Глава 12 — Праздник на «Штажке»
В разгар мая к нам заглянул радостный дядя Витя и сообщил, что Рутгер Хан купил Тихореченский завод и что скоро по этому поводу состоится торжественное мероприятие.
— Прямо на Штажке, — ликовал Северов. — А мы — почётные гости. Представляете?
«Штажка» — это центральная площадь. Она булыжная, времён ещё Штайнбрёкке — когда-то её называли «штадтплац», потому и Штажка. Там же, в старинном здании городской управы, находится теперь комендатура.
Все обрадовались и загомонили. Улучив момент, Северов отвёл меня в сторонку и тихо сказал:
— Ты не думай, я не забыл. Обязательно тебя отсюда вытащу, но пока, при живых родственниках, опекунство оформить не дают.
— Тогда, может быть, Тольку? — робко уточнил я. Северов улыбнулся и потрепал меня по голове:
— Молодец, друзья на первом месте. Думаю про него, но тогда и остальные запросятся, а это уже сложнее. В любом случае тропинку сюда я уже протоптал. Вас, кстати, не обижают?
Я помотал головой и спросил:
— А Маруське помочь нельзя? Ну, то есть, Родриго.
— Родриго, Родриго… — пробормотал дядя Витя задумчиво. — Там фрукт ещё тот, даже не знаю. И кстати, — он резко сменил тему, — почему ты мне до сих пор выкаешь? Как не родной, честное слово.
Я пообещал больше не выкать, и Северов уехал.
На Штажку мы пришли через два дня — все нарядные, в кремовых рубашках с погонами и пилотках с эмблемой Заставы: стилизованным тихореченским фортом в обрамлении стены из маленьких кирпичиков. Ребята в чёрных шортах, девчонки в юбках. В общем, красота!
Стаська наша была — загляденье. Длинноногая, с короткой стрижкой, в юбочке и чуть сдвинутой набок пилотке, она походила на лихую республиканскую лётчицу времён войны с фашистами. Были такие, я читал. Враги прозвали их «Ночными охотницами».
— Никитос, чего рот открыл? — беззлобно поддел меня Толька. — Сходи, пообщайся с новичками. А я пока разузнаю, что и как.
Я подошёл к кучковавшимся неподалёку ребятам и завёл с ними разговор. Раздал брошюры, спросил, как кого зовут. Настроение у меня было отличное — боевое и радостное. Ярко светило солнце, поддувал тёплый ветерок. Высоко в небе застыли редкие облачка. Среди них плыл, распушив хвосты, маленький самолётик.
Вспомнилась Катька — она вот так же улетала. Но теперь я по ней не скучал. Теперь у меня есть Стася, Толька и Застава. А Катька — да что Катька? Подалась туда — и скатертью дорога!
— Здравствуй, Никита!
Меня весёлой гурьбой обступили ребята: Вася «Шарик», Лучик, Сабина — в общем, все. Потом вместе с Мышкой прибежала Классручка. Пока я тут сам перед собой красовался, Маруська не стояла без дела и всех отыскала. Молодчина.
Марта Алексеевна, когда меня увидела, чуть не расплакалась, но сдержалась. Поздоровалась с дядей Витей, потом с другими нашими ребятами. После пришла Герда Альбертовна, и даже Лидия наше Кресло Сергеевна притащилась.
— Как вы? — От этого простого вопроса у меня защипало в носу, но я тоже сдержался и ответил Классручке, что всё очень даже неплохо. Лидия Сергеевна по обыкновению выдала что-то высокопарное, а Герда Альбертовна молчала и как-то странно с Классручкой переглядывалась.
В общем, мы хорошо поговорили, а потом заиграла музыка и на красивую, всю в шарах и флагах сцену вышел ведущий. Он радостно всех поприветствовал и сообщил, что сейчас будет выступать — сюрприз! — сам Флавий. Все захлопали.
Ведущий ушёл, и на сцену величественно выплыл Флавий. Сегодня он был наряжен в сверкающую тогу, на голове — позолоченный венок. Флавий улыбался и восхищался нашим городом. Затем он исполнил пару хитов в новой аранжировке.
«Как пешка, — мелькнуло в голове. — То чёрный, то белый. Когда надо».
Эту мысль я отогнал. Человек старается, из Кроненвальда прилетел, а я злобствую. Словно в пику себе, я начал подпевать. Особенно понравилась «Полетим».
— Спасибо! — Флавий скромно поклонился, воздел к публике руки и ушёл, уступив место Рутгеру Хану. Он вышел не один — с женой, красивой, высокой блондинкой с холодными глазами и натянутой белозубой улыбкой. Она у него, кажется, четвёртая или пятая, я в новостях смотрел. И от предыдущих не отличалась ничем, только помоложе.
