Глава 25 — Третья проходная
— М-да, — протянул Родриго. — Невесёлый Новый год получается.
Мы смотрели телевизор, где вместо праздничных программ и поздравлений шли новости.
— Я уж надеялся никогда больше не увидеть эту рожу, — мрачно добавил Хасан.
По телевизору показывали Северова, выступающего на заседании готландского Сената. Он стоял на трибуне, весь в чёрном, перетянутый красной почётной лентой, и что-то строго говорил, глядя в бумажку.
Сенатор. Северов — сенатор! Мне казалось, что я вижу дурной сон. Но это был не сон.
Когда арестовали Барджиля и Фатиму, когда пришли за Генрихом, мне казалось, что всё это какая-то ошибка. И лишь со временем, медленно и неумолимо, стало ясно, что никакой ошибки нет.
Никого не волновало, кто послал на Штажку Салима. Виноватым назначили другого. А Рашид просто испарился.
Я боялся, что Северов попробует отыграться на мне, или на Фёдоре Николаевиче, но ничего такого не произошло. Виктор Егорович показательно меня игнорировал. Даже звонить перестал, хотя до этого иногда срывался и трезвонил.
— Мы должны нещадно бороться… — Северов перелистнул бумажку. — И все, как один, подняться на защиту Родины.
Камера выхватывала сидящих — холёных, разъевшихся сенаторов и сенаторш. Мне показалось, они слушали презрительно. Но рядом с Северовым сидела госпожа Президент, и выбора у них не было. Когда он внезапно уехал, я обрадовался. Думал, что город вздохнёт спокойно. Наивный. В городе ничего не изменилось, только хуже стало. Новый мэр сходу пригрозил, что «смутьянов не потерпит». Всюду хозяйничала бывшая Застава, трудсоюз разогнали. Хорошо, Генрих с Танькой успели скрыться.
— Именно поэтому, — продолжал телевизор, — сегодня, силами Федеральной стражи и активистов Третьего фронта по подозрению в хищениях на оборонных заказах был арестован господин Рутгер Хан.
Мы дружно ахнули. Люди в телевизоре заметно напряглись.
— Его предприятия отошли в пользу государства. — Северов оторвался от бумажки и пристально обвёл зал взглядом. — И мы никому не позволим…
Хасан щёлкнул пультом. Телевизор умолк.
— Пёс, — проворчал Родриго. — Сменил хозяина.
— Головокружительная карьера, — добавил Хасан. — За два месяца — сенатор? Да ещё по рекомендации Президента?
Я вспомнил своё «молниеносное» усыновление. Выходит, у Северова связи ещё круче.
— Джавад, не вздумай никуда больше лезть, — строго сказала Лейла. — Иначе нас просто выгонят, понимаешь?
Джавад уставился в стол и кивнул. Марта Алексеевна принесла с кухни холодец.
— Что Генрих? — спросил я. — Не слышно?
Джавад отрицательно помотал головой.
— Прячется. Таньку домой отправить хочет.
— Джавад…
— Мама, не надо! — Джавад вскочил. — Ты боишься, что нас выгонят? А его арестовать могут, убить. Как ты не понимаешь?
— Не кричи на мать! — Хасан грозно сверкнул глазами. — Молоко ещё не обсохло. Дома война с финикийцами, забыл? А тебе, смотрю, сильно в армию захотелось. По пустыне с автоматом ползать.
Джавад махнул и вышел из комнаты. Маруська побежала за ним.
— Мужчина, — тихо сказал вслед Хасан. — Ничего не боится.
— Слушайте, ну сколько можно? — всплеснула руками Классручка. — Стася, помоги. А то от этих мужчин разве дождёшься…
Марта Алексеевна заметно округлилась. Они никому не говорили, но было ясно, что у них будет ребёнок. Братик или сестричка для Маруськи. Может, хоть тогда она меня в покое оставит.
Это шутка, конечно, я так совсем не думаю. Маруська мне как сестра. И может меня мучить, сколько влезет.
Я посмотрел в окно, где мокрыми хлопьями кружился первый снег. Новый год скоро, раньше мы побежали бы строить снеговика.
Раньше… А теперь я думал о Таньке. Где она, что с ней?
Почему стала сниться?
Я понял, что должен её найти. Её и Генриха, обязательно. Нужно им помочь, или хоть Новый год вместе отметить. А то сидят сейчас — в подвале, или на чужой квартире. И вздрагивают от каждого шороха.
Я тихонько выскользнул с кухни. Джавад сидел на втором этаже — там, где вместо стены перила и можно смотреть вниз, на салон и прихожую.
— Привет, — сказал я. — Разговор есть.
— Давно пора, — кивнул Джавад. — А то сидим тут. Чаи гоняем…
— Как его найти?
Джавад пожал плечами:
— Не знаю. Он ребят подставлять не хочет. Сказал, чтобы не искали. Опасно.
