пустоброд. — Убери!

Но тот уже и сам осознал свою ошибку. Улыбнулся натянуто пацанам и девчонкам, сделал вид, что не целится, а просто оружие рассматривает.

— Здравствуйте, господин Президент! — пропищала одна из кучки: мелкая ещё совсем кнопка с ленточками в волосах.

Пустоброд улыбнулся, придал себе торжественный вид. Опустился на корточки, обменялся с пацанами рукопожатиями, поцеловал кнопке ручку.

— Как зовут?

— Хлоя, сэр.

— На выборы придёшь, Хлоя? Мне каждый голос важен.

Хлоя пообещала, что, мол, обязательно. Пустоброд взял с остальных слово сделать так же, после чего торжественно всех отпустил.

— Ленточки плетут. Видал? А цвета-то какие.

— Цвета флага, сэр? — вежливо уточнил Третий.

— Понимаешь хоть, что это значит?

— Нет, сэр.

Пустоброд вздохнул:

— Где вас таких делают? На конвейере, что ли, клепают?

— Никак нет, сэр. Я родился в…

Пустоброд досадливо отмахнулся.

— Где машина? Почему опаздывает?

— Уже вызывал. Сейчас продублирую.

Третий достал было рацию, но тут послышался звук мотора, и на улицу под восторженные взгляды прохожих выкатился бункерный хамви. Пустоброд распахнул дверь, уселся возле водителя. В лицо ударила струя прохладного сухого воздуха — настоящий кондиционер, в момент выдувший из салона вечерний июньский зной.

— Куда?

— К Хаггарду.

«К Хаггарду» нынче не летали, а ездили — в покорённую, раздолбанную, опустевшую Энсенаду. Хаггард обосновался в городе, облюбовав себе уцелевший домик у подножия гор. Объект «Зулу» отнимал всё его время: туда, с формального разрешения Президента, были стянуты лучшие умы Бункера, пытающиеся вырубить навсегда чёртову управляющую электронику.

«Мы не можем рисковать, сынок. Объект активен, надо его отключить и законсервировать».

И то правда, а то были прецеденты. Говорят, через пару лет после Войны где-то в Алабаме рвануло. Подробностей, конечно, никто не знал — откуда. Но вроде как была там пусковая, которая вдруг проснулась. Хотя кто её знает, может, не проснулась, может, помогли. В любом случае народ в тех краях до сих пор, говорят, не селится.

Старик принял его дома, как договорились. Похудел, глаза ввалились, в руке — какая уже по счёту чашка дрянного бункерного кофе. Он выслушал доклад о подготовке выборов. Странно, конечно — Президент и кому-то докладывает. Но Хаггард, старый лис, предложил считать, что играет роль Конгресса и Сената, пока нет ещё настоящих. И то верно — одному легко ошибиться, а критика нужна. Пустоброд критику не любил — а кто её любит? Но терпел. Потому что чуял и воочию наблюдал, что растёт над собой как политик и вообще.

— Что с Мореной? Удалось найти подход?

— Удалось, — подтвердил Пустоброд.

И рассказывал. Что болеют они — подхватили заразу от техасских беженцев, что через них проходили. Три дома на карантине, двое уже умерли. От того и огрызались, боялись. И так к чужакам не ласковы, а тут такое от них заработать…

Пустоброд про это пронюхал. Пришёл: не с дроном, не со штыками, а с врачом. Бункерным, из тех, что при Хаггарде. Развернул полевой госпиталь в полумиле от крайней хибары. Палатки, дезинфекция, медикаменты. Бесплатно. А взамен только одного попросил — переговоров.

— Они сперва не поверили. Думали, отрава. Тогда я сам под капельницу лёг. При них. Первым.

Подействовало. Через неделю моренские прислали старосту договариваться. О присяге, о шерифе, о дороге, что через их землю пойдёт. Ну и о госпитале постоянном — попросили оставить. Пустоброд обещал — в обмен на рекрутов и продовольственный обоз два раза в месяц.

— Мансанита? Что с ней?

Это там, где полоумная бабка Мэдлин после его первого приезда народ против выборов настрополила. С ней вышло ещё проще. Пустоброд подъехал с утра, один. Вышел, достал из-за пазухи континентальный флаг. Подошёл к тотему, что у входа в деревню стоял — чёрт знает что: перья, кости, жестяные банки. Обмотал древко флагом. Отошёл на шаг. Встал на одно колено и приложил руку к сердцу.

Бабка выскочила, как только завидела. С палкой, с воем: духи, проклятия, Сатана. Попыталась лупить — Сэмми оттащил. Она тогда плеваться, в воздухе загогулины чертить. А Пустоброд не слушал: стоял, не дёргался, и на флаг смотрел.

Народ собрался посмотреть. Минута, другая, третья. Бабка выдохлась — дышит тяжко, палка дрожит. А Пустоброд поднялся, отряхнул колени, снял флаг с тотема — аккуратно, бережно. Повернулся к людям и сказал:

— Ну и где они, ваши духи?

Сел в машину. Уехал. А назавтра его уже ждали — без бабки, без тотема, с чистой улицей и делегацией на пороге.

И ещё, и ещё, и ещё вот тут. Довольный Хаггард, стоя у карты, втыкал вокруг Потреро всё новые булавки, отмечая первичную территорию новой, возрождённой Америки. Мало, конечно, но это если континентальной меркой мерить. А если меркой Пустоши, то вовсе даже не мало, куда там его бывшим Штатам.

— Результаты переписи?

Пустоброд протянул бумажки. Пять тысяч девятьсот восемьдесят два имени.

И рассказал. Как двое его переписчиков сунулись в один посёлок — а их в яму. Местные решили: раз чужие имена записывают — значит, облаву готовят или ещё что похуже. Пришлось самому ехать, вытаскивать. По-хорошему не поняли, тогда он задействовал Холлиса. Наутро посёлок окружили войска. Зачинщиков выдали быстро, включая местного старосту. Староста испугом отделался и предупреждением, а двух других расстреляли тут же, за преступление против континентальной власти.

— А Холлис? Чем армия дышит?

Холлис — кремень. Службу знает, людей в кулаке держит. Армия крепнет. А настроения… разные. Кто за паёк, кто за землю, кто прибился, лишь бы не сгинуть.

— Разное — это плохо. — Хаггард отставил чашку. — Я тут подумал: пора ввести туда своих. Из Бункера. Офицеров, что дисциплину знают. Холлису помощь — и нам спокойнее.

Пустоброд отрезал:

— Это моя армия, Уолтер. И мой генерал. Хочешь советовать — советуй. А командовать буду я.

Тишина. Хаггард смотрел на него долго — не мигая. Пустоброд выдержал взгляд.

— Твоя, — сказал старик наконец. — Твоя армия и твой генерал. Я просто предложил.

Но Пустоброд и сам понимал — в армии без своих никуда. По старой ещё памяти про повара Винни из той, первой армии. Тихий, невзрачный, всех кормил — и слушал. Кто ропщет, кто на кого в обиде, кто письма шлёт. Противно было с ним якшаться. Да только без таких генерал обо всём узнаёт последним. Жалко, на Монтойю такого повара не нашлось.

Так что ушки уже имеются — и у Холлиса, и в поселениях. Свои, не хаггарда. Подсуетился он. Давно ещё.

— Техас? — Хаггард отхлебнул из чашки и поморщился.

С Техасом хреновато, но пока управляемо. Холлис усилил гарнизоны на Переправе, отбил пару набегов. Людей набирают, рыщут везде, даже в Пустоши, предлагая гражданство. Но маловато, не хватает. Возможно, придётся объявлять призыв. Что, конечно, не очень желательно. Но пока, вроде, и не требуется — Джеремайя техасских хорошо потрепал.

— Теперь по выборам. Нашёл, кого против себя выставить?

Нашёл. Фрэнк Далтон из Коттонвуда. Фермер, настоящий, «соль земли». Огненно-рыжий, руки-лопаты, под полтинник, но крепкий, даже зубы ещё не выпали. Женат, двое сыновей, дочка. Землю пашет, воду бережёт, слово держит. Огонь, а не кандидат.

Пустоброд его сразу заприметил: такую-то фактуру пропустить трудно. Фрэнк поначалу и слышать ничего не хотел: я, мол, не политик, человек простой. Но Пустоброд не сдался, зашёл через брата Уэса. Уэс — щуплый, языкастый, тараторит что твой пулемёт. Насел на Фрэнка, крепко. О чём говорили, Пустоброд не знал, но спустя пару дней Далтон нехотя согласился.

Фрэнк, чего греха таить, нравился. Хороший мужик, честный — не проныра и не болтун. Рубиться будет открыто, сам об этом предупредил. Но это ничего, такой и нужен, чтоб выборы вышли настоящие, а не для галочки. Пустоброд честного сражения не боялся, он фальши боялся. Вранья. Народ его не простит. И Пустошь не прощает.

— Ладно, сынок. Ладно. — Хаггард убрал бумажки, глянул ласково. — Бог с ним, с выборами, разберёмся. Лучше скажи, как ты?

Пустоброд в двух словах объяснил. Что всё, мол, отлично, готов и копытом бьёт. Хаггард молча это выслушал и вдруг спросил:

— Напомни-ка, а что с Мелиссой?

Тут он осёкся, словно на стену налетел. Повеяло чем-то от этого невинного вопроса.

— А что с ней?

Хаггард вздохнул. Покачал отечески головой.

— Понимаю твоё недоверие. Но и ты меня пойми. Непростая это девчонка, идеи опасные разносит. Мне тебе, что ли, объяснять? И потом, ты уж прости, но и тебе она не чужая. Ведь так? Ну скажи честно.

Пустоброд скрестил руки. Ответил сдержанно, взвешивая каждое слово:

— Не чужая, факт. Спас я её, потом тоже помогал. Но между нами ничего не было, а идеи эти я никогда не разделял.

— Понимаю. Всё понимаю, сынок, — вскинул руки Хаггард. — У нас демократия, свобода совести, я первый за это глотку перегрызу. Просто время сейчас такое… бурное. Вдруг она с соратниками что задумала? За твоей спиной, пользуясь вашей дружбой? Они ведь красные, ты сам это говорил. А врагам свободы она не полагается, верно?

— Неверно.

Прозвучало резко, но Пустоброд так и хотел.

— В Америке, Уолтер, свобода полагается даже красным. И следить за собственным народом я не собираюсь, это прямое нарушение Конституции.

«Уолтер». Он специально опять его так назвал.

— И ещё. Если Президентом выберут меня, с этими консультациями мы закончим. Я очень благодарен тебе за помощь, но сам хочу решать, куда вести страну.

Выпад — какой уже за сегодня. Рискованно — вот так буром переть. Но без риска не вырасти.

Пауза. И тут Хаггард его по-настоящему удивил. Не насупился, не вскочил, не поджал губы. Вместо этого он потянулся через стол и накрыл его руку своей — сухой, холодной, лёгкой, как птичья лапка.

— Молодец, сынок. Молодец, — сказал он с гордостью. — Вот теперь я вижу истинного лидера. Такого я и ждал от тебя. Всё это время.

— То есть ты…

— Злюсь? Ты шутишь? — Новая улыбка. — Ты правда думал, что мне нравится дёргать за ниточки и раздавать указания? Сколько мне осталось — год, два? А может, и меньше. И когда я предстану перед Ним, что скажу? Что оставил Америке беспомощную, безмозглую марионетку?

Пустоброд про себя выдохнул. Гнева Хаггарда он, если честно, немного опасался.

— Всё, чего я хотел — это научить, — проникновенно добавил старик. — Передать мой опыт, показать, как делаются дела. Ты оказался отличным учеником, усвоил всё или почти всё. Поэтому да, я тебе больше не особо-то и нужен. Если захочешь, назначишь меня советником. А в остальном — решать, конечно же, тебе.

— Я рад, что мы договорились.

Вместо ответа Хаггард сложил перед собой руки.

— Давай помолимся, сынок. За тебя, за выборы и за Америку.

***

День независимости выдался ясный и безоблачный — будто небо решило, что грех в такой праздник хмуриться. Солнце жарило с самого утра, а к полудню раскалило Потреро добела. Но никто не расходился, куда там. Впервые за полвека Пустошь выбирала власть сама, по закону, по-честному. По Конституции.

Площадь перед штабом было не узнать. Ещё неделю назад — пыльный пустырь, где сушили бельё и чинили телеги. А теперь — помост из свежих досок, пахнущих смолой и стружкой. Сколоченная на совесть трибуна. А над всем этим, на высоченном шесте, что Чико с ребятами вкопали накануне, — трёхзвёздный континентальный флаг.

Большой, тяжёлый, настоящий: свобода, союз, справедливость. Ветер с холмов подхватывал полотнище, расправлял, полоскал с тяжёлым хлопаньем. И людям это нравилось. Люди задирали головы, тыкали детям: гляди, мол, наш.

А народу набилось — прорва. Пришли отовсюду: из Дульсуры, из Кампо, из Дирхорна даже, хоть путь и неблизкий. Старики на скамейках, бабки с корзинами, от которых тянуло лепёшками и жареным мясом. Детвора носилась под ногами, размахивая белыми, синими и красными ленточками. Где-то у забора пиликала гитара, кто-то подпевал, кто-то уже и приплясывал. Праздник. Первый, настоящий за полвека.

Порядок охраняли тихо, чтоб не бросалось в глаза. Шериф Чико со своими прохаживался по краям, зыркал, иных останавливал для досмотра. Погребённые тоже там были, а ещё на углах стояли и на крышах, откуда видно всё. Но вели себя аккуратно, как и положено. Народ на них и не смотрел. Холлис предлагал прислать солдат, но Хаггард идею зарубил. Не надо, мол, людей в такой день пугать. Пустоброд согласился: и правда, не надо.

Сам Хаггард сидел у самой трибуны, в тени натянутого тента. Он, конечно, не просился на почётное место, но Пустоброд сам рад был предложить. В тёмном своём костюме и очках старик смотрелся чудно: восковой весь, сухой, будто из музея его вытащили. Он щурился, промакивал платком лоб, но сидел прямо, с достоинством. И улыбался всем, кто оборачивался. Говорил что-то. Пожимал изредка руки. Какую-то девочку потрепал по голове, пока её не оттащила перепуганная матушка.

Пора.

Пустоброд взошёл на помост. Доски скрипнули под начищенными берцами. Он одёрнул китель, поправил нашивку. Оглядел площадь: сотни лиц, задранных к нему и ждущих. Солнце било в глаза, и он приставил ко лбу ладонь козырьком. Кивнул кому-то. Помахал.

Все с Дамбы тут были, включая отколовшихся. Рауль, Иветт с Джонни. Даже дурачок Терри присутствием почтил. А в первых рядах стояла Мария: бледная, несчастная, с каким-то странным огнём в глазах. Чуть позже к ней протиснулась взволнованная Мелисса. Замерла, следя за каждым движением Пустоброда.

Где-то под ложечкой шевельнулось нехорошее. Тихо, но отчётливо. Как сквозняк из щели.

Пустоброд сглотнул. Не время. Праздник же. Люди ждут.

Он поднял руку — и площадь стихла. А потом заговорил.

Хорошая речь, заготовленная, отрепетированная. Про страну, про павших, про труд, единство и веру в Бога. Слова знакомые, обкатанные, сто раз проговорённые перед зеркалом. Но говорил он не по бумажке — в глаза всем смотрел. И видел, как теплеют и светлеют людские глаза. Как обветренные, недоверчивые морды становятся лицами людей, которым впервые за полвека сказали, что они не сброд, а народ.

Голос звучал ровно. Только к середине горло перехватило, и пару слов пришлось протолкнуть силой. Ну и ладно. Так даже лучше. Народ любит, когда от сердца, а он ведь — от сердца.

Ему хлопали. Долго, от души. Кто-то в задних рядах утирал слезу. Да Пустоброд и сам расчувствовался.

Вот оно, вот — большое и настоящее. Ядерная держава, всё как Бо завещал. Похожи они с Хаггардом, даже очень. Словно переродился один — в другом. Хотя глупость, конечно.

— Минутку. Одну минутку. — Он снова вскинул руку, призывая всех к тишине. — У нас выборы, а не театр одного актёра. Есть ещё один кандидат: Фрэнсис Далтон. Прошу любить и жаловать. Фрэнк, твоя очередь.

Он улыбнулся и захлопал: сильно и тоже от души. Метнулся к краю сцены, раздвинул людей, помогая Фрэнку подняться.

Фрэнк смущённо вышел, держа в руках свёрнутую бумажку. Огромный, грузный, в самом новом, который смог найти, джинсовом комбинезоне, почти чистом и даже не рваном. Волосищи кое-как расчёсаны, борода от волнения топорщится. Он откашлялся, втянул носом воздух. Развернул бумажку, прочитал, шевеля губами.

— Я, это…

Он вздохнул и убрал бумажку. Поднял глаза на толпу.

— Я хотел спросить — вы спятили все, что ли?

У Пустоброда челюсть отвисла. Народ нехорошо загудел.

— Вы кому верите? За кем идёте? — Фрэнк ткнул пальцем в Хаггарда. — Вот за этим вот? За его холуём? Спаситель выискался, здрасьте-пожалуйста. А вы и уши развесили. Так получается?

Пустоброд в растерянности метнул взгляд на Хаггарда. Старик сидел невозмутимо. А Мелисса торжествовала.

— Полвека! — Фрэнк уже не смущался, гремел. — Полвека они там, под землёй, задницы грели. Горя не знали. А вы? Вы тут подыхали — от жажды, от лихорадки. Детей хоронили. Землю зубами грызли. Где они были, а? Где были эти… господа?

Он перевёл дух. Гул стих, толпа слушала.

— А обидней всего вот что. Они ведь и до Войны так жили. Всё под себя подмяли — заводы, землю, воду. Всё сгребли, а нам — объедки. А теперь вылезли из норы — и опять за старое. Не так, скажете? Не так? Опять всё ихнее, а мы — при них.

— Правильно, Фрэнк! — послышалось из толпы. — Так их всех!

Далтон приободрился. Загрохотал, надсаживая голос.

— И чем они вас купили? Подачкой. Паёк сунули, пенсию, домишко — а вы и рады, хвостом виляете. А подачка эта — чтоб вы забыли. Забыли, кто всё устроил! Ешьте, мол, и молчите. Жрите — и молчите!

— Что ты предлагаешь? — рявкнул бешено Пустоброд. — Ты конкретно говори, а не лозунгами!

— Могу и конкретно. — Фрэнк снова развернул бумажку. — Отчего ж не конкретно? Завод новый, что открыли — людям отдать, в собственность. Мы скинемся, выкупим, управляющего поставим. И другие заводы — так же. И фермы. И прочее всё. А то горбатимся мы, а денежки под гору уходят. Несправедливо, нечестно это. Это они нам должны, а не наоборот. Так думаю, верно, парни?

Он ещё говорил — запинаясь, путаясь в ударениях. Что Бункер не должен ничего скупать наверху. Что Погребённым надо закрыть дорогу в поселения без особого на то разрешения. Что выборы надо проводить самостоятельно — читай, без Хаггарда и Пустоброда. Потому что народ должен решать, а не те, кто его в трясину завели. Много, много он говорил — расходясь, тряся бородой.

А Пустоброд всё так же смотрел на Мелиссу.

Она, это она его подговорила. И речь написала, сам бы он не додумался. Вот тебе и триумф, вот тебе и шушуканья. Пока он по Пустоши метался, она за спиной…

Его скрутило от бешенства. И почему молчит Хаггард? Почему…

Три выстрела грянули один за другим. Фрэнк осёкся на полуслове. Схватился за горло — меж пальцев толчками пошла тёмная кровь. Качнулся. И рухнул, тяжело и беззвучно — как мешок зерна с телеги.

Площадь взорвалась. Визг, крик, топот. Народ хлынул прочь, давя и опрокидывая. А Пустоброд, не помня себя, рванулся, но не на сцену, к Фрэнку. А к Мелиссе.

Рыча, он отпихнул в сторону орущую тётку. Вцепился в тщедушного, ополоумевшего от страха мужичонку, швырнул его в сторону, к стульям.

— Мелисса!

Он продирался сквозь толпу как бульдозер. Рыжая повернулась. Глянула — испуганно и затравленно.

— Не вздумай! Не вздумай убегать! — бешено проорал Пустоброд. — Стоять! Я приказываю!

Но его опередил Сэмми.

— Лежать! На землю!

Сэмми подлетел к перепуганным женщинам, ударил, рванул, повалил на землю. А Пустоброд всё так же проталкивался сквозь бегущих — как во сне, когда бежишь, а добежать не можешь.

— Отставить! — Он задыхался. — Отставить, мать твою!

Но Сэмми не слушал. Обыскал — грубо, быстро. Сунул руку в карман Мелиссиных джинсов, выудил оттуда что-то небольшое.

— Я сказал отставить! — подлетел, ревя, Пустоброд.

Он убить был готов, разорвать — голыми руками, как одичалый. Но Сэмми не смутился — сунул под нос найденную у рыжей вещицу.

Револьвер, «Смит и Вессон», 38 калибра. Маленький, дамский, легче лёгкого спрятать и пронести. Всё это пронеслось в голове, оставив после себя леденящий ужас.

— Нет… Не может быть. Зачем? Зачем ты?..

К ним сбегались — Погребённые и люди Чико. Увидев револьвер, Третий побледнел ещё больше. Наставил на женщин автомат, но глянул не на Сэмми, а на Пустоброда.

— Что прикажете, сэр?

— Поднимите их. Я сказал поднять!

Он бешено уставился на Сэмми, но тот и бровью не повёл — смотрел куда-то за спину.

