Глава 11 — Портик, или Ave, discipuli
Спустя пару дней после нашего триумфального возвращения Аня сообщила, что у нас меняется расписание. Месяц назад одна из учительниц уволилась, и вот теперь, наконец, нашлась замена.
Не сказать, что мы сильно обрадовались. Учились мы кое-как, а свободные от занятий часы можно было использовать по своему усмотрению. Дела до этого не было никому.
Ранним утром вторника мы потащились на урок. Хмурый Толька шваркнул на парту изрисованную тетрадь и уставился покрасневшими глазами в окно. Я хмыкнул — вчера он до часу ночи сидел в «ТукТуке». Несмотря на предупреждения дальновидных товарищей.
Мы пришли рано и от скуки принялись обсуждать дела и планы. Больше всего интересовало, скоро ли вернётся Северов. Он обещал быть на связи, но вчера внезапно сорвался в командировку. На звонки не отвечал, в мессенджере молчал тоже. Лишь однажды написал, что страшно занят, скоро вернётся, и прислал фотографию Президентского дворца в столице Готландии Кроненвальде.
В общем, мы увлеклись и учителя даже не заметили. Чтобы привлечь внимание, он демонстративно откашлялся. Я обернулся — и увидел Фёдора Николаевича, очкарика из Ветерка.
Толька недовольно на него уставился, Стаська хихикнула и состроила глазки:
— Бонжур, мсье!
— Très bien, très bien, — на прекрасном галльском отозвался очкарик. — Votre accent est excellent. Но знаете, для историка латынь всё-таки ближе к сердцу. Так что: Ave, discipuli! Открываем тетради.
Стася растерянно захлопала ресницами, Славка Куницын весело оскалился.
Фёдор Николаевич поздоровался и представился. Оказалось, что фамилия у него Рыжов, как у Тольки. Он будет вести у нас историю и латынь. На добровольных началах.
— Ещё будет философия, — предупредил он. — Да-да, не закатывайте глаза. Историю нельзя рассматривать в отрыве от человека. Без человека вообще ничего нельзя рассматривать. N’est-ce pas, Mademoiselle Stanislava?
Стаська зарделась и глупо хихикнула. Такой я её ещё не видел.
— А философия — это чё? — нарочито тупо спросил Толька.
— Философия — это всё, — отрезал Фёдор Николаевич. — Вот ты, к примеру — зачем живёшь?
— Я… э-э… — Вопрос застал Тольку врасплох. — Ну… для страны.
— Очень интересно, — подобрался очкарик. — А что это значит — жить для страны?
Я понял, что Толька подорвался на философской мине и поспешил прийти на помощь:
— Жить для страны — значит, ставить её интересы выше своих.
— Да вы прямо стоики, — задумчиво произнёс Фёдор Николаевич. — Марк Аврелий писал: «Что улью не полезно, то и пчеле не полезно». Но он, всё же, был императором. А вот раб в каменоломне тоже живёт для «улья», как думаете?
— Где ж у нас рабы? — усмехнулся худощавый Юрка Штерн, прозванный за жесткость и неуступчивость «Болтом». — Зачем передёргиваете?
— Рабы — не рабы, но обездоленных разве мало? — возразил Фёдор Николаевич. — Впрочем, мы увлеклись и отклонились от темы. Записываем…
— Нет уж, подождите! — перебил Юрка. — Что это вы тут… Стоики, рабы. Вы нам голову не морочьте!
— Вовсе я не собирался, — пожал плечами Фёдор Николаевич. — Просто интересуюсь вашим мнением.
— У нас мнение простое, — вступил Толька. — Есть наши и не наши. И всё.
— Раб в одной лодке с императором? — уточнил Фёдор Николаевич. — Так, что ли? Если оба римляне.
— У нас рабов нет! — выпалил нахохлившийся Юрка. — У нас все вместе.
— Конечно. Как в Риме, — поддел очкарик.