— Я знаю, где он. — Толька вошёл незаметно и тихонько облокотился о стену. — Мы общаемся, только он просил — никому.
— Нам можно, — твёрдо сказал я. Толька потёр переносицу.
— Возьмите меня с собой, — жалобно попросила Маруська. — Ну, пожалуйста.
— Дома сиди, — прицыкнул я. — Будут новости — всё расскажу.
***
Оказалось, Генрих с Танькой прятались не далеко — в подвале небольшого дома на Ополчения. Когда мы позвонили, нас облаял пёс, а потом долго рассматривал в щель подозрительный хозяин.
Он спросил, кто мы такие. Толька объяснил, но хозяин не успокаивался.
— Тебя знаю, — сказал он. — Этих нет.
— Хватит ерундой страдать, — разозлился я. — Открывайте. А то правда Фронт приведу.
Хозяин вздрогнул и щёлкнул засовом. Проржавевшие ворота отворились.
— Направо, там лестница вниз. Только не шумите. Да замолчи ты, Джек! — прикрикнул он на собаку.
— Боится, — заметил Джавад, когда мы спускались по обледеневшим, посыпанным песком ступенькам. — Всех запугали, сволочи.
Я не ответил — а что отвечать? Вместо этого я поднял кулак и постучал в обшитую железом дверь.
Глазок потемнел, спустя мгновение дверь открылась. На пороге стояла Танька. Мы замерли, глядя друг на друга.
Я думал что-то сказать, но все мысли как корова языком слизала. Я стоял, пытался что-то выдавить и злился на себя, что не получается. А Танька… Она вдруг подошла и крепко прижалась. На мгновение я почувствовал, как её дыхание щекочет мою шею. Стало так хорошо — не описать. Но Танька уже отстранилась и повела рукой:
— Проходите.
Из соседней комнаты вышел Генрих и пожал нам руки. Танька обнялась со Стасей. Генрих проворчал с притворным недовольством:
— Явились. Всей толпой.
— С наступающим, — сказал я. — Мы вот тут собрали.
Генрих принял от нас пакеты с вещами и продуктами. Улыбнулся — невесело. И ответил:
— Спасибо, ребята. Но вы зря так рискуете. Сами видите, что творится. Я, если честно, не ожидал.
Танька поставила чайник, Стася нарезала бутерброды. На маленькой кухоньке было тесно, но мы все как-то расселись.
— Что с вами будет? — озвучил я мучивший всех вопрос. Генрих грустно усмехнулся:
— Пока не знаю. Кроненвальдский штаб разгромлен, у нас дома провели обыск. Думаю, Татьяне придётся вернуться в Новогорск. Я консультировался с юристами. Если мадам возьмётся за ум, то от неё, скорее всего, отстанут.
— Я никуда не поеду, — отрезала Танька. — И тебя тут не брошу.
Я выдохнул с облегчением. Пусть я эгоист, но я очень не хотел, чтобы она уезжала.
Но Танькой дело не ограничилось. Генрих повернулся к Тольке и спросил:
— Ты подумал? Решил?
Толька кивнул и взял Стасю за руку:
— Я согласен.
— Ты о чём? — удивился Джавад.
— Я уезжаю, — тихо ответил Толька. — В Колонии.
— Чего-о? — Я вскочил. Джавад со Стасей ошарашенно молчали.
— Спокойно, — вмешался Генрих. — Это я ему предложил. У Анатолия способности к физике, незаурядные. Мы организовали удалённый экзамен, и на днях ему пришло приглашение из Вестгейтского университета.
— Там друзья… товарищи, — торопливо добавил Толька. — Помогут с документами… И Стаську можно…
— Даже не думай! — возмутилась Стася, но Генрих перебил:
— Тебе пятнадцать, вся жизнь впереди. Там тоже не рай, но здесь… Да я бы всех вас отправил, будь моя воля!
Он помолчал и грустно добавил:
— Плохо всё, ребята. Очень. Народ не с нами. Никто не вступился.
— Так нельзя, — заупрямился я. — Нельзя сдаваться!
— Никто не сдаётся, — покачал головой Генрих, — но вас я в это втравливать не хочу. И не просите.
— Пошли, — тихо сказал Толька. — Говорят же…
— А ты и рад, да? — Я стиснул зубы. — Уехать и забыть. Ну и вали. Без тебя справимся, понял?
Толька побледнел и сжал кулаки, но я уже отвернулся к Генриху.
— Пока не расскажете — не уйду. Хоть на куски режьте.
***
На следующий день мы собрались у меня в папином кабинете.
— Ты уверен? — спросил Толька, когда я взял в руки телефон. — А если это не он?
— Боишься — уходи, — буркнул я. — Никто не тащит.
Толька разозлился и сказал, что я сам боюсь. Я не удостоил его ответом — ещё раз сверился с сайтом и набрал номер.