— Выполняй, сынок, — раздался голос Хаггарда. — Делай, что говорит Президент.

Сэмми кивнул и споро поставил Мелиссу с Марией на ноги.

— Это твоё? — Пустоброд взял револьвер, ткнул рыжей под нос. — Твоё, я тебя спрашиваю?

— Эрик…

— Это её, — спокойно сказал Сэмми. — При вас же нашёл. Сэр.

— Эрик, послушай…

— Замолчи. Замолчи, пожалуйста! — простонал Пустоброд. — Что ты наделала? Зачем убила Фрэнка?

Он метнул взгляд на трибуну. Далтон так и лежал там, в луже крови. Вокруг толпились гомонящие люди.

— Я не убивала! — отчаянно крикнула Мелисса. — Я впервые вижу эту гадость!

— Она не стреляла, слышишь? — глухо сказала Мария. — Я стояла рядом и всё видела. Это не она.

— Тогда кто? А? — уже не сдерживаясь, заорал Пустоброд. — Может, я? Может…

— Спокойно, сынок. Спокойно. — Хаггард отдышался. — Надо во всём разобраться. Верно?

— Ты, — леденяще-спокойно сказала вдруг Мелисса. — Это всё ты. Ты!

— Если не ошибаюсь, револьвер нашли не у меня, — хладнокровно заметил старик. — К тому же мне незачем убивать Фрэнка, я был уверен в победе господина Кросса. А вот у вас, мисс, повод имелся. Всем известно, как вы относитесь к Америке. И ваши симпатии к красной идеологии тоже ни для кого не секрет.

— Тогда зачем мне его убивать? Если он говорил то же, что и я?

— Чтобы посеять смуту, — развёл руками Хаггард. — Затем сорвать выборы и обвинить во всём законные власти. Только вы просчитались, мисс. Господин Президент сделал всё, чтобы предоставить Далтону трибуну. И убивать его после всего сказанного не было никакого смысла.

— Это не она, — повторяла Мария, как заведённая. — Не она. Не она!

— Разумеется. — Хаггард пожал плечами. — Именно это сообщница бы и сказала.

— Отпустите их, — хрипло сказал Пустоброд. — Я приказываю.

Хаггард вцепился ему в локоть. Оттащил в сторону — и откуда только силы.

— Ты с ума сошёл? — прошипел он. — Отпустить? А люди? Что ты им скажешь? Она убила человека, сорвала выборы. Распространяет красную заразу. И Президент, выходит, с ней заодно?

Пустоброд попытался вырваться, но старик держал цепко. И смотрел цепко. Впрочем, он всегда так смотрел.

— Не делайте глупостей, господин Президент. Она того не стоит. Никто не стоит.

Пустоброд ещё сопротивлялся, словно птица в силках. И Хаггард смягчился. Глянул ласково, с укоризной.

— Подумай о будущем. О себе, о них, о стране. Я понимаю, ты к ней привязался. Всё понимаю, я ведь не железный. Но Президент не может играть в любимчиков, иначе это не Президент. Колдуэлл вот играл. Кончилось плохо.

— Колдуэлл?

Хаггард вздохнул.

— Почему ты думаешь, он застрелился? Потому что распустил нюни. Перестал думать о миссии, стал считать погибших. И у нас, и, что ещё хуже, у них. Мне, говорил, во сне они снятся. Скольких мы сгубили? Я объяснял, что так нельзя. Говорил, что людей убил не он, а евразийцы. Но он уже дал трещину. Запил. И в тот момент, сынок, я и понял, что у каждого есть выбор. Одни выдерживают, другие ломаются. Я выдержал. Обрёл Бога. Прошёл через испытание с честью. И ты выдержишь, потому что не имеешь права подвести страну. Возрождение, сынок. Ты думал, будет легко? Всегда найдутся те, кто вставит в колёса палки, и хуже всего, если это близкие люди. Моя жена, к примеру. Думаешь, легко было принять, что она хотела меня убить? Вот и сейчас я стою тут на больных ногах и пытаюсь вразумить здорового быка, не понимающего, что назад дороги нет. Но это ничего. Потому что я всегда знал, что просто не будет.

Пустоброд перестал вырываться. Медленно освободил руку и взял Хаггарда под локоть, на который старик с благодарностью опёрся.

— Будет расследование. Я лично проведу.

— Разумеется. Ничего другого я и не предлагаю.

— И Марию приказываю отпустить. Врачи нам нужны, а у неё маленькая дочь. Можете считать, я её помиловал. Президент имеет право миловать.

Хаггард покачал головой. Вздохнул.

— Хорошо. Хорошо, господин Президент. Для помилования она должна признать вину, но с этим разберёмся потом. А теперь советую вам вернуться в штаб. Здесь небезопасно.

— Почему?

— Посмотрите сами.

Он перевёл взгляд с Хаггарда на людей. У трибуны уже собралась небольшая толпа.

Человек двадцать, может, тридцать. Но подходили новые. Сбивались в кучу, тянули шеи, переговаривались. Кто-то тыкал пальцем в сторону Мелиссы — вон она, вон. Кто-то уже орал — узел за ухо и повесить, на фонарном столбе. Сэмми загородил Мелиссу, что-то говорил. Его не слушали. Никто его не слушал.

И вдруг из самой гущи вынырнул парень. Молодой, лет двадцати, жилистый, веснушчатый. Рыжие патлы лезут в глаза, а те — светлые, чуть навыкате, с бешеным, нервным блеском. Смотрел он не на Пустоброда и не на Мелиссу — смотрел в толпу, как на свою паству.

Он взобрался на трибуну, встал рядом с кровавым, оставшимся от Фрэнка пятном. Раскинул руки.

— Ти-хо!

Голос тонкий, с надрывом, но было в нём что-то такое, от чего стихали. Вот смолкли ближние. Потом — дальние. Даже Чико, качнувшись вперёд, замер.

— Вы видели? — спросил рыжий. И сам ответил: — Всё видели. Как стреляли. Как она стреляла. Так или нет?

Он кивнул в сторону Пустоброда с Хаггардом.

— А теперь нам что — расследование? Так, господин Президент? — Он скривился, провёл рукой по волосам. — Слыхали уже. Про расследования. А он просто отпустить хочет.

В толпе поддакнули — нервно и зло.

— Америка, — сказал рыжий. И повторил, смакуя: — А-ме-ри-ка. Она нам обещана, Богом. А красная зараза ползёт. И те, кто её разводит, — они тут, среди нас. Ходят. Дышат. Улыбаются. А у самих — вот! — Он ткнул в Мелиссу грязным ногтем. — За пазухой револьвер и в сердце — ненависть. К Америке. К нам. К тому, что мы пытаемся тут построить.

Он перевёл дух. Толпа молчала — но, казалось, дышала с ним в такт.

— Америка — это не про выборы, — сказал парень. — Она в другом. В крови. Нашей с вами! Мы могли разбежаться, сгинуть в Пустоши, как крысы. Но мы остались. Мы — Америка. А те, кто против — предатели.

Он обвёл толпу взглядом — и остановился на Пустоброде. Они встретились глазами. И Пустоброд принял вызов.

Отодвинув Хаггарда, он двинулся прямо на толпу. Перед ним расступались. Недружелюбно, но расступались.

— Ты кто такой? Откуда?

Парень ухмыльнулся. Соскочил с трибуны.

— Иезекииль Миллер, можете звать меня Зик. А родом я из Коттонвуда, сын пастора Джозефа Миллера. Сэр.

Он сделал вид, что приподнимает шляпу.

— Ты что здесь устроил?

— Нас много, — невпопад ответил рыжий. И улыбнулся — нехорошо, одними губами. — Нас больше, чем вы думаете. И мы требуем справедливости. От законных властей.

— Справедливость — это линчевать её прямо здесь?

Но Зик ничуть не смутился.

— В Писании сказано: око за око. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Господь не любит тех, кто спускает врагам с рук.

— А как же Новый Завет? Про правую щёку? Или на врагов Америки это не распространяется?

Он произнёс это с сарказмом, но Зик шутки не понял.

— Враги Америки — враги Бога. — Он говорил быстро и нервно, словно за собственными мыслями не поспевал. — А мы — десница Его. И раз мы существуем, значит, Он требует кары. Я так это вижу. А вы?

Сопляк. Щенок. Но зубастый.

— А я не так, — холодно и спокойно ответил Пустоброд. — Есть закон. Суд. Конституция. И я клянусь — тебе и всем вам. Если хоть один волос упадёт с её головы — вам несдобровать. Ясно?

— Ясно. — Зик нехорошо оскалился. — Только и вы уж нас послушайте, господин Президент. Ропщет народ. Вопросы задаёт нехорошие. А вы — не король, чтобы против всех. Должно быть разбирательство, и не только над ней, — снова тычок в Мелиссу, — а над всеми, кто красных славит. И не когда-нибудь, а сегодня же, или завтра. И должны быть выводы, а не просто…

Он сложил пальцы щепотью, сомкнул пару раз и разомкнул, будто клацал невидимым клювом.

— Это не вам решать. Приказываю разойтись.

Он сделал жест Сэмми, тот всё понял и свистнул своих парней.

— Так, значит? — спокойно констатировал Зик. — Мы к Президенту, со всей душой, а он на нас своих псов? Ладно, парни, расходимся. Только разговор, сэр, отнюдь не окончен, уж простите.

Он сунул руки в карманы и пошагал — мимо Пустоброда, к выходу с площади.

— А вы чего ждёте? — рявкнул Пустоброд на толпу. — Или мне силу применить?

— Смотри, как бы к тебе не применили, — угрюмо ответили ему.

— Что-о?! Эй, Сэмми…

— Не надо. — Подоспевший Хаггард тронул его за руку. — Не стоит, сэр. Люди взвинчены, возмущены. Так ведь, ребята? Давайте остынем и просто разойдёмся. Сегодня очень тяжёлый день, и для Президента, и для вас.

А вот Хаггарда послушали. Что-то бормоча, толпа принялась понемногу расходиться.

Не совет, подумал вдруг Пустоброд. И не Дамба. Люди те же, лица такие же — морщинистые, загорелые, обветренные. Только выражение у них разное, совсем. Там — словно поняли что-то. А здесь — словно забыли.

— Кто они такие? Откуда? Почему я о них ничего не знаю?

Хаггард пожал плечами.

— Наведу справки. Разберусь. А вы не переживайте, идите в штаб. Третий вас проводит.

— А Мелисса? Мария?

— Марию, сэр, вы помиловали, поэтому она может быть свободна.

— Приставьте к ней охрану.

— Я распоряжусь.

— Так что с Мелиссой?

Хаггард вздохнул. Потёр лоб. Посмотрел — поверх чёрных очков.

— Предлагаю забрать её в Бункер. Только там она будет в безопасности.

— Ты с ума сошёл? Она никогда там не была, испугается.

— Она убийца, — напомнил Хаггард. — По крайней мере, обвиняется в убийстве. Это во-первых. А во-вторых, здесь её безопасность гарантировать затруднительно. Вы согласны?

Пустоброд замешкался, и тогда Хаггард добавил:

— Можем оставить её здесь, но вам это на пользу не пойдёт. Пойдут слухи. Пересуды. А так весь удар я приму на себя.

— Хорошо. Только дайте мне с ней поговорить.

Последние слова он прокричал: прямо на площадь садился шрайк с вызванным из Бункера подкреплением. Машина качнулась, опёршись на шасси. Винты затихли. К Пустоброду подвели Мелиссу.

— Отойдите. Все. И ты тоже, Сэмми.

— Не могу.

— Отойди, — прорычал Пустоброд. — Ничего она мне не сделает.

— Позвольте мне, сэр, — вмешался вдруг Третий. — Я встану чуть поодаль.

Третий нравился: не такой солдафон, как остальные. Пусть останется. Всё равно кто-то должен, иначе не отвяжутся.

— Ты должна лететь с ними. Здесь я не смогу тебя защитить.

А на душе скребут кошки. Словно выбрал, и выбрал неправильно.

— Я не хочу. — В глазах Мелиссы стояли слёзы.

— Тебя могут убить, — настаивал Пустоброд. — Понимаешь?

— Я не стреляла в Далтона.

— Верю. Знаю.

— Эрик…

— Ш-ш.

Он мягко притянул её к себе. Впился в губы, дурея от вкуса и запаха. Плевать, что смотрят. На всё плевать.

— Ты вернёшься. Всё будет хорошо. Мы разберёмся. Слово Президента.

Вместо ответа Мелисса снова его поцеловала. Отстранилась, глянула — грустно и серьёзно.

— Позаботься о Марии, Эрик Кросс. Обещай.

Он выдавил из себя улыбку:

— Так говоришь, словно больше не увидимся…

Их прервал Третий. Подошёл, сказал смущённо:

— Надо идти, сэр. Народ опять собирается, как бы чего не вышло…

Пустоброд подвёл Мелиссу к шрайку. Помог взобраться. Рыкнул:

— Да снимите вы с неё наручники!

И за секунду до того, как дверь захлопнулась, в самый последний момент, Мелисса вдруг крикнула:

— Помни меня.

Шрайк дёрнулся. Загудели, закружились винты. Пустоброда потащили в сторону — снова Третий, Сэмми и Хаггард отправились с Мелиссой.

— Идёмте, сэр. Идёмте в штаб.

— А Мария?

— Уже распорядились.

— Я проверю. Потом.

— Хорошо, сэр. А теперь вам надо отдохнуть. Прийти в себя.

— Я в себе.

Но Третий лишь мягко повторил:

— Идёмте в штаб, сэр. Так будет лучше.

Глава 24

Глава 24 — Помни меня

Весь вечер он пил, не просыхая. Ром, джин, виски — всё, что нашлось в штабе. На улицу не выходил — не хватало ещё, чтобы увидели. Нажравшийся Президент, да ещё в такое время — что может быть хуже?

Он пил, чтобы забыть. Но забыть не выходило. Проклятые кошки скребли всё сильнее. И залить их не получалось даже поганым дирнхорнским виски.

— Мелисса. Мелисса!

Он швырнул стаканом в стену. Звон, осколки. На полу растеклась лужица недопитого спиртного.

— Мелисса…

Он взлохматил волосы, уставился в одну точку. А в голове, как на повторе:

«Помни меня». «Помни». «Помни».

«Зачем ты её отпустил?»

«Потому что иначе её бы убили!»

Убили… За то, что убила она. Но Мелисса не стреляла в Далтона. Или стреляла? Он уже ничего не понимал. Не мог распутать проклятый клубок.

«Безвыходных ситуаций не бывает. Бывает, что выход тебя не устраивает». Отец это сказал, когда Эрик жаловался на задиру Джексона и очередную двойку. Потом пришёл в себя, обнял, обещал разобраться. А спустя неделю поднял с генералом мятеж.

Безвыходных ситуаций не бывает.

Он уронил голову на стол, пробормотал что-то и вырубился. Так и проспал до вечера, а потом, едва разогнувшись, добрёл до кровати и снова провалился в сон.

Снилось чёрт-те что, всё и ничего одновременно. Сказывался стресс последних дней. Будильник он не ставил, дал себе выспаться. Зато когда продрал глаза, голова была на удивление ясной.

Он сел, свёл лопатки, хрустнул шеей. Повернулся к зеркалу. Поморщился, оглядывая небритую, запылённую физиономию.

Так дело не пойдёт.

Он натянул штаны, сунул ноги в шлёпанцы, накинул на голое тело куртку. Зашаркал на задний двор.

Утро только начиналось. Солнце ещё не выбралось из-за холмов, но небо уже пошло розовым. Холодно, зябко. На траве — роса, от земли тянет сыростью. За околицей — никого, и слава Богу.

Будка стояла у забора — свежесрубленная, пахнущая стружкой. Неподалёку, в сарае, деловито тарахтел генератор.

В штабе душа не было — пока. Но Хаггард, когда обустраивали Потреро, распорядился поставить на задах лёгкую пристройку: дощатую будку с баком на крыше. Насос, трубы, газовый бойлер из бункера: стандартный армейский душ. И напор что надо — это вам не из ведра поливаться.

Он вошёл в тесный предбанник: лавка, полотенце на гвозде, на полу — старые резиновые тапки. В углу — кран с раковиной, мыльница с опасной бритвой и осколок зеркала, вставленный в самодельную рамку. Всё простое, без излишеств. Но своё. И вода горячая — мойся, не хочу. Пока, конечно, в баке не кончится.

Он разделся догола. Бросив шмотки на лавку, вошёл в душевую.

Тугой, обжигающий поток ударил в спину. Пустоброд охнул, упёрся ладонями в стену. Подставил лицо. Вода стекала по шее, по плечам, смывая пот и горечь. Он стоял так — не двигаясь, только слушая, как гулко стучат в дощатые стены капли. Потом долго и с наслаждением мылился. Драл жёсткой мочалкой кожу до красноты, будто сдирал с себя всё — вчерашний день, бессилие, каждое сказанное и не сказанное слово.

И там же, в душе, он молился, обращаясь к Богу за советом. Но Бог молчал, словно отвернулся. Думай, мол, сам.

И он думал. Мучительно, напрягаясь. Вспоминая.

Речь Далтона. Выстрел. Мелисса.

Зачем?

Зачем убивать Далтона, если она с ним заодно? Выборы сорвать — это да, вполне в её духе. Не верила она в выборы, и в Америку не верила. Далтон был нужен живым, это точно. А мёртвым…

Мёртвым он нужен только Хаггарду.

Он вышел в предбанник, вытерся. Из мутноватого стекла на него смотрел кто-то незнакомый. Опухший, небритый, с красными глазами. Не Президент, не победитель — просто нажравшийся мужик с бодуна.

— Неудачник ты, брат, — сказал он зеркалу. — Чёртов лузер, понял?

Он взял бритву. Взбил пену. Побрился — медленно, аккуратно, без единого пореза. Ополоснул лицо, причесался пятернёй. Оделся в чистое.

Так-то лучше.

Вернувшись в штаб, он сел за стол и выпрямил спину. Поманил к себе пальцем Третьего.

— Зик. Кто он?

— Не могу знать, сэр.

— И всё же, мне кажется, ты знаешь, — настойчиво сказал Пустоброд. — Не может быть, чтобы Хаггард ничего о нём не слышал.

Третий не выдержал взгляда, отвёл глаза.

— Спросите у Сэмми, сэр.

— Он ничего мне не скажет.

— Я тоже ничего не знаю, сэр, — упрямо повторил Третий. — Все ответы у мистера Хаггарда. А мне поручено вас охранять.

— Здорово же ты справляешься, братец, — прорычал Пустоброд. — У меня под носом орудует шайка, а я узнаю о ней в последний момент. Кто такой Зик Миллер? Откуда взялся? И не вздумай врать, что Хаггард не в курсе.

Раздувая ноздри, он выхватил из кобуры револьвер. Взял Третьего за грудки, прижал, вдавил в стену.

— Ты. Расскажешь. Всё. Что знаешь.

Он щёлкнул курком. Приставил ствол Третьему к виску. Тот задрожал, вытянулся. Но так ничего и не ответил.

— Мне надоело плясать под чужую дудку, — ласково сказал Пустоброд. — Или ты думаешь, что я идиот?

— Никак нет, сэр…

— Не «сэркай» мне, парень! — Он почувствовал, что выходит из себя уже по-настоящему. — Сначала покушение. Сразу после — Зик. Мелиссу забрали — я, дурак, позволил. Зачем? Что у Хаггарда на уме?

Но Третий, надо отдать должное, не ломался. Побледнел ещё больше обычного. Трясся весь. Но молчал.

— Я ничего не знаю, с… — Он осёкся. — Спросите мистера Хаггарда.

Пустоброд кивнул. Убрал револьвер.

— Как звать?

— Номер Три.

— Настоящее имя, я имею в виду.

— Зачем вам?

— Затем, что ты человек, а не грёбаная машина. А если машина, то катись обратно в свой Бункер. Мне люди нужны, а не железки, понял?

— Льюис, сэр. Льюис Наварро.

— Выпьешь со мной, Льюис? — Сказано было со всей возможной теплотой.

Но Третий не повёлся. Замотал головой.

— Не могу, сэр. Служба.

— Да ладно, я никому не скажу.

И снова — нет. Крепкий он, всё же, орешек.

— Тогда я хочу говорить с Хаггардом. Немедленно, — подчёркнуто сухо сказал Пустоброд.

Третий кивнул. Открыл нижний ящик, вынул металлический кейс, водрузил на стол и щёлкнул замками.

Внутри кейса был походный армейский терминал. Экран, динамик, микрофон на спиральном проводе, клавиатура. Третий отстегнул от боковой стенки сложенную штыревую антенну, вытянул её на полную длину, прикрутил к гнезду на кейсе и выставил в открытое окно.

— Готово, сэр.

Пустоброд всякую хитрую технику не любил, особенно такую. Но Хаггард торчал в Энсенаде, а туда смартфоны не добивали: что-то с сетью.

Экран засветился ярко-зелёным. Сначала — чистое поле, только мигающий курсор в левом верхнем углу. Потом побежали строки:

RDOS v.4.1.2
ПРОВЕРКА СИСТЕМЫ: ОК.
БЕЗОПАСНЫЙ ЗАГРУЗЧИК: ОК.
РЕЖИМ СВЯЗИ: КОРОТКОВОЛНОВЫЙ / HF.
ПОЛОСА: 9.6 КБИТ/С.
ШИФРОВАНИЕ: ВКЛ.
КЛЮЧ-КАРТА НЕ ОБНАРУЖЕНА.

Третий вставил в прорезь карточку. Экран моргнул:

КЛЮЧ-КАРТА: ОПОЗНАНА.
ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ…

Он вбил десять знаков.

