Глава 1 — Толька
Тяжело ходить в школу перед каникулами. Кто вообще придумал эти три недели между годовыми экзаменами и последним звонком?
Глупость ведь несусветная! Во-первых, жарко, да так, что плавится асфальт. Во-вторых, учить уже нечего, разве что повторять пройденное: математику, географию, латынь.
Главное, у других учителя нормальные. После экзаменов, плюс-минус день — «заболевают». Вместо школы можно прямиком на пляж, и даже родители не ругаются. А вот наша Марта Алексеевна из другого теста. Ответственная, как не знаю, кто! Бесит, конечно. Особенно теперь.
Тёплый ветерок занёс в класс тополиную пушинку, и она тут же закрутилась возле потолочного вентилятора. В парке гавкнул пёс, в ответ с улицы Гаранина гуднул грузовик. Жизнь проходит, люди! Целых три недели, которые никто потом не вернёт!
Слава богу, остался один урок. Потом — пулей домой. Душ, томик Дюма, дождаться вечера и — на пустырь, играть в экспедицию. А после, вернувшись, прошмыгнуть мимо папиного кабинета к старому клёну, где среди веток сколочен из фанеры домик с купленным позапрошлым летом телескопом.
Прозвенел звонок, в класс начали возвращаться ребята. Маринка, Серёжка, Луций Гордеев по кличке «Лучик». Плюхнулся за парту добродушный Вася Пономарёв, прозванный за округлость «Шариком». Рядом со мной никто не сидит: Сабина ещё месяц назад укатила в унийский Регий.
Живут же люди!
И от этой несправедливости стало ещё обиднее.
***
— Здравствуйте, дети.
В класс вошла наша любимая Марта Алексеевна, она же «Классручка». Волосы в пучок, юбка-карандаш. Очки, правда, красивые, модные, и глаза ничего — большие и голубые. Отчего-то всё время тревожные.
Если честно, тётка она нормальная. Да, бесит, да учиться заставляет. Только вот когда Лучик по весне в больницу загремел, навещала его через день и нас заставляла. А другие не особо-то и приходили. Лидия Сергеевна так вообще — открытку дурацкую прислала, и всё.
Отметив что-то в журнале, Марта Алексеевна побарабанила по столу.
— Итак, начинаем урок. На прошлом занятии мы обсуждали новейшую историю нашей страны. Дома я просила повторить. Наумов, к доске!
Я вздрогнул и нехотя встал. Да чтоб вас!
Уроки я, само собой, не сделал. Потому что занимался вместо скучной нудятины настоящими вещами.
Запускать у реки змея — раз.
Резаться онлайн в «Рыцари света» — два.
Играть на пустыре в экспедицию — три. И плевать, что «Космонавтом» обзывают. Там, на пустыре, и есть настоящая жизнь. А у взрослых… да ну их!
— Никита, ну что ты плетёшься? — прикрикнула Марта Алексеевна.
Я подошёл к доске и уныло повернулся к классу. Счастливчики. Вас-то пронесло!
– Рубежье… – протянул я, разглядывая потрескавшуюся на потолке штукатурку. – Рубежье возникло после распада Рабочих Республик…
Кажется, так? Вроде да. К северу теперь Пролив, за ним – Готландия, а к западу от Тихореченска граница с Дальним Краем. Впрочем, это ерунда. География сейчас не поможет.
— Та-ак. — Марта Алексеевна насмешливо прищурилась. — Начал хорошо, продолжай.
— Рубежье… — тоскливо повторил я. — Рубежье…
Треснувшая штукатурка. Стёртый мел на доске. Духота и скука.
Вот Ме’эдрас, столица тёмных эльфов – это да. Обсидиановые башни, залитые фиолетовым светом залы… Или кардинал Спада и остров Монте-Кристо — скалы, шум прибоя, гроты с сокровищами…
А это… Пыльный надоевший учебник с цитатами Генерального Министра… и, похоже, двойка.
Марта Алексеевна покачала головой и безжалостно занесла над журналом ручку. Я окончательно пал духом. Влетит сегодня от папы…
— Разрешите?
В класс вплыла директор Лидия Сергеевна по кличке «Кресло». Прямая, строгая, сухая как палка. Я терпеть её не мог, да и другие не любили. А прозвали так за то, что в кресле своём сидит чуть ли не с Республик.
Увидев Лидию Сергеевну, Марта Алексеевна вскочила. Про оценку она забыла. Я возликовал.
Следом за директором в класс зашёл насупившийся, вечно хмурый Толька Рыжов. Замыкала процессию наш психолог Герда Альбертовна.
— Проходи, Толя, не стесняйся, — с противным, приторным участием сказала Лидия Сергеевна. — Марта Алексеевна, голубушка, у меня к вам просьба.
— Да, да? — подобралась Классручка.
— Толя хочет поделиться с ребятами своей историей. — Лидия Сергеевна попыталась улыбнуться, но вышло так себе. — Мне кажется, им будет интересно.
— Конечно, если он хочет…
Классручка растерялась, да и мы, если честно, тоже. С чего это Толька разоткровенничался? Если весь день молчит, а по приезду так вообще — двух девятиклассников в драке уложил.