— Всем привет! — Хан картинно поднёс ладонь ко лбу и огляделся. — Мама дорогая, сколько народу!
Штажка хохотнула, мы тоже улыбнулись.
Хан ещё пару раз схохмил, а затем сказал, уже серьёзнее:
— В общем, зубы заговаривать я не мастер, скажу по-простому. Вы классные, и город у вас классный. Но самое замечательное в нём — это рабочие, построившие, — он повысил голос, — ваш родной Тихореченский машиностроительный завод, закрытый при старой власти. Поприветствуем же их!
Заиграла торжественная музыка, на сцену, смущённо оглядываясь, потянулись мужчины и женщины. Я их, конечно, узнал — встречал на мосту, когда они возвращались с ночной смены из Кобурга.
Хан отчаянно захлопал и поздоровался с каждым за руку, следом шла жена и вручала пакеты с подарками. Рабочие вежливо улыбались. Им явно было неловко.
— Стесняются, — доверительно сообщил Хан. — Думают — «причём тут мы»? Да вы же, ребята, и есть настоящие герои! На вас всё держится, разве не так?
— Так, — сказал очень громкий голос. Послышалась возня, толпа пришла в движение, словно её распирало изнутри, и над головами людей взметнулись небесно-голубые транспаранты:
«Завод — городу!»
«Кто работает — тот и решает».
«Труд — не товар. Город не продаётся!»
Хан пришёл в замешательство. Усиленный мегафоном голос воспользовался моментом и добавил:
— Барин не хочет рассказать, за сколько ему досталась новая собственность? Завод, построенный потом и кровью наших предков, он купил за гроши. А теперь приехал сюда и красуется — смотрите, мол, какой я благодетель.
Люди расступились, и я увидел того, кто говорил: рослого голубоглазого готландца с мегафоном на шее. Одной рукой он приобнимал темноволосую девчонку-подростка с умным лицом и ехидным взглядом. Наши взгляды встретились. Девчонка прищурилась и показала мне язык.
На сцену выскочил Северов и что-то шепнул на ухо Хану. Тот кивнул и сказал в микрофон:
— Генрих Людвигович, старый знакомый. И дочку приволок, не поленился.
— Отвечайте на вопрос, господин Хан, — настаивал готландец. — За сколько вам достался завод, и какую часть так удачно сэкономленных средств вы потратите на повышение зарплат?
В толпе зашумели. Кто-то крикнул: «Правильно!» Хан поморщился.
— В отличие от всяких бездельников, я создаю рабочие места и вкладываю в город немалые деньги. Поэтому потрудитесь очистить площадь и не портите людям праздник. Он, к вашему сведению, тоже не бесплатный.
— Мы не уйдём, пока вы не ответите. — покачал головой готландец. — Люди имеют право знать, а мы имеем право здесь находиться.
— Ну раз уж вы ссылаетесь на людей, то давайте попросим их вмешаться, — холодно улыбнулся Хан и повернулся к нам. — Эй, ребята, не пора ли навести здесь порядок?
Северов подбежал, скомандовал выстроиться в ряд, и мы двинулись на возмутителей спокойствия. Мы подошли и встали друг напротив друга. Людей с транспарантами было меньше — около дюжины парней и девушек. Но они не испугались, только сцепились локтями, чтобы труднее было выволакивать.
Мы с Толькой, набычившись, стояли напротив двух парней постарше. Стася, скрестив на груди руки, мерила взглядом противную девчонку — дочку Генриха Людвиговича.
— Уходите, — приказал дядя Витя. — Не доводите до греха.
Девчонка не сводила со Стаси злобно-весёлого взгляда. В карих глазах читалось желание сцепиться со всеми сразу и с каждым по отдельности.
Генрих Людвигович молча оглядел нашу форму, потом Северова и поднёс ко рту микрофон.
— Детей против нас бросаете? Хорошо, мы уйдём. А вы, ребята — неужто не видите, с кем связались?
— Замолчите! — крикнул я. — Что вы вообще понимаете?
— Приходи на Штурмана Латыпова — узнаешь, — прогудел великан. — Штурмана Латыпова, четыре, второй этаж, — повторил он в мегафон. — Вступайте в Трудсоюз, будем вместе бороться за ваши права!
Нагрудный карман потяжелел и запульсировал. Я вздрогнул, сунул в него руку и вытащил монетку — тёплую, почти горячую. Откуда она здесь? Я ведь её точно в тумбочке оставил!
Я оглянулся и вдруг увидел мой класс: ребят, и Классручку, и Мышку, испуганно наблюдающих за происходящим. Злость пропала, уступив место равнодушной усталости. Толька, Стася и остальные тоже как-то обмякли.