ДОСТУП РАЗРЕШЁН.
УРОВЕНЬ 3 — ЛИНИЯ СВЯЗИ «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ-ОДИН».
АБОНЕНТЫ:
WHAGGARD — ДЕЙСТВУЮЩИЙ ПРЕЗИДЕНТ.
CMD.CENTRAL — ДЕЖУРНЫЙ ОФИЦЕР.
RCALDWELL — ПРЕЗИДЕНТ — OFFLINE.
JCS — ОБЪЕДИНЁННЫЙ КОМИТЕТ НАЧАЛЬНИКОВ ШТАБОВ — OFFLINE.
SECDEF — МИНИСТР ОБОРОНЫ — OFFLINE.
TREASURY — КАЗНАЧЕЙСТВО — OFFLINE.
SOUTHCOM — ЮЖНОЕ КОМАНДОВАНИЕ — OFFLINE.

ВЫБЕРИТЕ АБОНЕНТА…

Третий вбил: WHAGGARD. Нажал «Ввод».

— Мне выйти, сэр?

Пустоброд сделал ему знак остаться. Взял в руки микрофон.

АБОНЕНТ ПОДКЛЮЧЕН.
РЕЖИМ СВЯЗИ: ЦИФРОВОЙ.

Шорох статики. Скрипы, стуки. И — голос, старческий, чуть дребезжащий.

— Слушаю тебя, сынок. Как ты?

— Хорошо. У нас всё спокойно. Пока.

— Отлично, сынок. Отлично.

— Удалось что-то выяснить про Зика?

— Пока ничего. Сэмми разберётся.

— А мне кажется, ты что-то знаешь. — Пустоброд стиснул микрофон. — Знаешь, но мне не говоришь.

Пауза. Потом Хаггард спокойно ответил:

— С чего ты взял?

— Да брось. — Он старался говорить как можно небрежнее. — Так и скажи, что держишь парня про запас. Я не обижусь.

— У меня нет никаких запасов, — холодно ответил старик. — Всё, что знаю я, знаешь и ты.

— Тогда верни Мелиссу.

— Не могу. Мы же говорили…

— Говорили, да я передумал. Верни её. Под мою ответственность.

— Мы ещё не закончили следственные мероприятия.

— Вы её допрашиваете? Без меня? По какому праву?

— Успокойся, сынок. Успокойся.

— Я тебе не сынок. Я действующий, чёрт его дери, Президент!

— Тогда успокойтесь, господин Президент, — донеслось из динамиков. — Иначе я подумаю, что вы ставите личное выше дела.

— Какого дела? — рыкнул Пустоброд. — Верни её по-хорошему, и я обещаю, что она никуда не денется.

— Боюсь, я не могу тебе доверять, — Хаггард говорил терпеливо, словно с ребёнком. — Ты продолжаешь делать глупости. Утратил контроль.

— О чём ты?

— К примеру, о Далтоне. О его речи перед всем честным народом.

— Далтона упустил ты.

— Я? — Хаггард суховато рассмеялся. — А кто я, собственно, такой? Советник при Президенте, да и то — одной ногой в могиле. Нет уж, сынок, не выйдет с больной головы на здоровую. И Далтон, и Мелисса — твой прокол.

— Я тебе доверял…

— И я делал всё, что мог. Но я не Господь, Эрик. Ты не знал про Далтона, а я не знал про Зика.

— Я…

— Есть факты, — перебил Хаггард. — И они говорят, что ты провалился. Расслабился, позволил девке устроить провокацию.

— Она не девка!

— Она не просто девка, но ещё и преступница. И враг нашей страны, чего Президент не хотел замечать.

— Это ты убил Далтона… — выдохнул Пустоброд. — Чтобы потом обвинить Дамбу. Ты знал, что Мелисса с ним в сговоре. И подстроил покушение. Ведь так?

— Это твои слова. Не мои. Но я тебе вот что скажу, сынок. Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. И страну можно построить лишь на прочном фундаменте.

— В Америке есть место всем.

— Всем, кроме предателей.

— Она не предательница.

— Да? А кто же?

— Американка, — процедил Пустоброд. — Такая же, как ты. И она имеет право думать. И говорить. И жить не по чужой указке — тоже.

— Вот поэтому Америка и погибла, — прохрустел динамик. — Потому что заигралась, потому что позволила красным подорвать себя изнутри. Нет свободы врагам свободы. Пойми мы это тогда — всё было бы иначе.

— Врагам свободы? — Пустоброд ушам не верил. — Или лично твоим? Ты что затеял, старый ублюдок? Верни Мелиссу, или клянусь Богом…

— Верну, — спокойно ответил старик. — Обязательно. Когда докажешь, что страна для тебя важнее. А пока — извини.

Динамик зашипел и отключился. На экране высветилась строчка:

СИГНАЛ УТЕРЯН.

Пустоброд отшвырнул микрофон. Встретился глазами с Третьим.

— Мне нужно знать, с кем ты.

— Сэр?

— Я не сэр, я Президент Континентальных Штатов, — с нажимом сказал Пустоброд. — Чему есть письменное распоряжение твоего босса, передавшего мне полномочия. И ты подчиняешься мне, а не ему. Уяснил?

— Так точно, сэр. Вам.

— Тогда делай то, что говорю. А вздумаешь втайне работать на Хаггарда, клянусь Богом, я тебя прикончу. Что он приказал?

— Ничего особенного. — Третий смотрел прямо в глаза. — Велел охранять вас. И всё.

— Не играй со мной в игры, парень. Не советую. — тихо сказал Пустоброд. — Холлис. Мы едем к Холлису. Подгоняй машину. Времени терять нельзя.

— Машина будет через пять минут, сэр.

Пустоброд захлопнул кейс.

***

Казармы были расположены в Текате. Всю дорогу туда он думал, что скажет.

Когда впереди показались тёмно-оливковые домики, приказал замедлиться.

— Спокойнее. Не будем их нервировать.

Въезд на базу охраняли двое Погребённых, Пустоброд их не знал. Напряглись, вскинули ладони. Третий притормозил.

— В чём дело? — Опустив стекло, Пустоброд смерил Погребённых взглядом. — В штаб, к генералу Холлису. Пропустите.

— Господин Президент…

— Штэ-э? — рявкнул он. — В сторону, я сказал! Забыл, кому служишь?

Погребённый посторонился.

— Проезжайте.

Машина покатила по разбитому бетону — бывшей подъездной дороге к чему-то довоенному. Теперь вдоль неё тянулись казармы: сборно-щитовые, с плоскими крышами и решётками на окнах. Между ними — плац, утрамбованный до каменной твёрдости, с одиноким флагштоком посередине. На нём — континентальный, как положено, флаг.

Солдаты были, человек сорок. Строились у машин, бегали, таскали какие-то ящики. Кто-то курил, прислонившись к стенке. При виде президентского хамви все вытянулись.

Третий припарковался у двухэтажного здания из серого камня — единственного капитального строения во всём лагере. Бывшая контора пограничной службы или что-то в этом роде. Холлис облюбовал его под штаб, и смотрелось оно основательно: стены толстые, окна узкие, крыша плоская, с пулемётным гнездом наверху.

Внутри пахло махоркой, бумагой и почему-то машинным маслом. Запах армии, который Пустоброд запомнил с детства. Просторная приёмная: стол, два стула, на стене — карта округи, исчёрканная карандашом, и расписание караулов под стеклом. В углу — железный шкаф, наглухо запертый.

Холлису, видимо, успели доложить, он встретил их в коридоре.

— Господин Президент?

— Пошли. Разговор есть.

Генерал провёл их в кабинет: комнатушку с одним окном. Стол из сдвинутых парт, застеленный картами. Табуретка напротив. Лампочка под потолком моргала и гудела. На подоконнике — кружка, недопитый чай, горбушка хлеба.

Холлис прикрыл дверь. Сел. Кивнул на табуретку.

— Рассказывайте. Сэр.

Пустоброд садиться не стал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна.

— Мне нужна армия, Дональд.

— Континентальная армия в полном распоряжении Президента.

Истосковавшемуся по старым порядкам Холлису явно нравилось играть в слова. Но сейчас было не до того.

— Послушай, генерал. — Подойдя, Пустоброд опёрся кулаками о столешницу. — Речь не о походе на север и не о Техасе. Игры кончились. Мне нужно знать, пойдёшь ли ты за мной до конца?

— Я не совсем понимаю… — Холлис напрягся. — Что, собственно, происходит?

— Я скажу тебе, что происходит. Уолтер Хаггард организовал покушение на кандидата в Президенты и похитил гражданку Континентальных Штатов, назначив её, без суда и следствия, врагом Америки. Происходит то, что он якшается с отребьем вроде Зика Миллера с непонятными мне пока целями. Много чего, оказывается, происходит, о чём мы ни сном, ни духом. И сдаётся мне, генерал, так быть не должно.

Холлис присвистнул. Пригладил усы.

— И чего же вы хотите, господин Президент? Штурмовать Бункер? В чём ваш план?

— Не ваш, а наш, — поправил Пустоброд. — И нет, Бункер штурмовать я не призываю.

— Тогда что?

— Объект «Зулу». Мне не нравится, что Хаггард его контролирует. Не нравится, что никого к нему не подпускает. Мы возьмём объект, накроем старика. А потом схватим за горло и потребуем объяснить, что, чёрт возьми, творится.

Он перевёл дыхание. Холлис задумчиво сложил пальцы домиком.

— Обвинения серьёзные. У вас есть доказательства?

— Доказательств у меня нет. — Пустоброд внимательно смотрел на генерала. — Но я даю тебе слово Президента, что с Хаггардом что-то нечисто.

— Вот, значит, как… — протянул Холлис.

Он резко встал, одёрнул форму и скрестил на груди руки.

— А теперь позвольте сказать, что я обо всём этом думаю. То, что вы предлагаете, называется просто — мятеж. А если не мятеж, то гражданская война. Даже не знаю, что хуже.

— Ты с ума сошёл? — громыхнул Пустоброд. — Перед тобой стоит Президент.

— Пока что исполняющий обязанности, — парировал генерал. — Хочу напомнить, что выборы были сорваны и мандата народа вы, сэр, так и не получили. Это первое. А теперь второе. Армия не будет лезть в политику. Армия не лезла в политику даже до Войны, когда Президент Колдуэлл пытался бросить её на протестующих. Но есть ещё и третье. — Он выдвинул ящик стола и швырнул на стол знакомый металлический кейс. — Я обсуждал ситуацию с мистером Хаггардом. И всё, что вы говорите, — чушь. Мелиссу Картер забрали в Бункер с вашего разрешения. С ней ведутся следственные действия, что оправдано в отношении подозреваемой в политическом убийстве. И сказать по правде, сэр, я не понимаю, почему вы готовы разрушить страну ради этой девчонки, распространяющей опасную пропаганду и явно играющей на руку нашим врагам.

— Окстись, — тихо сказал Пустоброд. — Какие, к чёрту, враги? Ну, поймал Хаггард чьи-то голоса. И что? Там, может, две с половиной деревни и один передатчик на всех. А может, Хаггард врёт. Даже скорее всего врёт.

— У меня нет оснований ему не верить. И есть все основания не верить вам.

— Я Президент…

— Вы, сэр, сопляк, слишком много о себе возомнивший. Мистер Хаггард провёл в Бункере всю жизнь, мечтая об этом дне. Он доверился вам, пытается воссоздать Америку. И что делаете вы? Спутались с красной, позволили сорвать выборы. Если ей так нравятся евразы, пусть и валит к ним, в гулаг.

— Твой мистер Хаггард — никто. Ты же его ненавидел, ушёл с генералом Кроссом.

Холлис прищурился.

— Ушёл. Потому что видел, как живёт наш Бункер, и как — «Континентальный-Один». Только за годы, проведённые в Пустоши, знаете, что я понял? Всё это ерунда, если на кону — страна. А генерал Кросс так и не объяснил, из-за чего поднял мятеж. Обещал, что расскажет, да так в могилу с собой и унёс. Вы тогда сказали, что без страны мы в сброд превратились. Правда ваша. Только вот страна — она за Хаггардом. А за вами — ничего.

Он постучал пальцем по кейсу.

— Мы говорили об этом. Долго. Потом он прилетел — один и без охраны. Не побоялся. Я задал ему все вопросы, получил ответы. Оказывается, я не знал его, там, в Бункере. Позволил Кроссу промыть нам мозги. Поэтому больше я за бунтовщиками не пойду. Уходите, сэр. Пока я не вызвал караул.

Взгляд упал на висящее на стене распятие.

— Уверовал? — зло спросил Пустоброд. — В Бога? Или в Хаггарда?

— Уверовал в то, что без Бункера нам не выжить, — отрезал Холлис. — Без их денег, науки, техники. Не готовы вы, сэр, к большой политике, если из-за девки так рискуете. Вам бы у мистера Хаггарда поучиться, как дела делать. Поэтому в вашу ссору я не полезу. Мог бы арестовать, но мистер Хаггард запретил, чтобы смуту не сеять. Но если через гордость переступите, если всё же договоритесь, то армия пойдёт за Президентом хоть в пекло. Потому что и Президентом вы тогда будете настоящим. А не как сейчас. Сэр.

— Ловко ты всё переиграл, — прошипел Пустоброд. — То «Президент», а то вдруг «мистер Хаггард». Не нравлюсь я тебе? Сопляк, значит, возомнивший? Только честь отдают не мне, а должности. Президенту честь отдают, плохой он или хороший! Я — Президент. Верховный, мать его, главнокомандующий. И ты обязан мне подчиняться согласно закону и американской Конституции. Мне, а не мистеру Хаггарду из вонючего Бункера!

Он врезал кулаком по столу.

— Ты предатель, Холлис. Позоришь форму и страну. А у Мелиссы есть права. И никто, включая Хаггарда, не может их отобрать. Должно быть следствие. Суд. На поверхности, а не под горой. А тебя просто купили: красивой формой и должностью. Всех нас купили. А мы, идиоты, даже не поняли.

Он вылетел из кабинета, от души шарахнув дверью. Вышел на плац, прищурился, глядя на флаг. Его флаг. Его солдаты. Были. Словно поманили дурачка ловко, а потом снова всё отобрали. Если, конечно, через гордость не переступить. И забыть о Мелиссе Картер.

Третий следовал за ним тенью.

— Куда теперь?

— В штаб, куда ж ещё.

Третий обогнул его и прибавил шаг, спеша к машине.

— Погоди.

Парень замер. Обернулся.

— Ты слышал наш разговор?

— Так точно. Вы же сами…

— Я знаю, что сам позвал. Только скажи. Сам-то что про это думаешь?

— Я выполняю приказ…

— Все выполняют приказ. — Пустоброд приблизился к нему вплотную. — Сэмми выполняет приказ. Холлис выполняет приказ. А я хочу знать, что думаешь лично ты. А не Номер Три. И не Погребённый.

— Я не знаю…

— Что. Думаешь. Лично. Ты? — Рука Пустоброда легла Третьему на плечо. — Я не желаю больше окружать себя болванчиками. И запуганные бараны мне тоже не требуются. Ты свободен, Льюис Наварро. Можешь отправляться на все четыре стороны. И кстати, если боишься Хаггарда, то учти, что Пустошь большая. Найдётся где залечь и начать новую жизнь.

— Вы меня выгоняете?

— Нет. Спрашиваю о твоём мнении.

Лоб Третьего прорезала складка.

— Я не знаю, сэр…

— Знаешь, — безжалостно перебил Пустоброд. — Просто говорить боишься, потому что всю жизнь подчинялся. Так вот, я не обижусь. И под трибунал не отдам. Поступай, как велит совесть. Но мне нужно знать, с Президентом ты или с Хаггардом.

Третий молчал. Смотрел в землю. Рука его сама собой потянулась к кобуре — и отдёрнулась. Он переступил с ноги на ногу, будто земля под ним проваливалась. Кадык дёрнулся.

— Говори или проваливай, — добил его Пустоброд. — Не ради меня — так ради страны. Которую твой босс под себя подмять решил. И не смей больше врать — убью. Прямо здесь. Ну?

Льюис молчал долго. Потом поднял голову.

— Я… я видел, — выдавил он. — В Коттонвуде. Сэмми приезжал. Встречался с Зиком. Они разговаривали — не как чужие. Как свои.

— И ты молчал?

— Мне приказали, — почти шёпотом. — Сказали: если хоть слово — отправят обратно под гору. Навсегда. А я не хочу там больше сидеть.

— Кто приказал?

Третий поднял глаза.

— Сэмми. Сказал, что так распорядился мистер Хаггард.

Пустоброд шумно выдохнул. Разжал пальцы, отпустил чужое плечо.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, Льюис. Спасибо.

Третий кивнул. Видно было, что легче ему не стало.

— Готовится что-то, сэр. С этим Зиком. Мистер Хаггард не просто так глаз на него положил.

— Ты точно ничего не слышал?

— Нет, сэр. Только видел.

Он помолчал и добавил:

— Президента выбирают. И вас бы выбрали, если бы не Далтон. А Хаггарда никто не выбирал. И история там странная, с Колдуэллом.

— Ты о чём?

Третий оглянулся, взял его под локоть и повёл к машине.

— Люди шепчутся, — тихо сказал он. — Что когда Колдуэлл застрелился, они вдвоём в кабинете были. Это потом уже Хаггард рассказывал, будто после выстрела зашёл. Ссорились они, сэр. Сильно. У меня отец при Хаггарде служил, пока его не арестовали.

— Что у вас там происходит? — пробормотал Пустоброд. — Твой отец, мой отец. Генерал Кросс. Даже жена Хаггарда отравить пыталась. У неё, правда, любовник был.

Хлопнув дверьми, они тронулись. Третий заговорил лишь немного отъехав, словно боялся, что подслушают.

— Не знаю, сэр. — Сжимая руль, он неотрывно смотрел на пустую дорогу. — Только про любовника — это чушь. Отец так и сказал — не было ничего, все бы знали. В Бункере шила не утаишь. А про них — никаких сплетен.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Чего-то мы, сэр, не понимаем. И в самоубийства эти я не верю. Тяжело тогда было, это правда. Люди с ума сходили. Только вот в верхах прямо мор прошёл. И как-то вышло так, что Хаггард главным остался.

Остаток пути они молчали. Третий вцепился в руль, Пустоброд смотрел в боковое стекло на серую ленту дороги. Король без королевства, Президент самого себя. Как же так вышло? Он не знал.

У въезда в Потреро из придорожных кустов кто-то выскочил. Баба в рваной кофте, босая, с разодранным в кровь лицом. Она кинулась под колёса, отчаянно размахивая руками. Третий ударил по тормозам, хамви клюнул носом.

— Твою мать!

Женщина вцепилась в дверцу, заколотила по окну. Пустоброд опустил стекло.

— Что случилось?

— Там! На Дамбе! Они жгут!

— Кто жжёт?

— Зик! — выплюнула баба. — Людей режут, детей! Спасите! Ради бога!

Пустоброд переглянулся с Третьим.

— Шерифу говорила?

— Да где его искать, шерифа-то? — Женщина утёрла слёзы. — Как надо, так и не сыщешь. А мне помощник сказал: увижу ещё — арестую.

— Гони к Холлису, — бросил Пустоброд, но баба перебила:

— Была уже там. Просила. На порог даже не пустили. Все они заодно. Сволочи-и-и…

Она снова заголосила.

Пустоброд кивнул Третьему. Тот выскочил, затолкал тётку на заднее сиденье. Прыгнул обратно.

— В штаб, за оружием. И сразу туда.

Третий кивнул и вдавил педаль.

Собирались быстро: автоматы, гранаты, бронежилеты. Тётку оставили в машине, даже мотор глушить не стали.

— Аптечка где?

Третий молча подал чемоданчик с красным крестом. Пустоброд так же молча распихал по подсумкам магазины.

— Ну, что встал? Пошли, пошли!

Он всё ещё надеялся, что тётка преувеличивает. Не может быть, чтобы Миллер вот так, среди бела дня…

Но он оказался неправ. Истинный масштаб кошмара осознал, лишь когда машина вырулила на восточный склон и двинулась вниз, в чашу бывшего водохранилища.

То немногое, что осталось внизу, горело. Ручной насос, бочки, подсобные хибары. Чуть в стороне полыхала школа, от догорающих складов с провизией в небо валил густой зловонный дым.

Весь западный склон, куда такими трудами переносили дома, тоже дымился. Лаяли псы, кто-то истошно и неразборчиво кричал. Простучали выстрелы — словно ожил и восстал из могилы Джеремайя. Словно Харбор это был. Или Энсенада. Словно добивала проклятая Пустошь то, что пыталось выжить.

— Наверх! — прорычал Пустоброд.

Третий утопил педаль газа. Джип взревел, расшвыривая песок и щебёнку. Рванулся по узкой дороге.

Наверху их встретили. Человек в маске и с чёрной повязкой предостерегающе вскинул ладонь, а когда джип не остановился, дал длинную очередь.

Бронированное стекло прочертила паутинка трещин. Тётка завизжала, Пустоброд заслонился рукой и рявкнул:

— Дави его!

Третий крутнул руль, послышались глухой удар и вскрик. Машину качнуло.

— Вот здесь направо. Ч-чёрт, не видно ничего.

Опустив стекло, он вглядывался в дым слезящимися глазами. Тут? Или не тут? Не хватало ещё попасть в засаду.

Наконец впереди показалась хибара Марии.

— Вон там! Остановись!

Хибара тоже дымилась — в неё кинули зажигательной смесью. Он вылетел — в чад, смрад. На заднем сиденье подвывала от страха тётка.