Тут поднялся галдёж. Славка что-то крикнул, Стася возмутилась. С задней парты гаркнули: «А в Унии как?!». Толька стукнул кулаком по столу.
Фёдор Николаевич дождался, пока мы угомонимся и примирительно вскинул руки.
— Давайте успокоимся и вернёмся к теме занятия. А если…
— Отвечать боитесь, да? — Толька опёрся грудью на парту. — Гав — и в кусты?
— А если вам интересно, — уже громче повторил очкарик, — то можем обсудить это после уроков. Внеклассная, так сказать, встреча. Хотите?
— Говорите, когда, — кивнул Толька. — Придём и разнесём вас по фактам.
— Мне нравится ваш настрой, Анатолий, — улыбнулся Фёдор Николаевич. — Что ж, извольте сегодня в три. Я договорюсь.
Класс притих. Похоже, никто не ожидал, что очкарик согласится. А я понял, что противник он серьёзный и что неплохо бы подготовиться.
После уроков я побежал в комнату и принялся лихорадочно перечитывать «Основы народного единства». Толька что-то листал в телефоне — видимо, тоже готовился.
— Вы чего так паритесь? — спросил Юрка, заглядывая через плечо.
— Отстань, — буркнул я.
— Да брось, — отмахнулся Юрка. — Всё равно мы его.
Толька промолчал, а я велел Юрке выметаться и принялся читать ещё внимательнее.
Через час я пихнул в бок Тольку, и мы отправились на «философский батл», как выразился Юрка. Фёдор Николаевич ждал нас в небольшой комнатке на первом этаже — бывшем кабинете завуча. Стол, несколько стульев, пыльная полка с учебниками. Пахло мелом и старой бумагой.
Толька сел напротив него, Юрка пристроился у окна, скрестив руки на груди. Славка с любопытством оглядывал комнату, а Стася примостилась на краешке стула и сложила руки на коленях.
Я уселся рядом с Толькой, демонстративно положил перед собой «Основы» и с вызовом уставился на очкарика.
— Ну что, все в сборе? — Фёдор Николаевич оглядел нас и заметил книгу. — Ого, молодец какой! Позволишь?
Он аккуратно взял потрёпанный томик и перелистнул до закладки. Дождавшись, пока все рассядутся, прочёл:
«Гражданин без государства — что дерево без корней. Он может думать, что свободен, но на деле обречён на увядание. Лишь в служении целому человек обретает истинный смысл».
Он перелистнул дальше и добавил:
«Свобода без ответственности — не свобода, а эгоизм. Ты свободен жить, потому что кто-то защищает границы. Свободен учиться, потому что кто-то построил школы. Ты свободен мечтать, потому что кто-то создал для этого условия. Так что же ты должен взамен?»
— А что ты должен взамен? — с интересом повторил он.
— Всё! — я скрестил на груди руки. — Всё, что потребуют. И книжку верните!
Фёдор Николаевич кивнул и аккуратно положил «Основы» на столешницу.
— А если потребуют предать друга? — спросил он. — Предашь?
— А кто такое может потребовать? — ехидно вмешался Юрка.
— Не знаю, — повернулся к нему учитель. — Но кто-то же требует? Вот и в книжке написано — «должен». Кому?
— Страна — это мы все, — процедил Толька. — Я, вы, Никитос. Вот за неё и надо драться. Так всегда было.
— То есть возвращаемся к Марку Аврелию и рабам, — кивнул Фёдор Николаевич. — Человеком он, надо сказать, был достойным. И императором справедливым. Но рабов имел — таким уж был его мир.
— А я вам повторяю, что рабов у нас давно нет, — упёрся Юрка. — Что вы заладили!
— Хорошо, давайте без рабов, — согласился Фёдор Николаевич. — Тогда другой вопрос. Анатолий, ты говоришь — «страна — это мы все». А если часть «нас» воюет против другой части? Кто тогда прав?
Толька побледнел. Юрка насторожился.
— Вы о чём? — глухо спросил Толька.