— Вон! — оскалился Северов. — Предатель!
Готландец не удостоил его ответом. Он повернулся к своим и сказал:
— На сегодня всё. Уходим.
— Вот ещё! — фыркнула девчонка. — Мы их не боимся. Что, кулаки чешутся?
Виль и правда в задумчивости чесал кулаки. Увидев это, один из «трудсоюзников», молодой крепкий парень, вышел вперёд и загородил девчонку собой.
— Уходим, Таня, — повторил Генрих Людвигович. — Мы сказали, нас услышали. Не надо давать им повода.
«Им». Он так это сказал, словно про что-то грязное. Мне стало обидно и гадко. Словно плюнули на мою новенькую форму.
Праздник был испорчен окончательно, люди начали расходиться. Отовсюду доносились обрывки разговоров. Трудсоюзники добились своего: их обсуждали.
— Твари, — протянул Северов, глядя в спину удаляющемуся Генриху Людвиговичу. Дядя Витя был взбешён, таким я его ещё не видел.
К нам подошли Хан с женой. Та попыталась что-то сказать, но Рутгер коротко бросил:
— Ушла.
Вспыхнув, жена зацокала каблуками к стоящей поодаль дорогой машине. Хан выпятил челюсть, повернулся к Северову и сказал:
— Аж сюда дотянулись, не поленились. Теперь начнут баламутить работяг. Надо что-то решать. Особенно с этим Рёмером.
Он говорил холодно и отрывисто, словно приказы раздавал. Я думал, дядя Витя ещё больше разозлится, но он лишь с готовностью сказал:
— Понял. Решим.
— Только без самодеятельности! — отрезал Хан. — Я в Кроненвальд, жди звонка. Остальное сегодня на тебе.
— Из Кобурга полетите? — уточнил дядя Витя.
— Делать мне нечего, — усмехнулся Хан. — У вас под боком прекрасный военный аэродром. Коротковат, конечно, но я его нарастил. Всё, чтобы с вами чаще видеться.
Он это так сказал, что непонятно — серьёзно, или издевается. Зато я понял, что Хан говорит о папиной базе. Выходит, он и там теперь командует?
Северов промолчал. Хан небрежно нам кивнул, сел в машину и уехал. Мы остались одни. Мимо протащило ветром порванную газету.
Дядя Витя молча нас оглядел и ладонью пригладил причёску. Я заметил у него на запястье дорогие часы. И одет он был не так, как раньше. Вместо куртки и джинсов — новенькое пальто и брюки со стрелками.
— Вышло не очень, — сказал он. — Ну ничего. Выше нос, Застава! У меня для вас хорошие новости.
— Какие? — спросил Славка.
— Пока — только для ближнего круга, — сообщил Северов и скомандовал: — Новички — по домам, скоро с вами свяжутся. Спасибо, ребята.
Новенькие разошлись, остались только мы. Кроме «ближнего круга» была ещё пара кандидатов из приюта: Стаськина подружка Варя и двое парней из старшей группы.
Микроавтобуса в этот раз не было. Со Штажки мы вышли на Гаранина, прошли вдоль главной улицы до поворота на Лейтенанта Хамидова и остановились у бывшего спортивного комплекса «Рабочий».
Я рассматривал красивое, всё в колоннах и барельефах здание. Его построили сразу после победы над фашистами — кажется, в 54-м. Перед входом расположилась небольшая площадь, вся в фонтанах. Они, как и здание, давно не работали, а в чашах скопился мусор и валялась прошлогодняя листва.
— Что встали? Заходим, — скомандовал Северов.
— Так он же закрыт, — удивились мы.
— Для других — да, — усмехнулся дядя Витя. — Рутгер Хан его купил и передал Заставе. Городу, конечно, тоже, но это мы потом презентуем. А вообще планируется, что это будет нашей базой.
— Ух ты-ы, — выдохнула Стася. Толька уважительно крякнул.
Мы прошли внутрь и остановились в огромном вестибюле, с колоннами, высоченными потолком и мраморным полом. Напротив уходила наверх широкая лестница, вся в мусоре и картонках. Стены были разрисованы граффити.
— Пованивает, — сморщил нос Юрка. — Как в бомжатнике.
— Это мы решим. — Дядя Витя заворожённо оглядывался. — Ну каков, а? Кстати, он теперь называется «Патриот». Привыкайте и не путайтесь.
Я посмотрел на огромную настенную мозаику над лестницей: молодой рабочий словно протягивал посетителям руку. Я подумал, что старое название всё-таки лучше. Но это, конечно, мелочи.