— Прикрой!

А сам рванулся внутрь, зажимая лицо сгибом локтя.

— Мария! Лили?

Девочку он достал из-под кровати. Потянул к себе, потащил ничего не соображающую Марию.

— Где твоя охрана? К тебе должны были приставить охрану!

Хотя к чему спрашивать? Когда ответ уже знаешь.

— Они сказали, выйдем — убьют. — Глаза Марии блуждали. — И подожгли. Дом наш подожгли!

Снаружи простучало — коротко, сухо, экономно. Звякнуло стекло, что-то шлёпнуло в стену напротив.

Он рванул с плеча автомат.

— Не высовывайтесь. Третий, что там?

— Наступают.

Третий припал на колено, укрываясь за капотом. Высунулся, дал одиночный. Попал, судя по воплю.

— Где шериф? Где военные? Где, мать их, твои Погребённые?

— Не знаю, сэр. Не знаю! Не знаю! — Третий ожесточённо отстреливался. Тётка пропала — видать, сбежала, подальше от пальбы.

Где-то слева застучал ещё один ствол. Пули взбили пыль у самых ног. Пустоброд присел, вжался в дверцу. Переглянулся с Третьим. Тот отстрелялся, нырнул за капот, вставил свежий магазин. Выглянул украдкой.

Было тихо, только потрескивали догорающие доски.

И вдруг раздались шаги.

Неспешные. Спокойные. Хруст песка под подошвами, шелест оседающего пепла.

— Не стрелять, — шепнул Пустоброд. — Посмотрим, кто это.

Из дыма выступила фигура. Высокая, жилистая. Чёрная маска до подбородка, автомат на ремне — стволом вниз. Из-под маски выбивались рыжие патлы.

— Ну здравствуйте, господин Президент.

Зик стянул маску. Улыбнулся: широко, открыто. Почти по-дружески.

— Ты… — выдохнул Пустоброд.

— Я. — Зик развёл руками. — Зачем при даме-то стволом махать? Поговорить не судьба?

— О чём мне с тобой разговаривать, мразь?

— О деле, — спокойно ответил Зик.

— О каком ещё деле?

Зик вздохнул.

— Ты, может, не заметил, но люди устали. От неопределённости этой, от бардака. Красная всех баламутит — и ничего ей не делается. Далтона убили — кто ответил? Да и ты всё колеблешься, то туда, то сюда. А людям нужна ясность. Чтоб понятно было, что можно, и чего нельзя. Как Закон Божий — без толкований. Согласен, господин Президент?

Пустоброд вскинул автомат. Но Зик даже не дёрнулся.

— Ты не выстрелишь, — сказал он мягко. — У меня за спиной мои парни. Ты положишь меня — они положат тебя. А бабу с девчонкой — на столб, для порядку. Хочешь — можем так поступить. Как хочешь.

— Что ж ты творишь? — сквозь зубы спросил Пустоброд. — «Закон Божий»? Тебя отец не учил про первую заповедь?

— Вы, сэр, зубы не заговаривайте, — серьёзно ответил парень. — А заповедь эта — она не для всех. Ежели, скажем, человек к вам с ружьём пришёл, то убить его можно, так? А тут, выходит, целую страну как черви точат. И что, спрашивается, с ними делать: простить-отпустить? Щёку подставить? Нет уж. Так только дьявол рассуждает. Хитёр он. Но нас ему с толку не сбить.

Третий дёрнулся, но Зик поднял ладонь.

— Тихо, тихо. Я ж по-хорошему. Послание у меня, от мистера Хаггарда. Он сказал, чтобы переставали вы дурака валять и сделали наконец то, что нужно. А иначе будет вот так. Иначе буду я.

— Хаггард, значит. — От ненависти внутри всё заледенело.

— А ты думал, я сам по себе? — Зик хохотнул. — Кому я нужен, сам по себе? Я инструмент, и ты тоже. Только в отличие от тебя своё место знаю. Потому что Бог каждому место предназначил. А если спорить с Ним, если против идти — то вот так всё будет.

— Дай вывести людей.

— Опять ты за своё, — вздохнул Зик. — Какие же это люди? Если за Сатаной пошли, за теми, кто Бога не признаёт? Сами, всё сами, в гордыне увязли. И посмотри, чем закончилось. Не случайно, скажу тебе.

— Тут не все с ней. Не все с Мелиссой! — выкрикнул Пустоброд, сжимая автомат вспотевшими руками.

— Не все, но многие, — отрезал Миллер. — И больше их, чем вам кажется. Потому — вот так. Калёным железом. Чтобы голову не подняли. И в этом ты виноват.

— Ты труп, — отчеканил Пустоброд. — Слышишь? Покойник!

— Ну-ну. — Зик надел маску, поправил автомат. — Посмотрим ещё, кто покойник. Мистер Хаггард сказал, тебя по возможности не трогать. Но если сглупишь — у меня рука не дрогнет. А коли не ты, то кто Президентом станет? Я, тут и к бабке не ходи. Так что сделай милость. Очень буду рад.

Он шагнул назад, в дым. И пропал — так же внезапно, как появился.

— Прикрой! — рявкнул Пустоброд.

Третий дал длинную очередь. Улучив момент, Пустоброд кинулся к хибаре. Схватил, потащил Марию с дочкой к машине, паля в белый свет как в копеечку.

— Гони!

Хамви взревел. Третий выжал педаль, и машина рванула вниз, разбрасывая копоть и искры. Вслед ударили пули, пара увязла в колёсах. Но пулестойкие шины выдержали. Президентский хамви оборудовали на совесть.

— Они нас сжечь хотели, — тихо, с ужасом повторяла Мария. — Лили сжечь хотели. За что?

Бледный Льюис вцепился в руль. Они проехали мимо столба, на котором кто-то висел. Опять висел, снова! Пустоброд застонал — от бессилия и злости. Кого ещё надо убить, чтобы это прекратилось? Что за проклятие такое над ним?

— Куда едем, сэр?

— В штаб. В штаб мы едем. А ты свяжись со своими, вызывай подкрепление. И скажи им, что если не отреагируют, я их тоже развешаю на столбах!

Третий сорвал с держателя микрофон. Заговорил: сухо, коротко, по-военному описывая обстановку. Ему ответили. Но Пустоброд отвлёкся: показалось, у дороги что-то движется.

— Что сказали?

— Говорят, не знали. Собирают группу, скоро будут.

— Сам-то в это веришь?

— Никак нет. — Третий помотал головой. — У них дроны висят. С дронов всё видно.

Они спустились в чашу. Пересекли, доехали до восточного склона. Снова принялись взбираться.

— Я вернусь, — бормотал Пустоброд. — Сейчас их высадим, и я вернусь. Надо спасать остальных. Надо…

— Нельзя, сэр, — отрывисто бросил Третий. — Слишком рискованно.

— Не перечь мне!

Третий ударил по тормозам, так что хамви занесло. Повернулся.

— Если мы вернёмся, Миллер вас убьёт, — спокойно сказал он. — Причём с большим удовольствием. Дамбу уже не спасти, сэр. А вы и так сделали, что могли.

— Что ты предлагаешь?

— Вернуться в штаб и ждать. Это всё, что мы сейчас можем. Хаггарду нужна Дамба, не беспорядки. Поэтому он даст приказ Миллеру отступить.

— Он убьёт их всех, — скрипнул зубами Пустоброд. — Стариков, детей. Бабу эту, что нас сюда привела. Всех! Ты это понимаешь?

— Им в любом случае не жить, — безжалостно возразил Третий. — А если Миллер убьёт вас, то Марию и девочку будет некому защитить.

Прав. Тысячу раз прав. Пустоброд зажмурился, сжал пальцами переносицу. Испустил глухой рык и врезал, заколотил по торпедо.

Третий терпеливо ждал, когда он закончит. Лили испуганно жалась к маме.

— В штаб, — глухо бросил Пустоброд, потирая отбитую ладонь. — Займём оборону. Там видно будет.

— Есть, сэр.

Уже подъезжая к Потреро, он увидел, как в сторону Дамбы проносится шрайк. Клоуны. Твари. Изображают законную власть…

У штаба по старой памяти караулило несколько солдат. Пустоброд выскочил, поманил их пальцем.

— Остаётесь здесь, занимаете оборону. Подчиняетесь лично мне, не генералу. Прикажу стрелять в своих — будете стрелять. Иначе трибунал. Усекли?

Судя по перепуганным мордам, «усекли» они не сильно. Сбегут, как пить дать, если станет жарко. Но выбора нет. И солдат других у него нет. Придётся с этими. Варить кашу и расхлёбывать.

Он помог выбраться Марии и Лили из потрёпанной, побитой пулями машины.

— Сюда.

Провёл их в штаб. Усадил за стол, поставил два сухпайка. Протянул Марии стакан с горячительным:

— Залпом.

Та послушно выпила. Сморщилась, закашляла. На бледных щёках заиграл румянец. Она всхлипнула: беспомощно, жалко.

— Там… Там…

— Знаю. Всё знаю.

Пустоброд прижал её к себе. Погладил. Отстранился.

— Тут вы в безопасности. Слово даю.

Он накормил их, успокоил, как мог.

— Там комната, — он кивнул на дверь. — Кровать, книжки. Во дворе душ. Отдохните пока, помойтесь. Третий… Льюис проводит.

Третий кивнул, подошёл к Марии.

— Пойдёмте.

Пустоброд остался один.

Уткнувшись в сцепленные кулаки, он отчаянно думал. Что делать? Что?

Армия — это Холлис, а Холлис это — Хаггард. Холлис не тронет Главнокомандующего, но и воевать за него не будет, пока он не помирится со стариком. А помириться — значит принять правила игры: Мелисса остаётся в Бункере, Зик висит дамокловым мечом, а он, Пустоброд, сидит в штабе и делает вид, что всё под контролем.

Подчиниться ему надо. И всё пройдёт, и он снова станет Президентом. Только не Президент это, а кукла из носка. С рукой Хаггарда по локоть в… горловине.

Нет уж, дудки. Мальчиком на побегушках он не станет. А с другой стороны, какой у него выбор? Что, если подумать, остаётся?

Марию с Лили он спас чудом. Зик не успокоится. И Хаггард натравит его на Пустоброда, не задумываясь.

«Я инструмент, ты тоже». И это правда. Всё это время он был инструментом. Сначала — чтобы сесть в президентское кресло, отмыть репутацию Бункера. Теперь — чтобы делал, что скажут. Но что задумал Хаггард? На черта ему этот спектакль? Америку он возрождает или властью своей упивается? Да нет, не всё так просто. Потому что и правда: старик он, и жить ему осталось недолго.

Стол загудел — глухо, утробно. Пустоброд рывком отодвинул ящик. Грохнул о столешницу терминалом, открыл.

ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: WHAGGARD.

И чуть ниже:

КЛЮЧ-КАРТА НЕ ОБНАРУЖЕНА.

Терминал гудел, а он сидел и тупо смотрел в экран. Как зомби, в голове — пустота.

Терминал замолчал, потом загудел снова: старик звонил настойчиво. Надо бы, надо ответить. Но в душе что-то говорило: нет.

Он не позволит задурить себе голову. Не в этот раз. Хватит с него Бога, флага и Америки. Когда горит Дамба, торжествует Зик, а Мелиссу похитили и держат в заложниках.

КЛЮЧ-КАРТА НЕ ОБНАРУЖЕНА.

Он стиснул голову руками. Оскалился.

Как он мог купиться на всё это? Почему раз за разом наступает на те же грабли?

«Выскочка ты, а не герой».

А ведь и правда — выскочка. Америку он любил, или себя в ней? Наверное, себя. Даже точно — себя!

Отец-основатель. Томас, мать его, Джефферсон. Власти искал, славы. А нашёл Хаггарда, которому как раз требовался обаятельный дурачок.

Он врезал по столешнице. Едва сдержался, чтобы не перевернуть стол.

Америка… Отчего же тогда отец поднял бунт? И почему генерал Кросс к нему присоединился? Неладно, видать, было что-то в той Америке. Прогнило до самого основания, иначе генерал отца к стенке бы поставил. А он не поставил. И тайну в могилу унёс. Что за тайна? Из-за которой Хаггарда собственная жена отравить пыталась?

КЛЮЧ-КАРТА НЕ ОБНАРУЖЕНА.

Ключ-карта. А ведь есть ещё одна, отцовская. Как он раньше не подумал? Хотя о чём он вообще думал?

Он достал из другого ящика карточку. Подул на неё зачем-то, вставил в прорезь.

КЛЮЧ-КАРТА ЗАБЛОКИРОВАНА.

Кто бы сомневался.

Он выдернул карту. Посмотрел на неё. Сжал в кулаке.

— Не работает?

Пустоброд дёрнулся, повернулся, уставился на Третьего.

— Ты что здесь делаешь?

— Я проводил их, всё показал. Не думаю, что кто-то похитит их прямо из штаба. Так вам помочь?

— Я попробовал порыться. — Он кивнул на терминал. — Но доступ заблокирован.

— А что вы хотели найти?

— Не знаю. Хоть что-то. Про Зулу этот чёртов, про Бункеры, про Хаггарда. Что-то происходит, Льюис. И мне надо знать, что.

Третий помялся. Переступил с ноги на ногу. Глянул на кейс, на экран, на зажатую в руке Пустоброда карточку. Прочёл задумчиво:

— «Патрик Морган». Так это он ваш отец?

— Ты его знаешь?

— Тут вот какое дело, сэр… Я знал одного техника, Мортона. Он про вашего отца рассказывал. Говорил, когда терминалы эти первый раз включили — они не загружались. Сертификаты какие-то устарели, срок вышел. Всё мёртвое. А ваш отец их вручную оживил. Сидел ночами напролёт, ключи какие-то перебивал. Я не знаю, я не спец. Но они не работали, точно. И ему пришлось их взломать, чтобы починить. А кроме него никто в этом не разбирался.

— Не разбирался, говоришь…

Пустоброд вставил карту снова.

Экран погас. На секунду показалось — навсегда. Потом вспыхнул:

КЛЮЧ-КАРТА ЗАБЛОКИРОВАНА.

Он выдернул. Чертыхнулся. Попробовал ещё раз.

КЛЮЧ-КАРТА ЗАБЛОКИРОВАНА.

— Осторожнее, — предупредил Третий. — Он может сообщать туда о каждой попытке входа. Видите — штуковина в углу мигает.

Пустоброд прищурился. И правда — в правом нижнем углу каждый раз вспыхивала фигурка. Два треугольничка, соединённых вершинами, будто один в другой перетекает. Миг — и нет.

— И что это?

— Точно не знаю. Но, думаю, он вашу карту так проверяет.

— А если без соединения? Тогда, может, не такой умный?

— В смысле?

— В прямом.

— Осторожнее… — повторил Льюис, но Пустоброд решительно взялся за провод антенны и выкрутил его из порта.

На экране высветилась надпись:

ОФФЛАЙН-РЕЖИМ.
ЗАГРУЗКА ЛОКАЛЬНЫХ СЕРТИФИКАТОВ…

Он снова вставил карточку. На этот раз штуковина в углу не появилась.

ОШИБКА…
КЛЮЧ-КАРТА: ОПОЗНАНА.
ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ…

— Не может быть… — удивился Третий. — Не должно работать.

— Если отец приложил к этой штуковине руку, я не удивлён.

— После мятежа всё подчистили. Удалили его отовсюду, — настаивал Третий. — А с терминалом аккуратнее. Он может взорваться. Самоликвидироваться.

— Ты сам сказал: кроме отца никто в этих железках не разбирался.

Третий пожал плечами.

ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ…

И — равнодушно мигающий квадратик курсора. А если и правда рванёт?

— Не хочешь вместо меня? — нервно хохотнул Пустоброд. — Я и пароль скажу.

— Если прикажете…

— Шучу я, Льюис. Шучу.

Он плеснул себе виски. Осушил — для храбрости.

«Аты-баты, шли солдаты…»

Семь, четыре, ноль, один.

Он медленно, по одной, отстучал цифры. Глянул на Льюиса.

— Выйди. На всякий случай.

— Мне всё равно некуда идти, сэр.

— А уж мне тем более.

Втянув ноздрями воздух, он утопил клавишу ввода.

Сначала — ничего. Потом экран моргнул.

По нему побежали строчки — одна за другой, сливаясь в зелёный пунктир:

ЗАГРУЗКА АВАРИЙНОГО ЯДРА…
ЗАПУСК МОДУЛЯ СВЯЗИ…
ПРОВЕРКА ЦЕЛОСТНОСТИ ДАННЫХ…
ДИАГНОСТИКА: OK.
СЕТЬ: ОТКЛЮЧЕНА.
УРОВЕНЬ ДОСТУПА: {ОШИБКА}.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЭРИК МОРГАН.

И ниже — строчка:

[!] У ВАС ЕСТЬ ПОЧТА

— Это письмо, — сказал Третий. — Стрелками выбираете, «вводом» — открываете.

Пустоброд послушно ткнул «вниз». Выбрал. Нажал.

От: PMORGAN
Кому: EMORGAN
Тема: ПОМНИ МЕНЯ.

И ниже:

«Здравствуй, сынок…»

Он замер. Глянул растерянно на Льюиса.

Сердце колотилось, аж из груди выскакивало. Он унял дрожь в руках. Заставил себя сосредоточиться.

Здравствуй, сынок.

Если ты читаешь это, то меня, скорее всего, уже нет в живых. В этом нет ничего страшного. Я знал, на что шёл.

У тебя наверняка тысяча вопросов. И главный из них: зачем я поднял мятеж.

Дело в том, что я узнал правду. Ужасную правду, которую скрывали от всех…

Глава 25

Глава 25 — Голос из прошлого

Строчки бежали перед глазами. Одна, вторая, третья. Пустоброд забыл обо всём: о Льюисе, Дамбе, даже о Мелиссе. Лишь пальцем по стрелке тыкал, прокручивая до конца отцовское письмо.

Здравствуй, сынок.

Если ты читаешь это, то меня, скорее всего, уже нет в живых. В этом нет ничего страшного. Я знал, на что шёл.

Я оставляю это письмо в каждом из терминалов в надежде, что ты прочтёшь его достаточно скоро. Генерал обещал мне, что вернётся и покончит с Бункерами, когда укрепится на поверхности. Что найдёт и прочтёт тебе это письмо. Я знаю, что он не подведёт. У тебя наверняка тысяча вопросов. И главный из них: зачем я поднял мятеж. Дело в том, что я узнал правду. Ужасную правду, которую скрывали от всех.

Но давай по порядку.

Ты, возможно, помнишь, что твой отец был «яйцеголовым». Я должен был заниматься наукой: выживанием людей в замкнутых пространствах, прогнозами о восстановлении планеты и многим другим, что должно было помочь нам быстрее выйти на поверхность. Но жизнь распорядилась иначе.

Смерть Президента Колдуэлла изрядно расшатала и без того трещащие по швам Бункеры. Люди сходили с ума, сводили счёты с жизнью. Многие из моих коллег тоже не видели смысла бороться дальше.

У меня был смысл. Потому что у меня был ты. Стиснув зубы, я продолжал работать, беря на себя всё новые обязанности. Наукой я уже не занимался, вместо этого всё больше погружался в мир компьютерных систем, которые некому стало обслуживать.

Как это обычно бывает, вместе с обязанностями я получил и полномочия. Людей катастрофически не хватало, и мне предоставили доступ в самые закрытые системы. Я честно делал всё, что мог. Я не собирался ничего менять.

Всё перевернула встреча с генералом Рэймондом Кроссом. Мы познакомились в Континентальном-Один, на церемонии вручения наград за хорошую службу. Я думал, что наш Бункер живёт не лучше и не хуже остальных. Генерал тоже так думал. Как оказалось, мы оба глубоко заблуждались.

Нам устроили фуршет. Красное мясо, шампанское, устрицы. Ты, наверное, и не знаешь, что такое «устрицы». В нашем научном Бункере и курятину-то давали не каждый день.

Мы говорили об этом с генералом. Сначала там, на банкете. Потом через сеть, когда я смог пробить к нему дорожку. Кросс понравился мне сразу: олицетворение спартанского духа, скромный, строгий и справедливый. Ты, возможно, не знаешь, но солдаты носили его на руках. И когда он увидел, что его люди гниют в подземных казармах в то время как чинуши объедаются деликатесами, забыть этого уже не смог.

Я до сих пор вспоминаю, как он стоял в углу в своей чистой выглаженной форме, отбиваясь от настойчивых приставаний какой-то девицы. Я думал, он убьёт её. Сделает что-то безумное. Но он сдержался, лишь улыбался натянутой улыбкой. А уже потом, когда мы расставались, просто сказал:

«Это неправильно».

Он был настоящим лидером, тонким и думающим человеком. Отказался от перевода в президентский бункер. Вернулся к солдатам, о которых поклялся заботиться. А ведь ему предлагали пост министра обороны! И новую, красивую жизнь, не в пример лучше старой.

Это вызвало небольшой скандал, но дело замяли. Генерала боялись трогать. И пусть формально он не командовал Бункером, вся власть в нём принадлежала ему.

Когда он вернулся, своим людям не сказал ни слова. Наше общение тоже на время прервалось, словно мы боялись того, что напрашивалось. Жизнь потекла как прежде, по крайней мере всем так казалось. Но внутри я уже был другим. Хоть и пытался убеждать себя, что это не так.

Не знаю, зачем, но я принялся копать. У меня не было повода, лишь гнетущее чувство. Чувство того, что всё и вправду неправильно.