— Ты точно не против? — уточнила Марта Алексеевна.
Толька мрачно икнул и затеребил край футболки. Вообще лицо у него хорошее: веснушчатое, открытое, как у Иванушки-дурачка из старых фильмов. Только вот Толька — не Иванушка. И глаза у него злые и затравленные.
— Я попросила Толю об одолжении, и он великодушно согласился, — вступила Лидия Сергеевна. — Дело в том, что обстановка… Вы же понимаете.
Мне стало противно. Толька из Пролива, вот его и притащили. Словно он экспонат, а не живой человек.
— В общем, голубушка, я вас покидаю, — царственно кивнула Кресло. — Герда Альбертовна, будьте любезны остаться.
Герда Альбертовна не ответила. А как только Кресло ушла, выбежала в коридор и принесла Тольке запотевший пластиковый стаканчик из кулера:
— Попей.
Жадно осушив стаканчик, Толька с хрустом смял его в кулаке. Задумчиво постоял, словно решаясь. Потом молча швырнул комок в мусорное ведро.
— Что говорить-то?
— Что захочешь, — решительно ответила Классручка. — Сам.
Герда Альбертовна присела за переднюю парту. Вся напряжённая, с Тольки глаз не сводит. Я сразу понял, что эта затея ей не по душе.
Толька замялся. Облизнул пересохшие губы. Провёл ладонью по лицу, взъерошил выцветшие от солнца волосы.
Его взгляд блуждал по классу, но нигде не задерживался. А потом он заметил порхающую вокруг вентилятора пушинку.
Он замер.
Секунду смотрел на невесомый клочок, словно что-то вспомнил.
И тут его глаза вдруг заблестели.
***
Толька заговорил — глухо, отстранённо. Словно газетную статью зачитывал:
— Я из Пролива, из Зеленоморска. Там порт. Большой. Был…
Он запнулся. А я вдруг понял, что футболку он не теребит: вцепился в край, потому что пальцы дрожат и не слушаются.
— А дальше… — Толька замолчал и глубоко вздохнул. Затем заговорил: быстро и нескладно, словно торопился закончить:
— Я в тот день школу прогулял… искупаться. Волнорезы, красиво. Порт видно, мама с папой работают. Думал, обсохну и сразу домой, чтобы не спалили.
Он ненадолго прервался. Несчастная футболка ходила ходуном.
— Купаюсь, смотрю — с неба яркое. Потом рвануло, оглушило, я упал, хорошо, что в воду. Поднимаюсь, а там…
Толька откашлялся — у него надломился голос.
— Порт… Огонь. Я туда, не соображал. Меня мужик схватил, в куртке. Нельзя, говорит. Я вырываюсь, а он сильный. Потом скорая, стража приехала. Он меня им сдал, а сам пропал.
Я затаил дыхание. Бедный Толька.
— Потом — сирены, — продолжал Толька. — Готландия северную границу перешла. Меня — в эвакуацию, вещи забрать не дали. Думал, отобьются, вернусь. А они не отбились.
Кто-то из девочек всхлипнул. Классручка тяжело вздохнула.
— Год почти болтался. — Толька сглотнул. — Наши на юг, мы следом. Школы какие-то, приюты, потом вообще — в палатках в чистом поле. Ни помыться, ни поспать, жрать… есть нечего было. Кругом бардак, пацаны пропадали, девчата. Самого один раз чуть не увели. Садись, говорят, в машину, накормим. Я голодный был, повёлся. Едем, а там солдаты. Готландцы. Ну, думаю, всё. А у них командир — седой, усатый. В машину — зырк, и всё понял. Этих уродов вытащили, отпинали. А меня он к своим отвёз. Пайков оставил, тушёнки. Мы неделю потом объедались.
Я оглядел класс. Все молчали. Даже смешливый Лучик слушал серьёзно и по-взрослому.
— Под конец нас в Медвежий согнали, на границе, — закончил рассказ Толька. — Там автовокзал — старый, вонючий. Сказали ждать автобусов. А не было никаких автобусов! Мэр на них с семьёй сбежал, а нас бросил. Вот и сидели там, слушали, как всё ближе грохает. Потом меня дядя Петя в Рубежье забрал. А с теми, кто остался, не знаю…
— Толя, это ужасно, — тихо сказала Марта Алексеевна. — Мы все тебе очень сочувствуем. Наверное, продолжать не стоит…
— Всё нормально! — Толька обвёл класс тяжёлым взглядом. — Пусть знают… Сегодня мы, завтра вы.
Герда Альбертовна тревожно вскочила и приобняла его за плечи. Заговорила тихонько.
— Что вы сюсюкаете! — отстранился Толька. — Надо рассказать — рассказал. И на вопросы отвечу. Лидия Сергеевна же просила.
— Хорошо, Толя, хорошо! — засуетилась Марта Алексеевна. — Дети, задавайте вопросы. Только быстро и по существу.