— О войне, — спокойно ответил Фёдор Николаевич. — Рубежье и Готландия — обе наши страны, верно? Так кто был прав?
— Они напали первыми! — Толька вскочил. — Они убивали! Бомбили!
— Сядь, — тихо, но твёрдо сказал Рыжов. — Так вот я спрашиваю: если «страна — это мы все», то как быть, когда «мы» воюем друг с другом?
Толька тяжело дышал, его кулаки побелели. Фёдор Николаевич это заметил и быстро сказал:
— Всё, брэк. Давайте о чём нибудь другом.
Он помолчал и прошёлся по комнате, заложив руки за спину.
— А хотите, я вам расскажу кое-что про римлян? Они были великими строителями — крепости, акведуки, дороги. Но самую главную крепость строили не из камня.
— А из чего? — заинтересовался Славка.
— Из мыслей. Марк Аврелий писал: «Нигде человек не может найти более спокойного и безмятежного убежища, чем в собственной душе». Понимаете? Тебя могут посадить в тюрьму, победить, пленить, но мысли — они только твои.
— Это всё слова, — буркнул Юрка. — На деле-то по-другому.
— Ты прав, — согласился Рыжов. — Поэтому стоики и тренировались. Каждый день. Эпиктет учил: представь, что потерял всё — дом, семью, здоровье. Свыкнись с этой мыслью. Тогда, если что случится, ты будешь готов.
— Весёлая философия, — хмыкнул Толька. Но Фёдор Николаевич мгновенно парировал:
— Зато честная. Жизнь нелегка, стоики это понимали. Но говорили: если ты построил крепость внутри себя — тебя не сломать. Что бы ни случилось.
— Я про них читала, давно, — подала голос Стася. — Там один ещё, он богатым был, специально ел чёрствый хлеб и на земле спал. Чтобы к хорошей жизни не привыкать.
— Сенека, — подтвердил наш учитель. — Было дело. Его, правда, за эти причуды недолюбливали. Ну, так пишут источники.
— А почему стоики? — заинтересовался я. — Потому что стойкие, да?
— Нет, не поэтому, — улыбнулся Фёдор Николаевич. — Изначально их называли зенонистами…
«Зенонистами». Мы громыхнули. Стася сморщила носик и презрительно фыркнула:
— Дураки!
— А почему зенонистами-то? — давясь от смеха, выдавил Юрка.
— По имени Зенона Китийского, основателя этой философской школы. Он был богатым торговцем и однажды потерпел кораблекрушение у берегов Греции. Потерял весь свой груз — всё своё состояние. Оказавшись в Афинах без гроша, он зашёл в книжную лавку и прочитал о Сократе. И подумал: если философия помогла Сократу встретить смерть достойно, может, она поможет и мне? Так он и начал учиться. Философия стала для него спасательным кругом. А однажды он сказал: «Ты хорошо сделала, Фортуна, что загнала меня в философию». Вот так.
— Что ж в этом хорошего? — ехидно спросил Толька. — Если всё потерял?
— Благодаря своей беде он вывел несколько важных принципов, — пояснил Фёдор Николаевич. — Во-первых, «amor fati» — любовь к судьбе. Не ныть, не жаловаться — принимать всё с благодарностью и пытаться из этого что-то извлечь.
Он прервался и нарисовал на доске два круга — один внутри другого.
— Это называется «дихотомия контроля». Всё, что не в нашей власти, — Фёдор Николаевич обвёл мелом большой круг, — мы отпускаем. А вот это, — он ткнул в маленький круг, — то, что мы можем контролировать. На этом и сосредотачиваемся.
— А что с ним дальше-то было? — нетерпеливо спросил Славка.
— Зенон Китийский нашёл в этом опору и утешение. Появились ученики, своего рода философский кружок. Они собирались в афинской Расписной стое — такая длинная галерея с колоннами, её ещё называют «портиком». Она стояла на городской площади — агоре, очень красивой. Фонтаны, храмы, монетный двор… А философов за то, что собирались в Стое, прозвали стоиками.