Я поднял подшивки довоенных газет, пытаясь восстановить хронологию событий. Про Алеутский кризис мы знали, про остров Колд-Бэй тоже. Ракетная угроза, строительство радарной станции. Блокада её евразийской флотилией. А вот остальное оказалось на удивление туманным.

Я не мог понять, отчего Евразийский Союз так болезненно отреагировал на происходящее. Радарных станций в одной Европе было выстроено немало. А тут, всего за пару недель, мы докатились до Третьей мировой войны.

У генерала тоже не было ответов. Лишь стандартные фразы о кровавых евразийцах, желающих захватить весь мир. Я в них не верил. Генерал и сам в них не верил. Про евразийцев мы знали мало, если не сказать — ничего. Воевали они хорошо, а в остальном держались особняком. Если не считать поддержки местного рабочего движения, которое они, учитывая жестокие подавления, просто не могли игнорировать.

В целом, если судить по газетным статьям, складывалось впечатление некоторого затишья. Союз хозяйничал в восточном полушарии, мы — в западном. Нам обещали, что евразийцы вот-вот обрушатся под грузом экономических проблем. Что вечно так продолжаться не может. Мы верили этому. И ждали так сильно, что не заметили разгорающийся пожар у себя дома.

Предвоенные Штаты впали в тяжёлый кризис. Не военный, не политический — там мы были сильны как никогда. Но экономика летела в пропасть. И чем больше я вникал, тем больше понимал, что, не случись Войны, Америка рисковала всем.

Я вспомнил довоенные новости, которые досматривал уже в Бункере. Бездомные, безработные, на улицах — беспорядки. Пропаганда кричала о «красной заразе», обвиняя во всём врагов. В то время как настоящие враги сидели у нас дома, в Вашингтоне.

В какой-то момент я понял: нашу страну было не спасти. Ей срочно требовалось радикальное решение. И Война пришлась подозрительно кстати.

Смешно, что я дошёл до этого, читая газеты. Поначалу я и не думал искать ответы в других местах. А ведь у меня был доступ в святая святых. Мне всего лишь надо было им воспользоваться.

Первым я раскопал дневник Хаггарда. Он был зашифрован, но у администраторов есть ключи ко всем шифрам — стандартная предосторожность на случай измены. Я был администратором, и все ключи хранились теперь у меня. Вскрыв его дневник, я узнал, что Колдуэлла убил он. И Вице-президента, и министра обороны, и ещё многих, многих других. Он расчищал дорогу к власти, действуя аккуратно и методично. Он никого не жалел, лишь просил Господа о прощении. Мерзкий сумасшедший негодяй.

И знаешь, что самое страшное? Когда читаешь его записки, невозможно оторваться. Словно он завораживает, даже через бумагу. Я понимаю, почему за ним шли. Почему верили. Он умеет убеждать. Не лозунгами — самой своей убеждённостью, до дрожи, до фанатизма. И от этого становилось ещё страшнее.

Но Хаггард убивал не ради себя. Он был одержим, сетуя на «слабаков вокруг» и не раз упоминая о некоем «Пороге». Но что это за Порог, он не пояснял. Пришлось искать дальше.

В известных мне системах ничего не нашлось, оставался один сервер, и доступ к нему можно было получить лишь физически. Как ни странно, его установили не в президентском бункере, а в военном. Возможно, из соображений безопасности. Я подговорил Кросса, передал ему программу взлома на особом носителе, — мы называли их «флешками». Кросс подключил её к серверу, после чего я смог получить доступ. И то, что узнал, потрясло меня до глубины души.

Радарная станция оказалась прикрытием. Мы разместили на острове баллистические ракеты и сделали так, чтобы евразийцам стало об этом известно. Спровоцировав обострение, мы потопили их эскадру и сразу после этого нанесли глобальный удар. Мы хотели уничтожить врага, застать его врасплох. И нам это, судя по всему, удалось.

Жертв ответного удара никто не считал. Правительство и олигархи укрылись в заранее построенных бункерах, связанных между собой сетью туннелей. Спустя пару десятилетий они должны были выйти на поверхность, чтобы заново отстроить мир, без красной угрозы и по новым лекалам.

Вся эта мерзость называлась проектом «Порог». Они стёрли цивилизацию с лица земли, чтобы выстроить новую, без всякой свободы и демократии. Они фашисты, Эрик, обезумевшие фашисты. Считающие себя элитой, а остальных — бессловесной скотиной, предназначенной лишь для зарабатывания денег.

Однако не стоит думать, что все они были заодно. Да, Президент знал, но, судя по тому, что писал о нём Хаггард, мучился совестью до конца своих дней. Хаггард называл его «тряпкой». Но он называл так любого, кто посмел ужаснуться содеянному и раскаяться.

Вот отчего «застрелился» Колдуэлл. Вот почему Хаггард ликвидировал своих. Он попросту считал их неблагонадёжными, боялся, что не доведут дело до конца. Он опасен, очень. И, пожалуй, один из немногих, кто истово верит в успех этого безумного предприятия.

Я надеюсь, что наш мятеж спутает им карты. Но если мы потерпим неудачу, я хочу, чтобы ты знал ещё кое-что. В горах к северу от Энсенады есть секретный объект под кодовым обозначением «Зулу». Это не оружие Судного дня, как ты можешь подумать. Эта пусковая специально вынесена в Мексику на случай вторжения врага в Континентальные Штаты.

Протокол подразумевал удары по крупным американским городам крылатыми ракетами с ядерными боеголовками. Операция пост-Судного дня. Удар возмездия по центрам сосредоточения противника.

В дневнике Хаггард пишет, что собирается использовать его по-другому. Он хочет уничтожить те немногие центры жизни, что ещё остались в Америке. Города вроде Нью-Йорка, не так сильно пострадавшие от Войны. Цели в Мексике, чтобы проредить и ослабить картель. Также он упоминает Техас — там тоже сейчас выстраивается некое подобие государства. Всё это должно сгореть.

Но это ещё не всё. Хаггард не забыл про евразийцев, он считает, что им нет места на планете. Старые столицы Союза он называет «гнёздами» и требует «выжечь их до основания». Он боится, что рано или поздно евразийцы восстановятся и придут за ним. Он хочет ударить первым. Сначала — из «Зулу», по Москве и Пекину. Затем, когда доберётся до оставшихся пусковых, ударить снова. Возмездия он не боится: боеголовок у евразийцев не хватало, а если что, он и его свита пересидят удар в Бункере и снова выйдут на поверхность, едва уляжется пыль.

Таким образом он устранит конкурентов и укрепит свою власть. Нельзя позволить ему этого сделать. И я ему не позволю. Я заблокирую все туннели, закрою Форт-Сьерру. К Зулу туннеля нет, это сделано намеренно на случай, если противник захватит бункерную сеть. Поэтому Хаггарду придётся добираться до него по поверхности. А без ушедших с нами солдат ему это вряд ли быстро удастся.

Я говорил об объекте с генералом. Он постарается добраться до Энсенады. Не знаю, получится ли, ведь город попал под власть картеля, о чём мы можем судить по перехваченным радиопередачам. Но у нас нет выбора. А если мы всё же провалимся, то я молю бога, чтобы это смог сделать ты.

Прости, что вывалил всё это на тебя. Хочу, чтобы ты знал — я очень сильно тебя люблю. Если я не выживу, генерал позаботится о тебе. Он сможет тебя воспитать. А я буду смотреть на тебя с небес.

Сейчас у меня глубокая ночь. Я вызвался снова проверить терминалы, чтобы «вшить» в них это письмо. Всё случится завтра. Я надеюсь, удачно. И очень надеюсь, что когда-нибудь ты действительно это прочтёшь.

Прощай, сынок. И знай: мы не всегда можем изменить обстоятельства. Но всегда отвечаем за свои поступки.

Крепко, очень крепко тебя обнимаю.

Помни меня.

Твой папа.

Пустоброд дочитал до конца. Не веря глазам, перечитал снова. И снова перечитал — целиком, потом кусками. Странное ощущение: всё, вроде, ясно, и одновременно — нет. Так бывает, когда не хочешь понимать. Не хочешь знать. Так уже было, когда бледный, постаревший за одну ночь генерал сказал маленькому Эрику, что отца больше нет.

«Помни меня». Кулаки сжались до хруста в пальцах. Хаггард. Мелисса. Он захлопнул крышку и уставился в стену.

Генерал должен был вернуться. Закончить начатое. Но не закончил. Не смог. И про письмо ни словом не обмолвился. Почему? Хаггарда боялся? Возможно. Или просто не хотел под опостылевшую гору возвращаться. А потом другие заботы появились. Не до Бункеров стало. Понадеялся, что там, внизу, и так все сдохнут.

— …Сэр?

Про Льюиса он забыл.

— Сэр, вы в порядке?

Пустоброд рванул ворот — будто воздуха не хватало. Поморщился, потёр шею. Пододвинул стакан и оттолкнул.

— Я в порядке, — соврал он. — В порядке…

Льюис переступил с ноги на ногу.

— Что будем делать, сэр?

Пустоброд уткнулся лбом в сцепленные ладони. Закрыл глаза. Взмолился.

Что же это такое, Господи? За что ему всё?

Но Бог промолчал, который раз уже. Оставил его Бог. Покинул.

Стало тошно. Нахлынула злость. Где же ты, боже, когда так нужен? А может, и нет тебя? И не было никогда?

Отец писал, что Хаггард завораживает — даже через сухие строчки дневника. И ведь правду писал, Пустоброд и сам это чувствовал. Морок наводит старик. Лжепророк, и сила у него имеется. Много в Пустоши таких, один Калеб чего стоил. Говорила же старуха Мэдлин о дьяволе-под-горой…

Пустоброд скрипнул зубами. Издал не то рык, не то мычание. Как же его, выходит, обставили. Как пацана, как дурачка. Мало выборов, мало Мелиссы с Зиком. А отец ведь надеялся. Думал, наверное, что раз Пустоброд до терминала добрался — значит, победил. Значит, не зря всё было.

— Пошли.

Он поднялся, одёрнул форму. Застегнул воротничок.

— Заводи мотор.

Он посмотрел на себя в зеркало. Причесал пятернёй волосы.

«Помни меня».

Помни.

Он позвал Марию. Строго-настрого приказал сидеть в штабе. Вышел, прорычал на перепуганных караульных: чтобы ни ногой. В столе загудел терминал: Хаггард не оставлял попыток дозвониться. Но он захлопнул дверь и сел в машину.

— Дамба. Гони.

В этот раз ехали молча. О своём каждый думал и делиться не хотел. Льюис смотрел за дорогой: не кинется ли кто снова под колёса. Может, и не думал особо, кто его знает. А вот Пустоброд думал, словно луковицу чистил, слой за слоем. Только вот луковица — это он сам. А обдирать больно.

Но надо.

Последний раз он так «обдирал» лет пять назад, когда вляпался в историю с Моретти. Грязная история, нехорошая: карточные долги, да немалые. Долго выпутываться пришлось, отрабатывать, чтобы в покое оставили. Чисто не вышло — всё равно Моретти его заприметил. Но отпустил. По плечу напоследок похлопал — и отпустил.

А потом Пустоброд стоял перед зеркалом. Стоял — и говорил с собой, по-честному, как есть. Что проблема у него, с картами и выпивкой. Что на крючок себя, как пацан, поймать позволили, за что потом самому же расплачиваться пришлось. Много, очень много он тогда наговорил. Неприятно было слушать. Но полезно. С тех пор с картами завязал, больше за стол даже «на интерес» не садился. Помог тогда разговор по душам. Вот и сейчас время пришло.

Почему он во всё это вляпался? Потому что Хаггард обманул. Но Хаггард, конечно, пусть и тварь, а сам-то он куда смотрел? Известно куда — на власть, флаг и славу. Хотел ведь обмануться? Хотел.

И — чпок. Отделился слой. И новый показался. Который тоже вот так — по-живому надо.

Были ведь «звоночки». Были! Джеремайя — обманутый и растоптанный. Пусть и зверь, а всё же. Сначала поманили, потом на помойку выкинули. А если бы не выкинули? Стал бы новым Вождём?

Стал бы, почему нет? А Хаггард за ним, со своими Погребёнными. Потом бы, конечно, Джеремайю убрали. Но и он был удобен. Вполне себе план Б.

И этот слой отошёл. А под ним ещё один. Имя которому Мелисса.

Почему он её отпустил? Потому что за жизнь её боялся? Или занозу хотел вытащить? А ведь хотел же. Хотел! Пусть Хаггард его заколдовал. Пусть мозги запудрил. Но ведь и он ему подыгрывал. Надоела рыжая хуже горькой редьки. Сбагрить её мечтал. Вот и сбагрил, с глаз долой. А когда одумался — поздно уже было.

А ведь мог не отпускать. Упереться, в штабе посадить. Не убил бы его Хаггард и Зика натравить не посмел. А Мелисса бы рядом сейчас была. Пусть и формально под арестом.

Но это ладно, цветочки. Потому что самое ядро луковки осталось. То, где пульсировало главное — больным, бьющимся нервом.

Почему он раз за разом оступался: что раньше, со старыми Штатами, что сейчас? Почему купился на лесть Хаггарда? Не задумался?

А потому и не задумался, сказал он себе безжалостно. Потому и не хотел, что иначе, выходит, ты никто. Не герой, не спаситель нации. Не Президент никакой, а обычный бродяга. И за Хаггардом пошёл, потому что в уши то, что слышать хотел, напели. И за Бо так же собачкой увязался. «Америка», «ядерная держава». А сам — пацан, что так и не вырос. Что доказать всё кому-то пытается!

А если разобраться — что он из себя представляет? Что умеет, почему в лидеры метит? Стреляет хорошо — это да, это плюс. Пустошь знает. Да только немало кругом таких.

И вот тут он понял, что попал, да в самую сердцевину. Больно стало, гадко — не передать. Но он не остановился. Продолжал, с садистским каким-то удовольствием. Потому что знал — в этой проклятой сердцевине ответ и кроется. И если не дожать, так всю жизнь в дурачках и пробегаешь.

Не может рыба на дерево влезть. А бродяга — стать Президентом огромной страны. Он, правда, как лучше хотел. Но это не оправдание. Потому что по итогу вышло то, что вышло. Всех он подставил, особенно тех, кто ему доверился. Мелиссу похитили. А Дамбу сожгли.

Подставил. И снова в яблочко, снова боль. Потому что пошли ведь за ним люди. Поверили. А он, дурак, старался. Флаги везде развешивал, выборы устроил. Америка, мол, вернулась. А Америка сгнила давно в том Бункере и в мутанта похуже одичалого обернулась.

Оставалась, правда, одна гаденькая мыслишка. Последний выход для самолюбия, последний слой проклятой луковицы. Если, мол, не я, то кто? Хуже ведь будет, если не я.

Но в этот раз он не купился. Усмехнулся криво, лбом к стеклу привалившись. Если не он, то кто-нибудь другой. И даже лучше, если другой. Слишком старательно он голову народу дурил. Слишком хорошо получалось. А если не он, то, глядишь, и вопросы бы начались. Правда, если не он, то тогда Джеремайя. Но и Джеремайя лучше в этом раскладе. Потому что его ненавидели, а за Пустобродом шли и в рот ему смотрели.

И этот слой ушёл. А больше не осталось. И пришло понимание. И покой какой-то странный, будто сбросил с себя всё лишнее. Не Президент он. Не лидер. Никогда им не будет. Да и Хаггард ему не по зубам.

— Тормози.

Но Льюис и так уже затормозил — прямо посреди пепелища. Они стояли на западном склоне, неподалёку от чуть покосившегося на правое крыло шрайка. Кругом сновали люди: солдаты и Погребённые. Старика не было, и слава богу. Зато сразу подлетел вездесущий Сэмми.

— Господин Президент, мистер Хаггард…

Пустоброд сделал ему знак, чтобы заткнулся. Спросил не глядя:

— Выжившие есть?

Выживших было немного, буквально дюжина. Среди них из той, старой Дамбы — лишь Джонни и Терри. Да ещё потерявшая мужа и едва спасшая внучку Иветт.

— Больше никого?

— Никак нет, сэр. — Сэмми настороженно присматривался. — Мистер Хаггард…

— Передай мистеру Хаггарду, что я сам ему позвоню. А ты найди Зика Миллера. Это его рук дело.

Сэмми пристально посмотрел на него, потом на Льюиса. Скомандовал:

— Ты идёшь со мной.

Но Пустоброд перебил:

— Номер Три останется при мне. Если бы не он, валяться мне в канаве с простреленной башкой. Поэтому даже не думай. И Хаггарду передай, чтобы постоянный перевод оформил, или как это у вас там делается.

Сэмми слегка опешил, но быстро взял себя в руки. Кивнул:

— Есть.

И снова куда-то умчался.

Пустоброд посмотрел на Льюиса.

— За мной.

И они пошли, прямо по пепелищу. Раньше здесь ютились десятки хибар — горбатых, покосившихся, старых, из чего попало, и новых, что стали строить решением давно почившего совета. Теперь от них остались лишь чёрные пятна да торчащие из золы головешки.

Откуда-то выскочил пёс Гэри. Подбежал, ткнулся мокрым носом в ладонь. Шерсть на правом боку подпалена, на шее — рубцы. Рвался, похоже, с верёвки, прочь от горящего дома.

Пустоброд погладил его. Пёс заскулил, гавкнул и завилял хвостом.

— Веди, — сказал ему Пустоброд.

И пёс понял: снова гавкнул, хвост трубой. Побежал куда-то.

Повёл.

Иветт сидела на перевёрнутой тачке, прижимая к себе испуганную внучку. Терри копался в обгоревших остатках хибары, выуживая из золы почерневшие ложки и мятые кружки. Джонни стоял поодаль, опершись на лопату, и смотрел в пустоту — туда, где склон уходил вниз, и взгляду открывалась разрушенная, обгоревшая чаша.

Пустоброд подошёл к ним. Хотел сказать что-то, но слова застряли в горле.

— Пойдёте со мной? — выдавил он. — Есть крыша, еда. Помогу, чем смогу.

Иветт подняла на него глаза. В них не было злости — лишь усталость.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Но мы… мы тут как-нибудь.

Она глянула в сторону, где суетились Погребённые. Сэмми раздавал указания, ставил палатки, налаживал связь. Люди тянулись к нему — не к Пустоброду. Оно и понятно. Кто он теперь?

Пустоброд шагнул ближе.

— Послушайте. Я знаю, что наделал дел. Но сейчас не об этом. Хаггард, — он запнулся, подбирая слова, — вас в покое не оставит. Зика Миллера натравил он. И Зик вернётся. Если останетесь тут — вернётся.

Джонни медленно перевёл на него взгляд.

— А ты что, сможешь нас защитить?

— У меня есть план.

— План, значит, — глухо произнёс Джонни.

— План, — твёрдо повторил Пустоброд. — Мы вытащим Мелиссу. Решим, как нам жить дальше. Вместе решим, не я. Соберёте свой совет и решите.

— А остальные?

— Всех не спасём, — сказал Пустоброд. — Да и поздно уже. Не пойдут они с нами. Зик людей запугал.

Джонни сплюнул в золу. Помолчал. Потом отбросил лопату и шагнул к нему. За ним — Терри. Иветт встала последней, прижимая к себе внучку.

— Господь с тобой, Эрик. Веди.

Пустоброд качнул головой. Развернулся, пошёл обратно к машине.

— Поехали, — бросил он Льюису. — Обратно в штаб. Заводи.

Они набились в хамви: тесно, как сельди в бочку. Иветт с внучкой на коленях посадили вперёд. Остальные притиснулись друг к другу на широком заднем сиденье.

Машина тронулась, поползла вперёд, аккуратно раздвигая толпу. Внутри царило гробовое молчание. На Пустоброда даже не смотрели, каждый думал о своём.

— Как зовут? — хрипло спросил он девочку, когда машина вырулила на Девяносто четвёртую.

— Марта. — Та неуверенно улыбнулась.

— Лет тебе сколько?

— Тринадцать с половиной, сэр.

— Это хорошо. Хорошо. Лили Рид знаешь? Она тоже… спаслась. Пообщаетесь.

Снова повисла тишина.

Так, молча, они докатили до штаба. Снаружи — надо же — всё ещё стояли караульные. И не меньше их стало, а почему-то даже больше. Он подозвал одного из новеньких.

— Ты что здесь делаешь?

— Приказ генерала Холлиса, сэр. Велено охранять. Неспокойно.

— Неспокойно, — передразнил Пустоброд. — Серьёзно? Ладно, иди.

Он открыл дверь, прислушиваясь, не гудит ли в столе терминал. Но терминал молчал. В штабе было тихо.

— Располагайтесь. — Он обвёл комнату рукой. — Сейчас распоряжусь, чтобы чего-нибудь принесли. Душ и удобства во дворе, ходить по очереди. Третий… Льюис всё подскажет. А вот отдыхать негде, мало тут места. Поэтому женщины на кровати разместятся, а мы уж как-нибудь на полу.

С кроватью — это он молодец, что подсуетился. Хорошая кровать, широченная, уж не помнил, откуда её притащили. Решил себя побаловать, чтобы спать, руки-ноги разбросав.

Льюис притащил сухпайки, налил воды в дорогущий довоенный графин. Пустоброд позвал Марию и Лили. Погорельцы ели молча, рассевшись вокруг стола для совещаний, с которого хозяин убрал ненужные больше бумажки. Хорошо, хоть стульев и табуреток было вдоволь. И наступило затишье, пусть на время. Чтобы можно было собраться с мыслями.

Джонни заговорил первым. Дохрустел галетами, утёрся рукой. И спросил, прямо и без обиняков:

— Ну?

