Глава 2 — Дедушка, Маруська и капитан Леклерк
В школу я на следующий день не пошёл: разрешили. Папа, как обычно, пропадал на службе, а внизу, на кухне, меня встретил дедушка.
— Виктор Егорович заходил, — словно невзначай сообщил он, когда я намазывал жареный тост паштетом. Я замер и похолодел. Дедушка тихонько рассмеялся.
— Не бойся, папе не скажу. Если что — схожу в школу сам.
— Я не виноват, — жалобно сообщил я. — Это Толька…
— А тебя разве кто-то винит? — Дедушка подошёл и прижал меня к себе. От него пахло табаком и немного — лекарствами.
Я размяк. Дедушку я люблю больше всех на свете. Наверное, даже больше папы. Хотя, наверное, так думать некрасиво.
— Горжусь тобой, — сказал дедушка. — Настоящим человеком растёшь.
Я отстранился и посмотрел на него. Он глядел в окно, словно не хотел встречаться со мной взглядом. У взрослых так бывает, когда расчувствуются. Чего это он?
Когда пропала мама, а папа стал злым и мрачным, дедушка был единственным, кто меня понимал. Одно время я пропадал у него целыми днями, благо дома у нас по соседству. Но потом дедушка по секрету поведал, что папа из-за этого расстраивается. Я удивился — чего ему расстраиваться, если он всё время на службе? И потом, ночевать один дома я не люблю. Вот вроде взрослый, а не люблю. Может быть, потому что рядом с моей комнатой бывшая мамина студия, где до сих пор стоит мольберт с недорисованной картиной? Папа там всё коробками заставил, но я иногда пробирался к мольберту и смотрел на недописанную картину: стоящего на берегу озера мальчишку, глядящего в летние облака.
В общем, с дедушкой мы договорились, что он будет ночевать у нас. Получилось очень даже неплохо, а папа, узнав, даже повеселел и пару раз с нами чаёвничал.
Последнее время он дома, правда, не появляется. В части проверки, а он ведь «особист», шпионов ловит. Хотя какие в Тихореченске шпионы? А мне иногда кажется, что дома ему как-то не по себе. Он даже одно время продать его хотел, но дедушка разозлился и сказал, что только через его труп. Папа сразу остыл.
Я выдул кружку чая и посмотрел на часы. 10:37, вот это я разоспался! Сегодня пятница, через два часа заканчиваются занятия. Время ещё есть.
Убрав посуду, я выскочил во двор и подбежал к нашему клёну. По верёвочной лестнице вскарабкался наверх и прикрыл за собой люк. Домик свой я люблю и ни на что на свете не променяю. Мы с папой его строили, ещё до того, как мама пропала. Фанерки мы пилили у дедушки в мастерской, где в углу стоит свёрнутое знамя его части. А потом вместе с дедушкой даже провели громоотвод!
В углу стоял небольшой столик, на нём — старенький приёмник «Вега-Патриот» с блестящим, чуть поцарапанным корпусом. Я бережно взял его и включил. Из динамиков раздался привычный хрип.
Приёмник остался от мамы. Зачем он ей — она так и не рассказала. А незадолго до исчезновения вдруг подарила мне.
Я поставил приёмник на пол и опустился на промятую подушку, которую использовал вместо кресла. Рядом лежал потрёпанный томик. «Граф Монте Кристо». Обожаю!
Но почитать я не успел. Как только я открыл книгу, снизу меня звонко позвали:
— Никитка!
Я вздохнул, захлопнул «Графа» и поднялся. Внизу стояла Мышка — Маруська Санчез. Вся нарядная, в сарафанчике и белых сандаликах.
— А у нас последний звонок был, — радостно сообщила она.
— Везёт четвероклашкам, — откомментировал я. — Наверх такая нарядная не полезешь?
— Не-е, — помотала головой Мышка. — Я домой, переоденусь, а потом пошли в форт?
— Давай лучше на Поле, — авторитетно решил я. — В форте сейчас гоняют.
— Давай, — заулыбалась Маруська. — А во что играть будем?
— В экспедицию.
Мы собрались на Диком поле и весь день играли в экспедицию. Сначала одни, потом подтянулись ребята: Вася Пономарёв, я про него уже рассказывал, Катя Лапина, Димка и Серёжка Гончаровы. Димка с Серёжкой близнецы, но я их хорошо различаю: у Серёжки глаза хулиганские и тоненький шрам на подбородке. Совсем поздно пришёл Андрюха Морозов по кличке «Рыжик» — мой бессменный старпом.