— Можно ещё про что-нибудь? — тихо попросила Стася. — Интересно ужасно.
Фёдор Николаевич посмотрел на часы и покачал головой:
— На сегодня хватит. Голова у вас и так наверняка гудит. Но если хотите, можем встретиться снова.
Все, как один закивали. Учитель улыбнулся:
— Хорошо, я договорюсь. Только как кружок назовём?
— Юные зенонисты, — выдал Юрка, чем вызвал новый взрыв смеха.
— Философский клуб? — неуверенно предложила Стася.
— Скучно, — отмахнулся Толька.
— А давайте просто — «Портик», — предложил я. — Как у стоиков.
Все задумались. Фёдор Николаевич одобрительно кивнул:
— Отличное название — лаконично и со смыслом. Так и запишем.
На этом наша первая встреча завершилась.
***
Мы вышли из кабинета и медленно побрели в столовую. Я шел и не переставая думал: про императоров и рабов, про крепость внутри себя, про «дихотомию контроля».
— Дяде Вите скажем? — осторожно спросил Славка.
— О чём? — буркнул Толька. — Что очкарик нам про римлян втирал?
— Ну… про то, что он спрашивал. Про войну.
Толька остановился и повернулся к нам:
— Ничего мы не скажем. Нечего говорить. Усекли?
Спорить никто не стал. Будто между нами и Фёдором Николаевичем возникло что-то… личное. Своё.
— Странный он, — протянул Юрка. — И смотрит так…
— А мне понравился, — возразила Стася. — Весь такой правильный.
— Влюбилась, — хохотнул Юрка и тут же ойкнул, получив от Стаси смачный подзатыльник.
— Харе, — скомандовал Толька. — Устроили тут… бои гладиаторов.
Мы поужинали, сходили в «общую», где показывали по телевизору кино, и легли спать.
Комната погрузилась в темноту. Кто-то посапывал, кто-то ворочался. За окном шумел ветер, потряхивая старыми рамами. Я лежал, и мне виделся Древний Рим, Расписная стоя и суровый император Марк Аврелий с «Основами народного единства» в руках.
Я уже проваливался в сон, когда вдруг услышал чей-то голос:
— Каскад на узле… Вероятность 0.36… Точка вызывает ЦОР!
Голос шёл из тумбочки, где стоял мамин приёмник. Громкий, хрипящий от помех:
— Накопление… Фазовый вектор… Дельта-Мю — +3… Угроза срыва. Внимание! Внимание!
Я распахнул дверцу тумбочки и попытался нащупать кнопку выключения, но рука провалилась в пустоту, словно ни тумбочки, ни приёмника там не было!
Похолодев, я поднёс к лицу пятерню. Стояла темнота, но даже в ней я хорошо разглядел, что рука, предплечье и вообще всё тело мелко вибрируют, словно размазываясь в пространстве!
Я вскочил, отчаянно затряс ладонью и зачем-то запрыгал. Приёмник расходился всё больше, и я чуть не заплакал от страха, но потом странная передача оборвалась и «трясучка» прекратилась.
Я смахнул с лица пот и осторожно потрогал серебристый корпус «Веги». Потом схватил приёмник и рывком снял заднюю крышку, намереваясь вытащить батарейки и покончить с жутковатыми странностями.
Батареек внутри не оказалось. Я вспомнил, что вытащил их ещё неделю назад, чтобы поменять на новые, да так и не собрался.
Судорожно сжимая в руках «Вегу», я медленно опустился на кровать. Сердце бешено колотилось, в голове роились вопросы.
Как он мог работать без питания?
Почему никто не проснулся, словно голос слышал я один?
И что вообще это было?
Я аккуратно положил приёмник в тумбочку и долго смотрел на серебристый корпус. Под утро я забылся тревожным, тяжёлым сном. Мне снились кошмары.