Все остальные тоже на него посмотрели — молча и недобро. Хотя чего он, собственно, хотел?

— Доигрался? — добавила Иветт. — Допрыгался? Всё главным хотел быть. Президент…

Не знал Пустоброд, что на такое отвечать. Не придумал. Просто вздохнул и выдавил:

— Простите.

— Простить? — Иветт повысила голос. — Это ты до всего довёл. Из-за тебя мы чуть не сгорели. Спаслись только тем, что вместе сбились. Саймон мой… — Она всхлипнула. — Мелисса пыталась. Остановить тебя, образумить. Далтон молодец, не испугался. А его убили. А её забрали.

— Пусть дети уйдут…

— Нет уж, пусть слушают, — настаивала Иветт. — Пусть посмотрят на своего Президента. И запомнят, что бывает, когда себя лучше других считаешь. Я стреляла. Я вот этими вот руками двух человек убила!

Но тут вмешалась Мария:

— Не надо им этого слушать. Девочки, идите поиграйте во дворе.

Пустоброд с благодарностью на неё посмотрел. Хотел ответить, но Мария ещё не закончила.

— Ты, Иветт, не права. Не надо валить в одну кучу. Нас с Лили Эрик спас, рискуя жизнью. И ничего с Зиком Миллером он поделать не мог.

— Да он же…

— Да, он ошибался, — твёрдо сказала Мария. — Но хотел как лучше. Кто мог знать, что до такого дойдёт? Даже представить было трудно.

— Трудно, — выдохнул Пустоброд. — Трудно, но я должен был…

Он сцепил зубы. Внутри всё клокотало.

— Хаггард обманул меня. Обвёл вокруг пальца. Да, я виноват. Идиотом был самовлюблённым. Ничего у меня не вышло, факт. Дамбу не защитил, Мелиссу потерял. А дальше… С вами, без вас — как хотите. Отсюда вы либо со мной, либо сами. И ещё кое-что…

Он выложил им всё. Про письмо отца, про проект «Порог». Про то, что, выходит, Мелисса была права, а им всю жизнь вешали на уши лапшу. После этого все снова надолго замолчали. А потом Терри сказал — по-детски как-то, обиженно:

— Ты что хочешь сказать? Красные, выходит, хорошие?

— Я не знаю, — помотал головой Пустоброд. — Я уже ничего не знаю. Как по мне, так в этом мире хороших нет. Но факт остаётся фактом — всю эту кашу заварили не евразы. Они, кстати, живы. Говорят о чём-то по радио. Где они, сколько их — не знаю. Но, думаю, беспокоиться надо о другом.

— Попридержи коней, — вмешался Джонни. — Это что же получается…

— Получается то, что Хаггард хочет врезать по своим. По Нью-Йорку, Мексике, Техасу — по всем, кто хоть как-то пытается отстроиться. А потом, когда пыль осядет, останется королём. Посадит на трон Зика, а вся Пустошь будет пахать на Бункер. Кто против — в распыл. Никаких выборов. И он это сделает, парни. И мы его не остановим.

Джонни присвистнул, Терри шумно выдохнул. Побледневшая Иветт переглянулась с Марией.

— И что ты предлагаешь? — спросила Мария.

— Ничего героического, — грустно усмехнулся Пустоброд. — Предлагаю паковать вещички и сматывать удочки. Осядем в глуши, подальше от городов. Оснуем поселение. И будем надеяться, что туда не прилетит.

— А Хаггард?

— Хаггард будет строить империю, времени и сил ему потребуется много. Будем сидеть тихо — о нас и не вспомнят. А там видно будет. Глядишь, и у них всё рассыпется. А может, он раньше умрёт.

— Твой Хаггард не из тех, у кого рассыпается, — заметила Иветт. — Да и не один он там, бьюсь об заклад. Поэтому на «умрёт» я бы не рассчитывала. Не для себя одного он старается.

— Ежу ясно, — поддакнул Терри. — Найдётся, кому передать. А потом они — господа, а мы прислуга. А власть по наследству. Ловко придумано.

Пустоброд с интересом на него глянул. Повзрослел водовоз, поумнел. В школу, говорят, на Дамбе ходил. Не такой уж и дурачок, выходит.

— Всё так, — подтвердил он. — С армией, правда, неясно. Но Холлис послушный, и потом, у Хаггарда есть Погребённые. Они, если что, любого Холлиса причешут. Так что схема рабочая: королевство Америка с попкой-президентом во главе. А уж кого поставить — придумают. Какая разница — кого, если всё им принадлежит.

Джонни скривился.

— И что же, выходит, ничего нельзя сделать? А Мелисса? Бросим её под горой?

Вместо ответа Пустоброд подошёл к столу и, сделав всем знак молчать, вытащил из ящика терминал.

Он подождал, пока машинка загрузится. Выбрал нужное имя, утопил клавишу.

АБОНЕНТ ПОДКЛЮЧЕН.
РЕЖИМ СВЯЗИ: ЦИФРОВОЙ.

На этот раз Хаггард ответил моментально.

— Рад тебя слышать, сынок. Надеюсь, ты в порядке. Прости, что тороплю, но я должен знать. Что ты решил?

— Я решил, что мне это не нужно. — Пустоброд обвёл взглядом погорельцев. — Президентство, Америка — всё. Я проиграл. Ты выиграл. Теперь я хочу уйти. Не воевать, не спорить — уйти. Отпусти нас, и ты больше никогда обо мне не услышишь. Обещаю, что не буду мутить воду и пытаться свести счёты.

— Вот как… — Хаггард помолчал. — Очень жаль, ты мог бы стать отличным Президентом. Ну хорошо, сынок. Хорошо. Держать тебя силой не стану. Ступай с Богом. Я распоряжусь.

— У меня одно условие, — напряжённо добавил Пустоброд. — Ты должен вернуть Мелиссу. Привези её в штаб, и мы уйдём сегодня же. Даю слово.

Пауза.

— К сожалению, я не могу этого сделать.

— Почему? — Пустоброд сжал микрофон в кулаке. — Зачем она тебе?

Хаггард не ответил.

Кровь ударила в голову. Пустоброд шарахнул по столу кулаком.

— Ты убил её, старая сволочь, — уже не сдерживаясь, процедил он. — Убил, да? Так и скажи. Будь ты проклят. Будь вы все там прокляты. Думаешь, я не знаю, что ты задумал?

— И что же я задумал? — осведомился динамик.

Мария делала ему отчаянные знаки замолчать. И в этот раз он справился. Прикусил язык.

— Дамба всегда тебе мешала. И ты натравил на неё Зика Миллера.

— У меня не было выбора, — с мертвецким спокойствием ответил старик. — Останься ты Президентом, Зик так и сидел бы на ферме. Но ты сомневался. Колебался. И мне пришлось искать альтернативу. Я уже говорил тебе, сынок, и повторю — Америку не возродить в белых перчатках. Но ты не желаешь этого видеть. Хочешь остаться чистеньким.

— Отдай мне Мелиссу. Слышишь? Отдай!

— Обойдёшься, — холодно ответил старик. — Забирай всех, кого спас, — и валите на все четыре стороны. Я не должен вас отпускать, но отпущу. И Третьему передай, чтобы не попадался больше мне на глаза.

Пустоброд помолчал. Потом спросил:

— Скажи, ты хоть о чём-нибудь жалеешь? О ком-нибудь?

В наушнике повисла пауза. Когда старик заговорил, голос его звучал устало и жёстко:

— Мы — орудие Господне. Не судьи, не палачи — орудие. А орудие не жалеет. Оно делает своё дело. Зик это понимает. Ты — нет. Поэтому говорить нам больше не о чем. Прощай, сынок.

— Хаггард!..

Но динамик уже замолчал. Пустоброд отшвырнул микрофон и стиснул голову руками.

«Орудие Господне». Только вот свой у него бог, особенный какой-то. Которому Мелисса — кость в горле. Сапоги целовать не кинулась, ни Хаггарду, ни «Президенту». Вопросы задавала. Неудобная.

И что теперь делать? Уйти? Спасти свою шкуру, а на неё — плевать?

Он представил, как садится в машину. Как катит на север, прочь от штаба, от пепелища, прочь от всего. Потом — пешком через границу. Канада. Леса, озёра, пусть замёрзшие, пусть и холод там собачий, и погода чудит. Ни Президента, ни войны, ни Хаггарда. Просто Эрик — пустоброд, почтальон, никому не нужный бродяга. Как всю жизнь до этого. Как раньше.

Заманчиво. Легко. И правильно — не умирать же зря.

Но затылок сверлила одна мысль. Упрямая, колючая, будто репей. Про отца. Про то, что тот писал о долге и выборе. Что отвечать за поступки надо всегда, а не только когда удобно. «Помни меня». И он помнил. Но раньше отец был просто воспоминанием — тёплым, грустным, далёким. А теперь восстал из могилы, взял за шкирку и тряханул так, что зубы застучали.

Но если не сбежать — что тогда? Лезть в одиночку в Бункер, с револьвером наперевес? Впереди — Хаггард, за спиной — Зик. Солдаты разбежались. А друзей он не нажил.

Смешно. Страшно. По-настоящему, до холодка под рёбрами.

А Энсенада? Сотни человек — своих и чужих — положил в том аду. Жёг кварталы, сносил дома, смотрел, как женщины и дети разбегаются под пулями. Шестьдесят три своих и пара сотен гражданских полегли, чтобы он вырвал для Хаггарда «Зулу» с ядерной кнопкой.

Уверовал он. «Орудие Господне». Вот она, цена его веры. Кретин.

Но сидеть и ждать, пока Хаггард задействует «Зулу»? Пока ракеты врежут по Нью-Йорку и Техасу? Пока Мелиссу убьют — или уже убили? А потом — что? Жить в мире, который построит старик? Королевство Америка с чёрной повязкой на рукаве. Ну уж нет. Отец бы не понял.

Потому что он тоже был один. Очкарик. «Яйцеголовый». Сидел, ковырялся в железках. А когда пришло время — рискнул всем. Что, страшно ему не было? Конечно, было — Хаггард за меньшее в порошок стирал. Только он всё равно как надо поступил. А сынок, выходит, в кусты?

А ещё у отца был Эрик. Который, если что, оставался совсем один. Мог и погибнуть. А у Пустоброда никого нет. Так о чём же тут думать?

Он поднял глаза. Осмотрел притихших погорельцев.

— Собирайтесь и уходите, — проговорил он. — Прямо сейчас, и как можно дальше. Идите на север, через границу. Если доберётесь до Канады, у вас будет шанс.

— А ты? — осторожно спросила Мария. — Как же ты?

— Я остаюсь. — Пустоброд сглотнул. — Дам бой этому подонку.

Он отодвинул другой ящик, достал что-то, завёрнутое в тряпицу. Развернул.

На столе лежал генеральский лазерник. Пустоброд принялся собираться.

Часть IV

Часть IV

Глава 26

Глава 26 — Враг моего врага

Он вытащил из стола рюкзак: свой, старый, чудом сохранившийся после предательства Рамона и боя с Джеремайей. Поставил его перед собой. Принялся упаковывать, сухо, отрывисто бросая команды.

— Берите машину, не забудьте заправить. Солярка в канистрах, в сарае, у генератора. По Пятёрке, через Сан-Диего, потом держитесь Пятнадцатой — на побережье небезопасно. Остановки делать аккуратно, смотреть в оба — машинка ваша на вес золота. Следить за вами будут, но, думаю, недолго — Хаггарду дроны здесь нужны. Льюис, отвечаешь за них головой. И не вздумай по Девяносто четвёртой идти, ещё на Зика напорешься.

— А ты? — еле слышно сказала Мария. — Останешься тут, один?

Пустоброд прервался. Глянул ожесточённо.

— Какая разница? Я мужа твоего угробил. Потом в Энсенаде — кучу людей. Мелисса из-за меня пропала, вас чуть живьём не сожгли. Наделал дел, о себе только думал. Поэтому да. Вы уходите, я остаюсь.

— А потом? — спросила женщина. — Пойдёшь к нему и погибнешь?

— Надо будет — погибну. Даже скорее всего.

— Это безумие, — вмешался Третий. — Сэмми вас близко к нему не подпустит.

— Это необходимость.

— Нет, — твёрдо сказала Мария. И повторила:

— Нет.

Она подошла и положила руку ему на ладонь.

— Остановись. Прошу тебя.

Пустоброд отстранился. Продолжил копаться в рюкзаке. И тогда Мария сказала, тихо и со слезой:

— Джеймс сам это выбрал. Я молилась, чтобы он себя простил. Но он не простил. Не мог смотреть в зеркало. И ты здесь ни при чём. Слышишь? Ни при чём. Ты сделал всё, что мог. Никого не заставлял. А теперь хочешь погибнуть, как мой муж. Думая исправить то, что исправить нельзя.

— Да как ты не понимаешь? — заорал Пустоброд. — Я облажался. Опозорился. Тоже в зеркало смотреть не могу вот на это! — Он с ненавистью, до звона в ушах ударил себя по щеке. — А теперь…

— А теперь геройствуешь, — вмешалась Иветт. — Опять. Только ничего своей смертью не изменишь. И Хаггарда не остановишь. А нас последней надежды лишишь.

— Хаггард таких, как ты, на завтрак ест, — поддакнул Джонни. — А вокруг пальца не тебя одного обвёл. И Президента прикончил, и министров всяких. Джеремайю Кросса прожевал и выплюнул. А уж лапшу на уши он вешать мастер. Полвека этим занимается.

— Ну, а ты что думаешь? — обратился к Терри Пустоброд. — Раз уж всё высказались?

Тот смешно надул щёки. Сказал медленно и рассудительно:

— Я тут, конечно, не самый умный. Но только вот храбрость — это когда есть план. Знаешь, что делать, пусть и страшно. А у вас плана нет. И Хаггард сильнее. Значит, не храбрость это, сэр. Значит, дурость.

— Это тебя Мелисса научила?

— Она говорила — всегда до правды докапываться. Даже если не хочется. — Терри запнулся, словно продолжать боялся. — А правда в том, что так просто её не спасти. А вам, сэр, плохо. Больно. Вот и хотите со всем покончить. Только Мелиссе от этого не легче.

— Много ты знаешь…

Но тут снова вступила Мария:

— Не делай этого. Пожалуйста. Иветт права — нам без тебя не выжить. Хаггарда ты не убьёшь. Мелиссу не спасёшь. Надо подумать. Обсудить. А не так…

— То есть ты предлагаешь её бросить?

Мария осеклась. Но на помощь тут же пришла Иветт.

— Предлагаю отложить этот спор и куда-нибудь податься. Будем рассиживаться — Хаггард может и передумать. Не хватало ещё, чтобы за нами пришли.

Мария тихонько прикоснулась к его плечу, но он снова отстранился. Выставил ладонь, словно загородиться пытался.

— Ладно. Рассиживаться? Ладно…

Он подошёл к висящему на стене флагу и принялся сворачивать его в аккуратный валик.

— Чёрт с ним, со всем, — бормотал он. — Но флаг заберу. Где мы, там и флаг, и это не обсуждается. Хаггард не Америка, понятно? А Мелиссу я найду. Не знаю, как, но найду.

Свернув флаг, он запихнул его в изрядно распухший уже рюкзак. Вроде всё, если не считать ненужных теперь бумажек. Осталось решить, куда. Но это потом. Сначала — отсюда.

— Пошли.

Он осмотрел штаб. Уже бывший, уже — не его. Крашенные извёсткой стены. Белый, оставшийся от снятого флага прямоугольник. Стол, свой. И второй, где когда-то совещались с Холлисом. Закончилась эта история. Нет больше Президента Кросса.

— Не жили хорошо — нечего и начинать, — проворчал он. — Ладно, пошли.

Выйдя из штаба, они принялись грузиться, не обращая внимания на глазеющих солдат. Пустоброд боялся, что их арестуют. Или убьют, или ещё что придумают. Но нет, не трогал их никто. Не подходил. Хаггард, надо же, даже хамви президентский не отобрал.

Мотор загудел — чуть неровно, привычно подрагивая. Льюис переключил передачу, утопил педаль. За окном поплыли домики Потреро.

— Куда, сэр?

А правда — куда? Не в Бэй-Сити же возвращаться. Здравствуй, мол, Гуннар, прими на постой. Хочешь лазерник в задаток? Или, скажем, Марию? Ещё можно в мёртвый Харбор податься. А всего смешнее будет затеряться в Энсенаде, пока оттуда по евразам не улетело, а от них, обратно, по ней.

— Сэр?

— В Дульсуру. — Пустоброд откашлялся. — К Лоренсо.

— Я его не знаю.

— Я покажу.

Третий кивнул. Хамви ускорился. План, теперь есть план. Пусть и на ближайшие часы. Иветт права: надо прийти в себя. Понять, что делать дальше. Куда, когда, кто, и зачем.

Дульсура изменилась не сильно. Те же глинобитные домики, вросшие в казармы бывшей заставы. Та же пожарная станция с проржавевшими воротами. Аэродром, с вымахавшей по пояс травой. И мёд.

Но было и новое. Над заставой полоскался континентальный флаг. Свежий, бункерный, не драная тряпка. У въезда, где раньше висела цепь, теперь стоял крашеный шлагбаум. Рядом — будка, в будке — человек в военной форме, важный и пузатый. Увидев хамви, он поднялся и вышел к дороге. Вскинул лениво ладонь.

— Тормози, — сказал Пустоброд.

Человек подошёл к окну, глянул сверху вниз. И тут же вытянулся в струнку.

— Господин Президент? Куда изволите?

Клоун. Выслуживается. Пустоброд объясняться не стал. Бросил коротко:

— Пропусти. Нам к Лоренсо.

Человек подобострастно поклонился.

Шлагбаум поднялся. Хамви вкатился в Дульсуру и медленно двинулся по улочкам.

Застава Браун-Филд встретила убранством. Под флагом, на стене висел репродуктор. Из динамика неслось что-то довоенное и патриотическое.

Лоренсо они нашли у школы. Старый учитель стоял на крыльце сарайчика и смотрел, как пацаны носятся по двору с мячом. Увидев хамви, улыбаться он перестал. Подошёл, вглядываясь. И лишь узнав, расслабился.

— Сеньор… — выдохнул он. — Вы…

— Здравствуй, Лоренсо. Много воды утекло. Нам бы остановиться где, ненадолго. Может, у тебя?

Лоренсо засуетился, задёргался. Сунулся было в машину, захлопнул, увидев, что занято, дверь.

— Мы с Беа переехали, дом купили. Вон там направо и прямо, до конца. Я сейчас подойду.

Льюис просигналил пацанам, те бросились врассыпную. Машина тронулась. Поползла на первой передаче.

Улица была короткой, пыльной, в окаменевших колеях. По сторонам — глинобитные домики вперемешку с вагончиками: один под камышовой крышей, у другого окно разбито и заткнуто тряпкой. В пустом дворе висели ульи — старые, рассохшиеся, без единой пчелы. Бабка за кривым забором проводила хамви взглядом и почему-то перекрестилась.

У последнего дома свернули направо и остановились. Дальше улица обрывалась пустошью — бурьян, старый частокол и следом поле с одиноким сараем.

Дом стоял последним в ряду. Новый, сразу видно: саман свежий, ровный, ещё не осел. Крыша из зелёного гофрированного железа, ни единого ржавого потёка; крыльцо из светлых струганых досок, не успевших потемнеть от первых дождей. Дверь притворена плотно, ручка медная, начищенная. Красота, а не дом. Не хибара какая-нибудь.

Из окна кричал ребёнок. Тонко, требовательно, надсадно, как сирена.

— Голосистый, — заметила Мария.

И краешками губ улыбнулась.

Дверь распахнулась, на крыльцо вылетела Беа.

— Господин Кросс. Мистер Президент!

Он пытался объяснить, что никакой уже не Президент, но она кинулась навстречу, потащила, что-то приговаривая. В дверях показалась Луиза с ребёнком на руках: маленьким, красным, орущим так, что, казалось, дрожали стены.

— Здравствуй, Луиза, — сказал Пустоброд.

Та улыбнулась, прижала ребёнка к плечу. Младенец подозрительно оглядел гостей, икнул и замолчал.

Внутри пахло молоком и мёдом. Пустоброд подумал, что давно не был в доме, где пахнет мёдом. Беа стояла рядом и не умолкала. Он осмотрелся.

Просторный зал с тяжёлым столом. Выбеленная глинобитная печь с тёплой лежанкой. Пол дощатый, светлый, подметён. На полке у окна — банки с мёдом, горлышки затянуты тряпицей.

Из зала вели три двери. За первой — спальня Лоренсо и Беа: широкая кровать, подушки. За второй — Луизина комната, опрятная, с занавеской на окне. Третья комната была детской: колыбель на дугах, над ней пучок полыни. Луиза прошмыгнула мимо, уложила ребёнка в кроватку. Вышла, прикрыла дверь. Выдохнула и улыбнулась, устало закатив глаза на округлившемся, но всё ещё очень милом лице.

Пустоброд снова принялся осматриваться. В углу зала, у печи, что-то темнело. Неужто люк в погреб?

— Припасы, — объяснил Лоренсо. — Летом тут пекло, сеньор, без подвала и мёд скиснет, и картошка прорастёт. Зимы тут не страшны, а вот жара — страшна. Да и если дом подпалят…

— Если дом подпалят, в подвале не спасёшься.

Лоренсо приоткрыл люк, хитро глянул и поманил.

— Вот там, в углу, видите? Лаз. Ведёт в сарай неподалёку, или в бурьян на пустыре — там тоже выход есть. Если что — все выберутся, не сомневайтесь. И Луизу с Мейсоном вытащим.