Мы уже собирались подниматься, но тут снаружи послышались чьи-то голоса. Северов замер и удивлённо перевёл взгляд на вошедших: Фёдора Николаевича, Хельгу и крепкого пожилого мужчину с бородой и усами.
Возглавлял процессию майор Герхард с телефоном в руке. Он так пристально вглядывался в экран, что заметил нас только тогда, когда Северов недовольно осведомился:
— Уважаемые, а вы, собственно, кто?
Майор быстро убрал смартфон и представился. Потом это сделали остальные.
— Лебедев, Леонард Григорович, — кивнул бородатый и картинно щёлкнул каблуками. — К вашим услугам.
— Вообще-то это частные владения, — перебил Северов.
— Приносим свои извинения за вторжение, но у нас тут дела, — спокойно ответил Герхард. — Вот, ознакомьтесь.
Он показал дяде Вите удостоверение и протянул вложенную в пластиковый файл бумажку. Северов принялся внимательно читать.
— Археологи? — изумился он. — А здесь-то вы что забыли?
— Историческая ценность, — пояснил майор. — Здание возведено на месте штайнбрёккского католического храма. Возможно, здесь будут проведены изыскания.
— Никаких изысканий, — отрезал Северов. — У меня тоже разрешения найдутся.
— Понял, — подозрительно легко согласился Герхард. — Тогда позвольте хотя бы осмотреться.
— Вам разве запретишь? — проворчал дядя Витя. — С такими-то бумажками…
Майор снова извлёк из кармана смартфон, и они вчетвером принялись бродить по вестибюлю, что-то тихонько обсуждая. Периодически Герхард щёлкал камерой, хотя что именно он фотографировал было неясно.
— А я их знаю, — доверительно сообщил я. — Они в Ветерке раскопки ведут. И живут там же.
— Чудики, — недовольно пробормотал Северов. — Но документы — не поспоришь. Там разве что госпожа Президент автограф не поставила. Не понимаю…
Дела у «чудиков», похоже, не клеились. Они несколько раз обошли зал, майор даже взбежал по лестнице, старательно щёлкая то пол, то потолок. Всё это время он недовольно бормотал.
Остальные тоже достали смартфоны и разбрелись по залу. Фёдор Николаевич о чём-то поминутно советовался с Хельгой, словно не знал, что делать. Хельга коротко отвечала, всем своим видом показывая, что он ей мешает.
Спустя минут десять они закончили и подошли к нам.
— Благодарим за содействие, — вежливо сказал Герхард. — До свидания.
Он повернулся, чтобы уйти, и тут вдруг Фёдор Николаевич спросил:
— А что это на вас за форма?
Герхард удивлённо вскинул брови, Хельга пристально на него посмотрела. Лебедев вежливо улыбнулся.
— Форма — как форма, — недовольно буркнул я. — И?
— Да так… — Фёдор Николаевич пожал плечами. — Просто несколько… военизированно, не находишь?
— Не нахожу! — с вызовом выпалил я. — Чё такого-то? Что не нравится?
— А клуб вам Рутгер Хан подарил? — не отставал наш новый учитель.
— Допустим, — недобро вмешался дядя Витя. — К чему клоните, уважаемый?
В кармане у Герхарда тревожно пиликнуло. Достав смартфон, майор впился глазами в экранчик.
— Я к тому, что, наверное, придётся как-то отдавать? — От волнения Фёдор Николаевич немного покраснел. — Не думаете?
— Нам пора, — тихо, но настойчиво произнёс майор.
— Полноте, — вмешался Лебедев. — «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком». Сильный ведёт молодых к будущему, слабые прячутся за «справедливостью». Так всегда было и будет.
Хельга фыркнула, дядя Витя изумлённо на него воззрился. Я снова, как и с Ханом, не мог понять — всерьёз он или издевается? Есть такие люди — говорят красиво, вычурно, но при этом словно роль играют. Вот и Лебедев такой.
— Сильный не пользуется детьми, — Фёдор Николаевич недобро смотрел на дядю Витю. — И не строит из них личную армию.
— Нам пора! — с нажимом повторил майор. Хельга взяла Фёдора Николаевича за рукав и настойчиво потянула к выходу:
— Идём, Федя!
— Прошу извинить моего коллегу, — картинно поклонился Лебедев. — Он молод и горяч, но мы-то знаем, что всякий идеализм есть ложь перед лицом необходимости. Так говорил мой любимый философ, и…
— Леонард Григорович! — нетерпеливо позвал майор.
— Иду, иду.
Лебедев снова поклонился и поспешил к выходу.
— Во странные… — выразил общее мнение Толька.
— Интеллиге-енция, — ехидно подтвердил Юрка, и мы пошли осматривать клуб.