В экспедицию мы играем обстоятельно. Всё началось с того, что я выстроил на берегу Сиротки «Индевор»: звездолёт из сериала «Горизонт». Ну как «выстроил» — натаскал ящиков, разрыл немного старый, заросший холм и укрепил стены и потолок досками. Получился мостик.
Потом я расширил свой «корабль» — оружейная, лаборатория, медицинский отсек. Развесил картонки с изображениями дисплеев. Прикрепил к потолку пару фонариков на аккумуляторах, и даже иногда включал на колонке шум двигателей.
Про «корабль» я никому не говорил, кроме самых близких друзей. А найти его трудно: я отыскал хорошее местечко возле заброшенных доков, которое не видно ни с берега, ни с реки.
— А чего я опять научный офицер? — фыркнула Катя. — Надоело уже! Хочу быть старпомом!
— Ну давай старпомом, — тут же согласился «Рыжик». Он вообще парень спокойный и неконфликтный.
— Старпом — девчонка?! — возмутился я. — Где ты такое в «Горизонте» видела?
Катя упёрла руки в бока и прищурилась:
— А чего это женщина старпомом быть не может?
Я смутился: я вовсе не это имел в виду. Так-то Лапина иным парням фору даст. Загорелая, зеленоглазая, в драке шипит как разъярённая кошка. Короче, своя в доску!
— Да ладно, — толкнул меня в бок Рыжик. — Пусть попробует. А я тогда учёным побуду.
Надо признать, что из Катьки вышел отличный старпом. Как она командовала Васе прикрывать попавшую в засаду экспедицию! И приказы кричала как в сериале, и звуки бластеров лихо изображала. И даже погибла героически у Рыжика на руках несмотря на все усилия доктора Маруськи.
Димка с Серёжкой выпрыгивали из кустов, изображая то местные племена, то Заархенов — злобную расу рептилий из созвездия Сетки. Вася Пономарёв крался с бластером среди ржавых построек, прикрывая Рыжика с научным сканером. Ну а я в сотый, наверное, раз встречался с послом Андромеды, не желавшей вступиться за оккупированный Заархенами народ Миониса.
— Нейтралитет — не преступление, — важно чеканила вошедшая в роль Катька.
— Нет, — кивал я. — Но и не добродетель.
— И всё же… — Умница Катька шпарила, как по нотам.
— Чужой беды не бывает, — повторял я за капитаном Леклерком. — Мы это поняли, поймёте однажды и вы.
Меня эти слова почему-то цепляли. Может, потому и влез я тогда со своим вопросом? Хотя кто меня, собственно, просил?
Про Тольку думать не хотелось. Выходные пройдут, а впереди ещё пару недель школы. Впрочем, как говорил во втором сезоне мудрый монах-воин из Саарака: «Доверьтесь судьбе, она не подводит».
Вот я и доверился, и выкинул Тольку из головы. Как-нибудь проживу, а потом — целые два месяца каникул. За столько времени Толька всё забудет. Или уедет.
Главное, чтобы папа не узнал.
Мы проиграли до вечера, спохватившись, когда совсем стемнело. Ойкнув, растворились Димка с Серёжкой, за ними Вася. Рыжик крепко пожал мне руку и тоже ушёл. Мы с Маруськой торопливо собирались, но Катька что-то медлила.
— Пошли! — позвал я. — Поздно.
— А хорошо мы всё-таки сыграли, — как-то по-взрослому вздохнула Катя. — Жалко, не всё успели.
— Проблема, тоже мне, — рассмеялся я. — Потом доиграем.
— Не доиграем. — Катя грустно потупилась. Такой я её ещё не видел.
— Почему это?
— Уезжаем мы, — прошептала Катька. — В Колонии. Скоро.
Я стоял, как громом сражённый. Какие ещё Колонии?
Катя поняла моё молчание по-своему:
— Не обижайся, Никит. С вами здорово. Я потому и хотела старпомом, что, может, в последний раз.
— А почему ты уезжаешь? — Не дожидаясь ответа, Мышка подошла к Кате и крепко её обняла. Та ласково погладила Маруську по голове.
— Папа говорит, неспокойно. Ну, после Пролива. У нас в Новой Альбии родня, а папа — программист, устроится. Да и мне, говорит, пора взрослеть. А мне так не хочется.