— Мейсон, значит? Красивое имя.

А сам думал. Про то, что ничего в Пустоши не меняется, хоть при старой-новой власти, хоть при Втором пришествии.

Он положил рюкзак у поленницы. Тяжело опустился на лавку у стола. Лоренсо суетился во дворе, помогая выгрузиться остальным. Пустоброд встретился глазами с Луизой.

— Как ты? Как… Мейсон?

— Всё хорошо, сэр, — быстро ответила Беа. — Растёт, здоровенький. Не болеет. Вы к нам надолго, господин Президент? Может, вам комнату освободить?

— Не надо мне комнаты, — поморщился Пустоброд. — И никакой я больше не Президент.

— Да как же… — Беа переглянулась с дочерью. — Как же не Президент? Мы вот слышали, скоро выборы будут.

— Будут. Но без меня. Теперь всё переходит к Зику Миллеру. Слыхали про такого?

— Это тот, который Стражу организовал? — спросил, входя, Лоренсо. — Это про него говорят, что он Дамбу спалил?

Пустоброд задумчиво смотрел, как комната постепенно наполняется людьми.

— Про него. И правильно. Я думаю, будет два кандидата: он и ещё какой-нибудь дурачок. Второго Далтона не допустят, это точно. Бункер кого поспокойнее найдёт.

— Как же такого человека Президентом сделать могут? — удивилась Луиза. — Он же зверь. Если Дамбу…

Пустоброд грустно усмехнулся.

— Могут. Они всё могут. Мы, собственно, поэтому и здесь.

Луиза быстро переглянулась с матерью, но ничего не сказала. Пустоброд вздохнул.

Беа убежала на кухню, принесла еду. Хлеб, молоко, мёд, какое-то мясо. Пустоброд добавил к этому пару сухпайков и бутылку прихваченного из штаба виски. Они молча расселись у стола, пряча друг от друга глаза. Повисла неприятная тишина.

— Извините за вторжение. — Пустоброд откашлялся, собираясь с мыслями. — Но дело срочное. И больше нам идти некуда.

Лоренсо прервал его жестом. Сказал, пристально глядя на Беа и Луизу:

— Мой дом — ваш дом, сеньор. Вы избавили нас от Джеремайи и Калеба. И мы все, — он сделал ударение на «все», — обязаны вам по гроб жизни.

— Хорошо. Хорошо, Лоренсо, — отозвался Пустоброд. — Спасибо, я очень тебе признателен.

Он бросил взгляд на Беа. Та смотрела, словно понимала: ничем хорошим этот визит не закончится. Луиза закусила губу. Глаза всё так же прятала.

— Так чем вам помочь, сеньор? — спросил Лоренсо. — Что у вас случилось? Рассказывайте.

— Я не думаю, что вам стоит это знать, — медленно произнёс Пустоброд. — Так будет лучше и безопаснее. Мы собрались здесь, чтобы кое-что обсудить. Между собой. Много времени не займёт. А потом… В общем, вам надо уходить вместе с нами. Почему — сказать пока не могу.

— Угу…

Лоренсо замолчал. И все замолчали. Пустоброд уже прикидывал, как бы повежливее попросить их удалиться, как вдруг Беа спросила:

— А где Мелисса?

Соль. Крупная, едкая. На открытую, кровоточащую ещё рану.

Пустоброд сдержанно улыбнулся:

— Её увезли в Бункер. Вы же были на Дне независимости. Я не должен был отпускать. Но отпустил.

— Ага… — задумчиво протянула Беа.

И сказала вдруг:

— Что-то вы темните, господин Президент.

Она посмотрела ему в глаза:

— Лоренсо прав, мы вам обязаны. Но то, что сейчас происходит, мне не нравится. Я чувствую, как нас во что-то втягивают, и хочу знать — во что. Думаю, мы имеем на это право.

— Я как раз и не хочу вас втягивать…

Но Беа перебила:

— Не хотите, а, выходит, втягиваете. Если у вас размолвка с Хаггардом, если вы в бегах, то он будет нас искать. И найдёт, даже если бросим всё и уйдём.

— Я не в бегах, — возразил Пустоброд. — Мы не в бегах. Размолвка действительно вышла, но мы договорились расстаться полюбовно.

Лоренсо фыркнул:

— У таких, как Хаггард, полюбовно не бывает. Выкладывайте, господин экс-Президент. Хватит ходить вокруг да около.

— Если расскажу, пути назад не будет.

— Его уже нет, — тихо сказала Луиза. — Сами же сказали — уходить надо.

— Вы все в опасности, — подумав, начал Пустоброд. — Дульсура, Потреро, Энсенада — все. И вам нельзя здесь оставаться. Потому что тут, возможно, скоро разверзнется ад.

— Какой ад? — Лоренсо побледнел. — Вы о чём?

Пустоброд уставился на него. Сжал губы в нитку.

— Хаггард добрался до боеголовок. Хочет выжечь всех, кто его не слушается: Нью-Йорк, Техас, Мексика. А ещё он узнал, что евразы уцелели и по ним ударит тоже. Ему плевать, что будет потом. Отсидится в Бункере. А здесь — сгорит всё. В стекло. В пепел.

Он помедлил и добавил:

— А помог ему я. Обмануть людей, собрать армию, ударить по Энсенаде. Он с дружками хочет прибрать всё к рукам, они и Войну для того начали. И он будет править, а вы — ему служить. И, признаться честно, я не знаю, что со всем этим делать.

— Так зачем же он всё это начал? — ошарашенно спросил Лоренсо. — Зачем эти выборы, если — в пепел?

Тут вмешалась рассудительная Иветт.

— Чтобы создать себе армию и захватить пусковую в Энсенаде. Без Америки нет армии, вот он и создал нам Америку — на время. А потом, когда дым развеется, он захватит власть и будет править. Через Зика и прочих.

— Но зачем? Я не понимаю… — лепетал Лоренсо. — Зачем Войну? Столько людей…

— Да затем, — зло, со слезой воскликнула Беа. — Затем! Мало им было, всё нажраться не могли. Когда же они нас в покое-то оставят?

— Беа…

— Будь они прокляты! — взвизгнула Беа. — Будь. Они. Прокляты!

Она вскочила и бросилась на улицу. Лоренсо кинулся следом.

Пустоброд провёл ладонью по волосам. Уткнулся подбородком в кулак, встретился взглядом с Луизой.

— Это точно правда? — беспомощно спросила та.

Пустоброд не ответил. Думал. Ответ складывался в голове сам — из письма отца, из хаггардовских слов, из того, что видел.

«Им». Не Хаггарду — им. «Настоящие враги сидят дома, в Вашингтоне». А теперь — под землёй. И он их однажды встретил, во время одного из визитов под гору.

Хаггард вёл его по этажам Бункера, и на повороте они врезались в компанию. Трое мужчин и две женщины: лощёные, в чистом, дорогом. Пахли одеколоном и хорошим кофе. Смотрели неприятно, хоть и улыбались. Гуннар так улыбался, когда последнее задание давал.

— Это тот самый, с поверхности? — спросил один.

— Да, это он, — улыбнулся Хаггард. — Познакомьтесь: Эрик Кросс.

— А, — сказал лощёный и снова оскалился. — Как дышится наверху, мистер Кросс? А то говорят — грязь да дикари.

— Грязь, — согласился Пустоброд. — Дикари. А вы, сэр, на что-то намекаете?

Тот открыл было рот, но Хаггард уже взял Пустоброда под локоть и мягко потащил.

— Пойдём, Эрик. Я тебе кое-что покажу.

Показал. А за чашкой кофе сказал:

— Не сердись. Их отцы вложили в Бункеры всё, что у них было. Худо-бедно успели подготовить страну к Войне. Без них не было бы нас с тобой. Понимаешь?

И вот теперь он понимал. Чем дальше, тем яснее, страшно и неотвратимо. Потому что зачем иначе тратиться? Последние штаны с себя снимать, чтобы такое отгрохать. А уж сколько это стоило, он представлял. Много стоило. Даже по старым меркам — до чёрта.

А они построили. Вложились. Значит, интерес имели, ведь так? Ударить первыми на своих условиях, переждать внизу под устрицы с шампанским. А потом выйти на поверхность, чтобы зажить королями. Без красных, без евразов — без всех, кто им мешал.

Гас Монтойя словно восстал из могилы. И ухмылялся, и хохотал, и пальцем показывал: что, мол, съел? Он сгонял конкурентов с земель. А эти вместе с Хаггардом спалили их в ядерном огне. Но хоть и больше у них денег, а по сути ведь — те же гасы. И Дамба у них своя была, то бишь евразийцы. И ненавидели они их так же.

Только вот сами они, выходит, Дамбу ту создали. Потому что на каждого гаса всегда будет сотня-другая щербатых, озверевших, обездоленных мартинов. И хоть жги ты Дамбу, хоть не жги — возродится. Потому что не в ней дело и даже не в них. Иначе как объяснить, что каждый раз одно и то же получается?

До Войны — так. И после, от Бэй-Сити до его бывших Штатов. Да и сам он — чем лучше, когда за Бо Тиббетсом пошёл? Выгори у них дельце — так же других бы топтали, разве нет? Пустоброд бы и топтал. Говоря себе, что ничего личного.

Так может, не в игроках дело, а в игре? Где одни всегда побеждают, а другие в грязи ползают? Где одни боятся потерять, а другие ненавидят, потому уже потеряли? И нет той игре конца. В той, старой Америке — нет.

Но есть ведь и другая Америка. Мелисса, Иветт, Джонни, Терри — а теперь и Пустоброд. И пусть смешной ему казалась Дамба, нелепой даже. Только вот она была свободна. По-настоящему. Без хозяев, долгов и подвалов, с которых всегда и всё начинается.

— Мелисса была права.

— Что? — Луиза смотрела с недоумением.

— Мелисса. Была. Права.

— Нам надо предупредить, — вскочила Луиза. — Соседи, друзья. Мы не можем так просто уйти!

Пустоброд схватил её за руку. Потянул, заставил сесть.

— Не вздумай, — прошипел он. — Забудь! Чтобы сохранить тайну, Хаггард вырежет всю Дульсуру с окрестностями.

Хлопнула дверь: вернулись Лоренсо с Беа. Лоренсо усадил женщину за стол, а сам принялся хлопотать у плиты, пытаясь вскипятить воду.

— Так что думаешь делать? — прервал общее молчание Джонни. — Бежать на убой больше не собираешься?

— Я должен спасти её. — Пустоброд встретился взглядом с Марией. — Обязан. Она отстроит Дамбу. Может, и Америку. Это наш шанс. Другого уже не будет.

— А если её убили? — вмешался Третий. — Что тогда?

Пустоброд нахмурился.

— Хаггард забрал её, чтобы давить на меня. Но я больше не Президент. Так зачем брать грех на душу?

— Красная зараза, — напомнила Иветт. — Для Хаггарда — как тряпка для быка.

— Красной заразы больше нет, — ответил Пустоброд. — Ни Дамбы, ни совета — ничего. Для Хаггарда мы теперь никто. И вряд ли он нас боится.

Третий сосредоточенно задумался.

— Логично. Хаггард вряд ли всерьёз её опасается. Но тогда, получается, он рассчитывает вас вернуть.

— В смысле?

— Сами посудите. Если вы ему не нужны, зачем держать у себя Мелиссу? Значит, он использует её как приманку. Ждёт, когда вы сами к нему вернётесь. И сказать по правде, сэр, это чудо, что он вас отпустил. Я ждал от него совсем другого. Поэтому всё сходится.

— Ты думаешь, он…

— Он может отпустить её взамен на вашу лояльность. Но это теория, сэр. Просчитать Хаггарда крайне сложно.

Пустоброд поморщился.

— Нет, так дело не пойдёт. Нельзя играть по его правилам. Надо ударить там, где он не ждёт.

— Куда? — напрягся Джонни. — Опять к тигру в пасть? Нет, я на это не подписываюсь.

— А тебе и не нужно. Вам — не нужно. Вы уходите на север. Точка. А я… У меня есть план.

— Ты это уже говорил, — напомнила Иветт. — Если твой план в том, чтобы сложить голову в Техасе…

Пустоброд перебил:

— Я же сказал: ударить надо там, где он не ждёт. В Бункер я не полезу, меня и близко не подпустят. Остаётся Зулу. За него Хаггард отдаст что угодно.

Брови Иветт поползли вверх.

— Это и есть твой план? Вполне возможно, в Бункер попасть легче.

— Она права, сэр, — поддержал Третий. — К Зулу не подступиться.

— Должен быть способ, — гнул своё Пустоброд. — Ты — один из них. Неужели туда нельзя проникнуть?

— Никак нет, — дёрнул подбородком Третий. — Вход там один и охраняется отлично. Насколько мне известно, большинство наших сейчас сосредоточено там.

— Но они же знают тебя. — Пустоброд не сдавался. — И знают меня. Навешать лапши на уши, сделать так, чтобы пропустили…

— Это не кино, — мягко сказал Льюис. — Вас попросту убьют. И потом, что вы будете делать, если попадёте внутрь? Пригрозите взорвать пульт? Это не поможет.

— Да почему? Почему не поможет?!

— Потому что у Хаггарда отличная команда техников. А ещё потому, что в Зулу наверняка встроены предохранители. И любая атака может спровоцировать пуск по аварийному протоколу.

— Чёрт тебя дери! — прорычал Пустоброд. — Должно быть какое-то решение!

Все замолчали. Каждый смотрел в стол, будто там, в досках, прятался ответ.

— А если предупредить всех? — подал голос Джонни. — По радио. Нью-Йорк, Техас. Пусть знают, что летит.

— И что они сделают? — грустно усмехнулась Иветт. — Да и кто тебе поверит? И потом, как это поможет Мелиссе?

Джонни сник.

— Лазерник, — сказала Мария. — Один выстрел, и всё кончено. Нет больше Хаггарда…

— И Мелиссы. Потому что её убьют, — мрачно закончил Пустоброд. — И потом, Сэмми меня к боссу на милю не подпустит. Да и не в нём одном дело.

— Тогда всё, — Иветт развела руками. — Зулу охраняется, Бункер — под горой, Хаггард — под землёй, а мы — в чистом поле, с одним револьвером на шестерых.

Пустоброд с надеждой глянул на Третьего. Но тот лишь пожал плечами.

— У нас нет ни сил, ни средств для захвата Зулу. У нас также нет возможности проникнуть в Бункер. И вы правы, сэр: вам нечего сказать Хаггарду. Все карты сейчас на руках у него.

Пустоброд заскрипел зубами. Выругался. Снова вперился взглядом в Льюиса.

— Если жизнь меня чему и научила, так это тому, что любую проблему можно решить. Где нам взять людей для штурма? Не у Холлиса же просить?

Третий пожал плечами.

— Я не знаю, сэр. Но лучше подумайте вот о чём. Даже если вы приведёте туда армию, даже если автоматика не сработает, Сэмми всё равно успеет нажать на кнопку. Для того чтобы захватить комплекс, нужно убить всех и сразу. А это попросту невозможно.

— Тогда я отправлюсь на Средний запад. Найду уцелевшую пусковую, нацелю…

И вдруг Терри сказал:

— А что, если связаться с евразами?

Пустоброд тупо на него уставился. Поморгал, осмысливая.

— Ты о чём?

— Ну как же, — зачастил Терри. — По ним ударить хотят, так? А что, если их предупредить? Тогда они ударят по Зулу. И у Хаггарда ничего не останется.

— И от Энсенады ничего не останется, — тихо добавила Мария. — И потом, как до них…

Но Пустоброд прервал её жестом. Что-то в этом было.

— Хаггард перехватил их передачи, — протянул он. — А что, если и мы можем до них достучаться?

— Это безумие чистой воды, — вскинулся Лоренсо. — Как бы то ни было, они враги и всегда ими останутся.

— Настоящие враги сидят в Вашингтоне, — снова вспомнил слова отца Пустоброд. — И всегда сидели. Пока мы винили во всём красных.

— Всё равно, так нельзя, — вмешалась Мария. — Даже если достучаться, даже если послушают. Они ударят по Энсенаде. Уничтожат её. Мы не сможем предупредить людей. Нас не услышат. А если и услышат, Хаггард точно запустит ракеты. Ведь ему будет нечего терять.

— Тогда Бункер. — Пустоброд начал терять терпение. — Я расскажу евразам, где сидят те, кто всё начал.

— Убить и правых, и виноватых? — Глаза Марии блеснули. — Там, внизу, тысячи людей. И Мелисса.

— Я помню, чёрт тебя дери! Но что, если её как-то вытащить?

— Всё равно это не по-божески!

— Не говори мне о боге! — Пустоброд вскочил. — Его нет! Есть только Хаггард и его враньё. Я верил. Третий верил. И чем всё кончилось? А?!

— Бог есть, — упрямо сказала Мария. — Просто ты его не слышишь. И Он бы сказал, что нельзя убивать всех подряд. А Хаггард — дьявол. И обманул вас он, а не Бог.

Пустоброд сморщился. Потёр виски.

— Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Тогда, выходит, Мелиссу не спасти. И Америку — то, что от неё осталось.

— Вообще-то есть вариант, — подал голос Третий. — Но он вам может не понравиться.

— Говори. Я весь, мать его, внимание.

— Не обязательно что-то сообщать евразам. Достаточно пригрозить этим Хаггарду. И тогда он может вернуть Мелиссу. Правда, может и не вернуть.

— А Зулу? Останется в руках у него?

— Я думаю, вам надо выбрать, — спокойно ответил Льюис. — Либо мы связываемся с евразийцами, чтобы те уничтожили Зулу вместе с городом, либо пытаемся спасти Мелиссу и тихо уйти.

— Думаешь, он согласится? Если загоним его в угол?

— Я не знаю, — вздохнул Третий. — Но что нам остаётся? Разве что уйти без неё.

Третий прав. Прав, будь он неладен! И выходит, либо Мелисса, либо спасение Пустоши. Но спасителем он уже был. Наспасался. А Мелиссу надо вытаскивать здесь и сейчас.

Похоже на план. Плохой, дерьмовый, но план. Третий прав: третьего не дано. И всё же…

— Нет, — упорствовал Пустоброд. — Так неправильно. Нет. Если мы уйдём, Хаггард сожжёт Пустошь. А попытаемся отстраиваться — найдёт и разбомбит нас с дронов даже в глуши. Мы обманем его. Заставим вернуть Мелиссу, а потом всё равно свяжемся с евразийцами. В Энсенаде есть радиостанция, добивает даже до Потреро. А раз есть она, есть и приёмники. И потом, людей там осталось не так много. Большинство ушли после нашей драки с картелем, а остальные наверняка сидят на чемоданах. И если Президент скажет, что у них под боком пусковая с боеголовками, они побегут так, что засверкают пятки.

— А если не побегут? — вмешалась Иветт. — Ты готов рискнуть?

Пустоброд отрезал:

— А если после удара Хаггарда евразы врежут по Энсенаде? Ты готова поручиться, что этого не произойдёт? Да, мы чертовски рискуем. Но если ничего не делать, погибнут сотни тысяч.

— То есть ты хочешь всё-таки уничтожить Бункер? — спросила Мария. — Вместе со всеми?

— А что мне остаётся? — окрысился Пустоброд. — Если бы я мог кого-то предупредить, я бы…

— Вы можете предупредить, — прервал его Третий. — Можете, сэр. В Бункере есть радиосвязь, и не все из тех, кто слушает, лояльны Хаггарду.

— Если он почует неладное, то нажмёт на кнопку, — напомнила Иветт.

— Если успеет, — парировал Пустоброд. — Если у него всё готово. Зулу — его главный козырь, а ракет там не так много. Нажмёт кнопку сейчас — половина боеголовок уйдёт «в молоко»: туда, где и так уже ничего не осталось. И ракет у него больше не будет. Ведь так, Льюис?

— Что-то у них не клеится, это правда, — ответил тот. — Я точно знаю, что ракеты нужно подготовить и перенацелить, а это непросто. Ещё я слышал краем уха, что у техников нет командных кодов и приходится всё взламывать, а защитных систем там много и торопиться очень опасно. Он действительно может не успеть среагировать. Но это риск. Огромный. Мы предупреждаем людей об ударе и тем самым провоцируем Хаггарда ускориться. Он может что-то придумать. Выкрутиться. Он всегда это умел. Например, взорвать что-то внутри комплекса, чтобы спровоцировать автоматический пуск. Да, ракеты уйдут в никуда. Но уйдут. И тогда — конец игры.

— Который точно наступит, если ничего не делать, — подытожил Пустоброд. — Ведь так? Главное — заставить Хаггарда вернуть Мелиссу. Усыпить его бдительность. И сразу после этого дадим знать евразам.

— Ты играешь с огнём, — предостерегла Иветт. — Враг твоего врага не значит друг. И рассказывать им хоть что-то, дёргать тигра за усы… Ответный удар может быть в тысячу раз страшнее.

— Мы уже говорили об этом.

— Но мы не говорили о том, что если Хаггард ударит по евразам, то, возможно, сильно их ослабит, — с вызовом ответила Иветт. — Тогда ответный удар можно будет пережить. А вот если их спровоцировать сейчас, да ещё дать время на подготовку…

Джонни демонстративно откашлялся.

— А позвольте спросить, сэр, как именно вы собрались всё это провернуть? Ведь передатчика у нас нет. И взять его негде.

— Передатчик есть. — Пустоброд поднялся и подошёл к стоящему в углу рюкзаку. Порылся, вытащил свёрнутый флаг. Отложил.

— Третий, ты со мной?

— С вами, сэр.

— Тогда собирайся. Уходим ночью, через лаз. Так нас будет труднее отследить.