Класс безмолвствовал — общаться с первым драчуном желающих не нашлось. А я… я кожей чувствовал Толькину ненависть — глухую, саднящую, словно плохо зажившая рана. И понимал, что молчать нельзя. Что если промолчишь, то бросишь человека в большой и страшной беде.
Нельзя всех ненавидеть. Неправильно это. Толька должен понять. Пока не утонул в злобе на весь мир.
— Толь. — Решившись, я встал. Сердце колотилось.
— Но ведь не могут же все там быть плохими.
Толька вздрогнул и как-то невидяще на меня посмотрел.
Отпустил футболку.
И вот тут-то всё и началось.
***
— Что ты сказал? — страшным голосом спросил Толька. — Что сказал, повтори?
Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. И двинулся ко мне.
Я понял, что наделал и выскочил в проход. Попятился, пока не упёрся лопатками в стену.
— Толя, не надо! — вскочила Классручка. — Герда Альбертовна, позовите кого-нибудь! Мы не справимся!
Но было поздно.
Толька резко сократил дистанцию и врезал мне под дых. Я рухнул на пол, отчаянно пытаясь вдохнуть. Сверху на меня уселся Рыжов.
На него было страшно смотреть: лицо в красных пятнах, руки дрожат.
— Ты…
Он скрипнул зубами и отвесил мне смачную затрещину. В голове зазвенело, класс поплыл.
Я попытался вывернуться, но Толька держал крепко. Рванув за грудки, он приблизил ко мне перекошенное лицо.
— Они… они… — Он уже не кричал — хрипел и давился слезами. — Там песок плавился! Мама… папа…
Он больно ткнул меня в плечо:
— Ты… Они… Ты…
Я уже больше не вырывался. Почему? Потому что не знаю как, но вдруг увидел тот момент.
Скрежет плавящегося металла, вонь, чьи-то крики. Ревущее пламя, сжирающее здания, словно картонные коробки. Чуть поодаль — идущие ко дну корабли, и всё это под холодящий душу, загробный вой сирен.
Я видел это глазами Тольки. И чувствовал его боль, совершенно забыв про свою. Дурак, какой же дурак. Про каникулы он переживал…
Видение померкло, уступив место здоровенному Толькиному кулаку. Я зажмурился: сейчас, вот сейчас… Но тут кто-то легко, словно пушинку, рванул Рыжова в сторону. Послышались крики и звуки отчаянной борьбы.
Я посмотрел туда и увидел физрука Виктора Егоровича, оттащившего Тольку в угол.
— Толя, Толя, — ловя дикий, блуждающий взгляд, монотонно повторял физрук. — Где ты находишься? Где находишься?
Он достал телефон и направил фонарик Тольке в глаза. Дрожащий, взмокший Толька не реагировал. Потом он заметил меня и снова яростно рванулся.
— Тихо! — Виктор Егорович встряхнул его так, что клацнули зубы. — На меня смотреть. Ну!
Он ткнул Тольку пальцем в лоб, оставив на пунцовой коже белое пятнышко.
— Дыши! Дыши, я сказал. Ч-чёрт…
Левой рукой он похлопал себя по карманам. Скривился и рявкнул Денису:
— Что стоишь, чучело? Зажигалку дай.
Денис торопливо достал зажигалку. Северов сжал Толькино запястье и чиркнул колёсиком.
— Виктор Егорович… — ахнула Герда Альбертовна.
Физрук не ответил. Он поднёс к толькиной ладони зажигалку и быстро провёл по коже огоньком. Толька дёрнулся, обалдело сфокусировал взгляд и вдруг обмяк, словно проколотая надувная игрушка.
В классе повисла тишина. Утерев пот, Виктор Егорович медленно встал.
— Ну вы, ребята, даёте… А ты что рот разинул? — повернулся он к Денису.
— А чего делать-то? — набычился Денис. — Он же контуженый!
— «Контуженый», — едко передразнил физрук. — У парня ПТСР, а ты… Я зачем с вами, балбесами, после школы вожусь?
Покрасневший Денис не ответил. Виктор Егорович медленно выдохнул и повернулся ко мне.
— Ты как? — участливо спросил он. – Живой?
Я пощупал красное от удара ухо и поморщился. Ушибленная грудь ныла, на плече наливался синяк.
— Вы в своём уме? — тихо осведомился Виктор Егорович у Классручки. — Парня перед классом расковырять, чтобы у него башню сорвало?
Губы Классручки задрожали. Всхлипнув, Марта Алексеевна выбежала из класса.
— Она ни при чём, — выдавила Герда Альбертовна. — Директива сверху… Лидия Сергеевна… Я была против…
— Вот и не надо было допускать! — взорвался Северов. — Заставь дурака богу молиться… Всё для галочки!
Он раздражённо покачал головой.
— Значит, так. Наумова в медпункт, Рыжова я провожу домой. С Лидией Сергеевной завтра пообщаемся. И если ещё раз…
Герда Альбертовна нервно кивнула. А я… Я смотрел на скорчившегося в углу несчастного Тольку.
И снова вдруг почувствовал, как ему стыдно. А ещё горько. И больно.
Да так, что отбитое плечо в сравнении с этим — сущая ерунда.