У меня защемило сердце и захотелось разреветься. Как же так, что за несправедливость? Катька ведь… Ну нравится она мне, понимаете?
— Завтра придёшь? — глухо спросил я. Катя покачала головой:
— Нет. У меня курс латыни начинается, буду с утра до вечера зубрить. А через месяц билет в Либерту.
Я промолчал. А Катька… Катька вдруг подошла ко мне и чмокнула в щёку. Посмотрела зелёными глазищами, повернулась и пошла по тропинке, быстро смахнув что-то со щеки.
У меня в груди всё смешалось: и злость, и обида, и щемящая тоска. Когда понимаешь, что было хорошо, а больше уже не будет. По-моему, это и называют «разлукой».
Я шмыгнул носом и поёжился: с реки ощутимо тянуло прохладой. Хорошо Сиротке, всё ей нипочём. Течёт себе и плещется, лужа безмозглая!
— Жа-алко, — протянула Маруська. — Никит, ты чего?
— Чего-чего, — буркнул я. — Тоже улечу.
— А как же город? — Маруська так это спросила, будто ослышалась.
— Да что город? Других, что ли, мало?
Вообще я Тихореченск люблю, даже очень. Но без Катьки… Я ведь думал, у нас много времени. Буду за ней ухаживать, потом поженимся. А она, получается, предала. Хотя вроде и не виновата.
Я представил, как спустя много лет прилечу под чужой личиной в Либерту, словно Эдмон Дантес. Как Катька меня сначала не узнает, а потом узнает и тут же втрескается. А я буду холоден и недоступен, и тогда она поймёт!
В руку легло что-то круглое и металлическое. Я дёрнулся и глянул на Маруську: та смотрела серьёзно и не улыбалась.
Я поднёс к глазам увесистую монетку. Серебряная, с мальчишеским профилем и отчеканенным числом 10 в венке.
— Это десять стебельков, — объяснила Маруська. Спокойно так, будто ничего особенного.
— Штайнбрёккская? — ахнул я. — С Юргеном? Да ты знаешь, сколько она стоит? Забери и папе отдай!
— Она моя, — насупилась Маруська. — Папа подарил, сказал — она сама хозяина находит. А я тебе отдаю.
— Зачем?
— Чтобы не уехал. Юрген же не уехал.
Юрген-Защитник — это такая тихореченская легенда. Раньше, когда город назывался Штайнбрёкке, жил тут парнишка Юрген Траутманн. Однажды враги подкупили караул форта, чтобы те дали подойти по реке чужим войскам. А Юрген узнал, пробрался в крепость по тайному ходу и забил в набат. Город спас, а сам погиб — его в отместку со стены сбросили.
После случившегося Юргену у форта поставили памятник. Его с Сиротки хорошо видно: мальчишка в плаще и с рукой на эфесе обозревает реку, словно стережёт. Мы ему каждый год перед началом школы цветы возлагаем. Но не по приказу — от души. Юрген — наш, тихореченец. Хоть и готландец.
— Скажешь тоже, где я, а где Юрген. Я вон с Рыжовым справиться не смог.
От обиды опять заныло плечо. Но я же не виноват, что меня в драке как парализует! Я и сам себя ругаю, да сделать ничего не могу. И потом, Рыжов вон какой здоровый. И на год старше.
— Всё ты правильно сделал, — прижалась ко мне Мышка. — А Толька хороший, просто плохо ему очень.
— Папа сказал?
— Угу. — Маруська ещё глубже зарылась мне в футболку. Добрая она, как котёнок. Или маленькая домашняя мышка.
Рядом с ней я почувствовал себя большим и сильным, даже грудь слегка выпятил. Маруську я в обиду не дам — ни Рыжову, ни Креслу, ни чёрту в ступе. Впрочем, с таким папой ей бояться нечего. Папа, — Родриго, — у неё мировой, в Ордене Защитников состоит. Это ещё с тех пор люди поклялись детей в городе защищать. Чтобы никогда больше.
Злость на Тольку прошла, осталось какое-то… непонимание. Толька ведь нормальный, не гад. И в библиотеку тайком ходит, книги по физике берёт — мы однажды с ним столкнулись. И получается, что у нас Защитники, а за Тольку никто не заступился. Несправедливо. Почище, чем с Катькой.
— Пошли домой, Маруська, — грустно сказал я. — Папа твой ругаться будет. Завтра всё-таки школа.