— А мы? — испуганно спросила Мария. — Что делать нам?

— Пока останетесь здесь. — Пустоброд ожесточённо рылся в рюкзаке, укладывая и перебирая вещи. — Если не вернёмся через пару суток — уходите на север, подальше от городов.

— А Хаггард? У него же дроны? Что, если он по нам ударит?

— Вы не нужны ему, — поднялся с места Третий. — А поднимать дрон ради мести он не станет. Он сильно поиздержался после Энсенады, а запасы керосина и ракет не бесконечны. Поэтому если по кому ударит, то это по нам. Вы можете спать спокойно.

— Сам-то чего такой спокойный? — проворчал Пустоброд. — Будто и не про тебя разговор.

Третий прищурился.

— Вера, сэр. Чему быть…

— Ты всё ещё веришь? Даже после Хаггарда? Странные вы всё-таки люди.

— Это да, сэр. Но в Бункере по-другому нельзя.

***

Ржавый, вросший в землю трейлер стоял там же: на полпути от Дамбы до Потреро. Дверь прикрыта — ровно так, как её оставил Пустоброд.

— Проходи, — сказал Пустоброд, махнув рукой на скелет в углу. — И с хозяином поздоровайся. А то невежливо.

Третий вошёл. Оглянулся. Присвистнул, увидев радиостанцию на захламленном столе.

— То, что надо. Осталось поднять антенну и можно начинать. Но мощности маловато.

— Ты же говорил — взять батарейку.

— Говорил. — Третий скинул рюкзак и бережно вытащил снятый с хамви аккумулятор. — Я подключу его, почищу панельки на крыше. И утром, как только выйдет солнце, начнём.

Пустоброд приоткрыл дверь. Высунулся, глядя недоверчиво в небо.

— Думаешь, нас не срисовали?

— Мы шли в сумерках, по нагретой низине, — ответил Третий. — На тепловизоре дрона сплошные помехи, кошка в чёрной комнате.

— Думаешь, этого хватило?

— Не могу знать. Но мы покинули дом через лаз, из сарая. Так что сказать наверняка, что это мы, они не могут. А гонять дрон на каждого, кто показался подозрительным, не хватит никаких ресурсов.

— Всё равно. Проверить бы надо.

— Сейчас проверим.

Третий присел на корточки. Зачистил ножом, подцепил к аккумулятору ведущие от радио проводки. Лампы загудели, набирая жар. На шкале прыгнула вправо стрелка. Третий нацепил наушники, приладил. И замолчал.

— Спутник слушаешь? Отсюда?

— Спутника нет, поэтому дроном будут управлять с земли. Группа должна быть неподалёку, — пояснил Льюис. — Они — парни самостоятельные, но в Бункер всё равно докладывают на коротких волнах. И вот это мы, зная частоту, услышим.

— Они что, не шифруют? А если кто перехватит?

Третий хмыкнул.

— Частота нестандартная, никто на ней слушать не будет. А с шифрованием беда, людей мало, оборудования тоже. Да и не поймёте вы ничего, даже если услышите. Кодовый язык у них, для вас — тарабарщина.

Он снова замолк, крутя ручку настройки. В трейлере было тихо, лишь гудели лампы да снаружи трещали разошедшиеся цикады.

Наконец Третий снял наушники.

— Прошёл все частоты — молчат.

— Думаешь, Хаггард нас отпустил? Не следит?

— Думаю, что да. И это разумно. Вы либо вернётесь за Мелиссой, либо исчезнете, а пока у него есть Зик. Он наверняка видел, что вы ушли в Дульсуру. Мог оставить, хотя бы на время, в покое. Но утром я снова проверю. Перед тем, как начинать.

— Проверь. Уж пожалуйста, — буркнул Пустоброд. — А теперь давай-ка спать.

Скелеты — хозяина и собаки — вынесли. Кое-как разместились на полу, расстелив «пенки».

Льюис заснул мгновенно, крепкие нервы у парня. А Пустоброд ворочался: то вскидывался, то опять проваливался в тревожный, на грани с явью, сон.

Под утро он всё же заснул. И вскочил, когда его растолкали.

— Пора, сэр. Я всё проверил. Антенну поднял, частоту настроил, аккумулятор зарядил, в эфире ничего подозрительного.

Пустоброда прошиб холодный пот. Но он не подал виду, взял в руки микрофон.

— Когда говорите, нажимайте вот эту кнопку, — подсказал Льюис. — Потом отпускайте, чтобы ответ услышать. Всё просто.

Пустоброд взялся за микрофон. Выдохнул. Вдохнул.

И что говорить? Как? Да и надо ли? Ведь если скажешь А, то тогда и Б последует, в виде передачи евразам. А что, если Иветт права? Что, если те врежут так, что сотрут полстраны с лица земли?

— Хаггард… — Голос осип, пришлось откашляться. — Хаггард, это Эрик Кросс. Я обращаюсь к тебе с требованием выпустить Мелиссу. В противном случае…

Договорить он не успел.

Дверь слетела с петель, раздались короткие хлопки. Третий дёрнулся, схватился за грудь и рухнул со стула лицом на пол. В проёме двери, с автоматом наперевес, стояла фигура в маске. Дымящееся дуло глядело прямо на Пустоброда.

Рука дёрнулась к кобуре, но его ударили под дых, скрутили и швырнули на диван. В спину упёрлось колено, запястья стянуло так, что они враз онемели.

— Не надо, — послышался спокойный голос Сэмми. — Хуже будет, господин Президент.

— Чего ты хочешь?

— Я — ничего. — Сэмми рванул его с дивана и поднял. — С вами хочет встретиться мистер Хаггард. И, боюсь, в этот раз отказаться вам не удастся.

Глава 27

Глава 27 — Экспонат

Третий лежал на полу лицом вниз. Стул опрокинут, наушники свисают на проводе, как дохлая змея. Был человек — и нет человека. И вера не спасла. От Сэмми ничто не спасёт.

Сэмми на тело даже не посмотрел. Переступил через кровь, как через лужу. Махнул.

— Заберите его.

Внутрь заскочили двое Погребённых. Выволокли Пустоброда из трейлера, приподняв под локти. Ноги волочились, носки ботинок бороздили песок. Снаружи было светло. Солнце вставало: яркое и злое. Лучи пробивались сквозь пыль и мотыльков, что кружились над ещё не успевшей нагреться землёй.

Его развернули и впечатали в бок трейлера. Щека скребла по шероховатому металлу, чешуйки ржавчины лезли в глаза, набивались в рот и в ноздри. Чужая рука прижала затылок, вдавливая лицо в стенку, и Пустоброд не мог пошевелиться, только дышал — часто, через раз, хватая ртом сухой нагретый воздух.

В трейлере завозились. Кто-то крякнул, ругнулся, скомандовал — и тело Третьего, споро и молча, вытащили наружу. Голова Льюиса стукнулась о порог — глухо, как полено. Пустоброд отвернулся. Тело бросили на песок.

— Ноги шире, — ровно скомандовал Сэмми.

— Да пошёл ты.

Сэмми не обиделся. Ударил ботинком по щиколотке — несильно, но точно и очень больно, так что нога сама дёрнулась в сторону.

Обыскивал не Сэмми — другой. Мозолистые, шершавые ладони прошлись по бокам, под мышками, вдоль пояса, задержались на лодыжках. Карманы вывернули наизнанку. Пальцы скользнули под ремень, потом грубо прошлись между ног. Пустоброд дёрнулся, но тут же получил тычок под рёбра.

Нож вытащили первым. Потом кольт. Пустоброд повернул голову, насколько позволяла прижимавшая затылок рука. Сэмми держал револьвер на весу, любуясь ореховой, протёртой до блеска рукоятью.

— Хорошая машинка. — Он хмыкнул. — Да отпустите вы его. Раздавите.

Руку с затылка убрали. Дёрнули за плечо, развернули. В лицо, привычно, уставился чей-то ствол.

— Не трогай, — прохрипел Пустоброд. — Отцовский.

— Отцовский… — Перехватив кольт за ствол, Сэмми зашвырнул его подальше в бурьян. — Какой папаша, такой и сынок. Не знаю, зачем с тобой возятся.

— Гад…

Его снова ткнули стволом. От боли он зашипел, но устоял на ногах.

— Труп обыскать, — скомандовал Сэмми. — Рацию забрать, пригодится.

— Парня похороните, — процедил Пустоброд. — Он же из ваших.

Сэмми не ответил.

Тело Льюиса споро обшарили. Автомат забрали ещё прежде, а сейчас рылись по карманам, извлекая из них то доллары, то какие-то бумажки.

— Что с ним делать? — спросил, разгибаясь, Погребённый.

— Бросьте здесь. Предателей жрёт зверьё.

А потом они пошли: на восток, через поле, по нагретой солнцем низине. Сэмми шагал впереди, спокойно и уверенно, и хотелось прыгнуть ему на спину и свернуть шею, но стянутые запястья распухли и горели огнём, пальцы не шевелились, а сзади — он это чувствовал — на него был наставлен автомат.

Пустоброд спотыкался, шёл неуверенно: руки туго стянули пластиковым хомутом, и от этого верхнюю половину туловища перекосило, так что его кидало вбок на каждом шагу. Двое Погребённых придерживали под локти, молча, без злобы, словно вели скотину на убой. Один раз он упал — колени подломились, и он ткнулся лицом в траву, в землю, пахнущую росой и конским щавелем. Его подняли: не грубо — даже деликатно. Отряхнули. И это было страшнее, чем если бы били. Эта аккуратность. Эта мёртвая, профессиональная отстранённость.

Солнце быстро поднималось, макушку начало припекать. Низина кончилась, пошёл подъём — бурый, щебнистый холм, весь усеянный ароматными жёлтенькими цветочками. Пустоброда подтолкнули в спину, и он принялся вскарабкиваться, проклиная всё на свете.

Ботинки утопали в щебне, и подошва не держалась на нём: скользила вниз, съезжала вместе с сухим водопадом мелких камешков. Руки ныли, в голове — ни одной мысли. В душе горечь. И больше, наверное, ничего.

Холм оказался выше, чем он думал. Ноги устали, запястий он уже почти не чувствовал. Наконец, подъём кончился. На вершине холма, в обрамлении всё тех же цветочков и гудящих над ними пчёл, стоял, задрав к небу роторы, шрайк.

— Полезай.

Он залез. Сел. Увидел знакомое, прибитое к переборке распятие.

Тот же шрайк, что и тогда. Тот же Сэмми. Только вот контекст, как сказал бы отец, совсем другой.

Хомут разрезали, руки освободили. Его швырнули в кресло, пристегнули ремнём. Он не дёргался, только потирал ноющие, горящие от боли запястья.

Роторы взвыли, раскрутились, и машину рвануло вверх — мягко, властно, словно за шкирку кто-то дёрнул. Земля ушла вниз, вбок, утонула в пыльной дымке. Пустоброд смотрел в иллюминатор и не видел ничего: ни Дамбы, ни Потреро, ни трейлера с брошенным в бурьяне телом. Только низины, устья давно пересохших рек, да холмы: бурые и серые, выжженные и в проплешинах, в кустарнике и голые. Холмы…

Пилот молчал. Сэмми сидел напротив, положив автомат поперёк колен.

— Что с Мелиссой? — крикнул сквозь гул Пустоброд. — Она жива?

Сэмми и бровью не повёл. Лишь посмотрел — и отвёл взгляд, как от пустого места.

— Если с ней что-то случилось…

И снова ноль реакции.

Пустоброд замолчал. Отвернулся к иллюминатору. Ненависти не было. Ничего уже не было.

«Перегорел» — вот, наверное, правильное слово. Слишком много всего случилось, слишком быстро. Ещё недавно собирался ставить ультиматум, а теперь летит навстречу судьбе с набитой мордой и без всяких надежд. Чего хочет старик? Почему не убил? Сплошные вопросы. А ответов не предвидится.

И снова поднялись над облачками, и снова взвыли турбины. Ничего уже не удивляло и не радовало. Тошнило. Пустоброд привалился лбом к холодному стеклу иллюминатора, прикрыл глаза. И внезапно вырубился.

В этот раз его растолкали под горой. Шлёпнули по щеке: не больно, но чувствительно.

— Просыпайся, солнышко. Твой выход.

Он дёрнулся, повёл вокруг мутными от сна глазами. Потом вспомнил. Издал хриплый звук. Закрыл лицо ладонями.

Его взяли под локти и рванули. Выволокли на посадочную площадку. Повели.

На площадке было пусто. И темно. Молчаливый пилот включил прожектор шрайка. Потом снял шлем, вылез из кабины и медленно, с удовольствием закурил, стряхивая пепел прямо на бетон.

— Эй, пожара не боишься? — крикнул на прощание Пустоброд.

Его пихнули в спину. Двинулись в сторону от привычного маршрута, тоже в туннель, но узкий и тусклый, с низким потолком и зарешечёнными отверстиями вентиляции. Потом Сэмми свернул. Потом свернул ещё раз. Но Пустоброд успел разглядеть на стене квадрат свежей краски, словно что-то старательно замалевали.

Дальше шла вереница лифтов, но ни один не работал: на створках висели аккуратно написанные объявления, приносящие извинения за неисправность. Сэмми это не смутило. Он толкнул какую-то дверь с нарисованным бегущим по ступенькам человечком. Махнул рукой: сюда. Его вывели на гулкую, ведущую вниз лестницу. Принялись торопливо спускаться.

Пустоброд украдкой глянул в проём и в ужасе отшатнулся. Бездна, тьма, дна и не видно даже. Когда на лифте, то не поймёшь, что Бункер такой глубокий. Но это когда на лифте. А если пешком…

И они шли: всё глубже и глубже, мимо освещённых одинаковым, равнодушно-желтоватым светом пролётов с закрытыми металлическими дверьми. Было пусто. И тихо, если не считать гудения ламп. Снизу тугим потоком дул тёплый воздух.

От нечего делать он принялся считать пройденные этажи. Минус первый, минус второй, минус третий. Двери, пролёты, лампы. Лампы, пролёты, двери. Всё одинаковое, всё как под копирку. И вдруг он запнулся.

Один из пролётов был освещён лучше других: плафоны стояли новенькие, а не тусклые и запылённые, как на остальных этажах. Отдраенный пол блестел, от него попахивало хлоркой. Пустоброд помнил этот запах, ещё по детству, проведённому в бункере. В подземелье он мог стоять сутками. Если не неделями.

Но страннее всего была дверь. Толстая, металлическая, как все — только эта была заварена по периметру. Шов свежий, ещё не потемневший. Замуровали. И недавно.

Сэмми тут же взял за плечо и дёрнул: не останавливайся. Пустоброд послушно двинулся дальше. Не хватало ещё, чтобы руки опять стянули.

Снизу раздались чьи-то голоса: навстречу поднимались люди. Уборщики с вёдрами и тряпками, техники с ящиками для инструментов, ещё кто-то в халате, может, из медблока. Они шли парами, негромко переговариваясь. Кто-то тихо смеялся.

Увидав Сэмми, они притихли и прижались к стене, пропуская. Передний уборщик — пожилой, усатый, в очках на кончике носа и с одышкой — снял с шеи карточку на ленте и протянул Сэмми. Тот взял карточку в руки, вчитался внимательно. Потом кивнул: проходи.

Следом потянулись остальные — кто молча, кто бормоча «доброе утро». Каждый протягивал карточку и шёл дальше, бочком, пряча глаза и прижимая своё барахло. Пустоброд успел заметить, как один из техников — молодой и рыжий — оглянулся на него через плечо. Быстро, украдкой. И тут же отвернулся.

На минус тридцать шестом этаже они остановились. А ведь ещё подниматься обратно… Впрочем, тебе это не грозит, подумал он злорадно. Не о чем беспокоиться. Конец, мать его, игры.

Его вывели в коридор. Привычный, с ковром. Он знал, куда ведёт этот коридор. И не удивился, когда впереди показались двери из тёмного дерева с потускневшим, золочёным орлом со стрелами и оливковой ветвью в когтях.

— Хаггард любит смотреть? — спросил он, замерев перед створками. — Хочет, чтобы меня грохнули у него на глазах?

Вместо ответа Сэмми сделал приглашающий жест. Ровно такой же, как тогда.

В этот раз Хаггард ждал за столом. В кабинете было темно и тускловато: муляж лужайки не горел, лампы помигивали. Но старик не изменился: сидел прямо, глядя перед собой леденистыми своими глазами.

Он был не один: на истёртом диванчике расположилась группка людей в дорогих костюмах. Три мужика и две женщины. Он их помнил: именно с ними тогда столкнулся, когда ещё Президентом себя мнил.

— Проходи, Эрик. — Хаггард указал на стул. — Присаживайся.

Пустоброд подошёл. Сел, с вызовом подбоченившись и расставив ноги. Разве что на ковёр не сплюнул.

— Звал? — спросил он с демонстративной наглостью. И, повернувшись к сидящим, приставил пальцы к виску. — Доброго дня, господа.

Несло его опять. А с другой стороны, чего теперь бояться?

Хаггард усмехнулся краешками губ. Покачал головой, но не с осуждением — одобрительно.

— А ты молодец, сынок. Молодец.

Он сделал знак Погребённым выйти. Остался Сэмми и ещё один, такого же примерно возраста и с таким же точно недобрым прищуром. Автоматы опустили, но держали в руках. За спину не убрали, даром что в Овальном кабинете находятся.

— Чего тебе надо? — спросил в лоб Пустоброд. — Ты выиграл, окей? Отпусти Мелиссу и делай со мной, что хочешь. Девчонка ни при чём. Давай сами разберёмся.

Хаггард спокойно выслушал его тираду. Потом с диванчика раздался недовольный голос:

— Уолтер, тебе не кажется, что он слишком много себе позволяет?

Пустоброд подвинул стул, обернулся. Голос принадлежал человеку, сидящему чуть в стороне от остальных. Не старый, не молодой — где-то под шестьдесят. Короткая аккуратная стрижка, тёмно-синий, безупречно скроенный костюм. Запонки — из белого золота, без камней. На запястье — дорогие часы с массивным циферблатом.

Всё это он уже видел. И не просто где-то, а совсем недавно. Тот же загар (откуда здесь загар?), та же аккуратность. И манера такая же, хозяйская. Ни дать ни взять: дон Леандро Кинтеро, с его дворцом, пальмами и девками.

Человек смерил Пустоброда взглядом и добавил:

— Мне он не нравится. И никогда не нравился. Зик подходит нам больше. Им проще управлять.

— Зик — дурак, причём опасный, — спокойно возразил Хаггард. — Ты зря думаешь, Гарольд, что его можно контролировать. Как только щенок наберётся сил, он вопьётся тебе в глотку.

— С чего ты взял? — подала голос одна из женщин.

Она сидела справа от Гарольда, чуть откинувшись на спинку. Ей было лет пятьдесят, но выглядела она на десять моложе. Ухоженная, тёмные волосы убраны назад, просто и гладко, без единой выбившейся прядки. Лицо узкое, скуластое, почти красивое — и неподвижное. Ни улыбки, ни гримасы, лишь глаза: тёмные, внимательные, глядящие в упор. На ней было платье — красивое, закрытое, без выреза, но такое, что даже Пустоброд понял: оно стоит больше, чем весь его президентский хамви.

— Так с чего ты это взял? — властно повторила женщина.

Старик улыбнулся.

— Всё просто, Марша: Зик голодный. Жадный. Ненасытный. А потому рано или поздно придёт — за мной и за тобой. Это вопрос времени. И не такого уж длительного. Ты готова рискнуть? Я — нет.

Марша усмехнулась.

— А этот? Этот не придёт?

— Не придёт. — Хаггард внимательно изучал Пустоброда. — Этот парень честен, он выбирает сторону и дерётся до конца. А Зик Миллер жаждет власти. Именно поэтому давать ему власть опасно.

— Ты же говорил… — начал Гарольд, но Хаггард перебил:

— Я ошибался. Идеи Зика не так популярны, как мне раньше представлялось. Плюс у него нет харизмы. Люди за ним не пойдут.

— Ну с харизмой у этого в порядке, — протянула Марша и хищно улыбнулась, блеснув рядами ровных белых зубов.

Пустоброда это взбесило. Он повернулся к ней и процедил:

— А не пойти бы вам куда подальше, мэм?

Но Марша не разозлилась. Запрокинув голову, она коротко и зло рассмеялась.

— Я бы на твоём месте так себя не вела. У нас в руках твоя подружка. И остальные.

Пустоброд похолодел. Бравада улетучилась.

— Что с ними?

— Пока ничего, — Хаггард пожал плечами. — Сидят в доме, ждут твоего возвращения. И дождутся, если ты проявишь благоразумие.

— А Мелисса?

— Она останется у нас. Пока.

— Я хочу её увидеть…

— Ты многого хочешь. — В голосе старика лязгнул металл. — Думаешь, я не знаю про твой план с евразами? Я знаю всё, и дроны мне для этого не нужны.

— Кто? — выдавил Пустоброд. — Иветт?

— Лоренсо, — отрезал Хаггард. — У тебя удивительная способность окружать себя людьми, которым есть что терять.

— Лоренсо знает, что ты ударишь по своим и за океан. И знает, что прилетит в ответ.

— Знает, — кивнул Хаггард. — Но он принял единственно правильное решение и пришёл ко мне. Твой план сбежать на север яйца выеденного не стоит. Евразийцы могут ударить в ответ куда угодно. И кто поручится, что в глушь, где ты собирался прятаться, не прилетит сбившаяся с курса боеголовка или туча с радиоактивным дождём?

— Всё равно он не мог…