Генрих ничего не сказал — почти. Упомянул только имя: Кассий. Он собрал на заводе ячейку и искал с Генрихом встречи. Генрих понимал, что это опасно, но Кассий тоже рисковал. Ему нужна была помощь и поддержка. Иначе ячейка могла погибнуть.
Кассиев на заводе хватало, но только один был начальником участка. Когда трубку сняли, я поздоровался и быстро сказал:
— Я от Генриха.
В трубке помолчали. Я боялся, что позвонил не тому, но Кассий сказал: «Одну секундочку» и куда-то быстро пошёл. Простучали шаги, хлопнула дверь. Заводской шум утих. Кассий хрипло откашлялся и прошипел:
— Вы с ума сошли — так звонить? А если меня прослушивают?
— Извините, — опешил я. — До свидания.
— Стой, — прервал меня Кассий. — Тебя как звать?
— Никита…
— Сколько тебе лет, Никита?
Я ответил, что скоро шестнадцать.
— Скачай «Луч», — бросил Кассий. — А Генриха я никакого не знаю.
Он бросил трубку.
— Что сказал? — напряжённо уточнил Джавад.
— Ничего… Луч какой-то скачать.
— Это мессенджер, защищённый, — вмешалась Стася. — Надо было сразу там искать.
Я скачал и установил Луч. Нашёл по номеру Кассия, отправил сообщение. Через пару минут пришёл ответ:
«Сегодня, 21:00, третья проходная».
Я посмотрел на Тольку:
— Ты с нами?
— Сколько можно спрашивать? — разозлился он.
Но я заметил. Заметил промелькнувшее в его глазах сомнение.
Вообще я Тольку не виню. Сам бы задумался — стоит ли оно того? Когда всё меняется, когда на горизонте — другая жизнь?
Уехал бы я с Катькой в Либерту? Если бы позвала, если бы мог? Раньше бы не уехал. А сейчас, когда в Тихореченске хозяйничает Атаман? Когда кругом Третий фронт, а Генрих с Танькой прячутся, хотя ни в чём не виноваты?
Уехал бы, точно. Маруську только жалко, а так… Но зудел, зудел во мне упрямый голосок. Нельзя отступать, неправильно это. И вспомнился — нет, не Леклерк, он мне давно не вспоминался. Вспомнился «Триумфатор».
Сырое подземелье Колизея в захваченном варварами Риме. Чад факелов, смех надсмотрщиков. Звон цепей.
Избитый, униженный генерал Константин скорчился на полу и мечтает лишь о смерти. И тихий голос старика-философа:
«Выбирай трудное».
Трудное — это жить. Трудное — это бороться, даже если без шансов. Никогда не бывает легко, никому. Только сволочам вроде Северова. Но в этом, наверное, и смысл.
К девяти часам мы подошли к проходной. На улицах было пусто и слякотно. Огромный плакат над дорогой призывал «настоящих мужчин» вступать в армию.
— Вы уверены? — Стася сжала Толькину руку. — Мы — уверены?
Я хмуро сказал, что да. Спустя минуту к нам выскочил запыхавшийся Кассий:
— Пошли.
Он пропустил нас через турникет. Охранника не было.
— Давайте, давайте, в темпе.
Кассий был низеньким и полным как колобок. Но при этом шагал так быстро, что мы едва успевали. По извилистым коридорам мы дошли до какого-то кабинета. Кассий приоткрыл дверь и пропустил нас вперёд.
— Это свои. Из ячейки. — Он указал на тройку рассевшихся внутри молчаливых парней.
Мы поздоровались, но парни не ответили. Кассий уселся за стол.
— Что мне хотел передать Генрих?
— Он просил передать, что жив, — выдавил я. — И что ячейка не одна. Что вы… мы — вместе.
Кассий кивнул. Один из парней шевельнулся.
— А где он сейчас?
— Не могу сказать. — Я почувствовал, как вспотели ладони. — Вы же понимаете.
— Понимаю, — согласился Кассий. — Но мне нужно с ним встретиться. Лично. У меня есть важная информация.
Что-то было не так. Я не мог понять — что именно. Парни молчали, смотрели на нас. Не враждебно, но… никак. Словно на мебель.
— Какая информация? — спросил Джавад.
Кассий помедлил:
— Про Северова. Про его планы. Но это только Генриху, с глазу на глаз.
— Мы передадим, — сказал Толька. — Он сам решит.
— Нет. — Кассий покачал головой. — Так не пойдёт. Мне нужны гарантии. Адрес. Или хотя бы район.
Странный он. Адрес ему подавай, гарантии. Даже не спросил, как Генрих. Надо ли чем-то помочь.
Я перевёл взгляд на парней. Все какие-то… никакие, как под копирку. И Кассий — весь прилизанный, обтекаемый. Пройдёшь мимо и через минуту не вспомнишь.
— А вы давно в трудсоюзе? — спросил я у парня, сидящего поближе. Тот усмехнулся:
— Давно. Год уж как.
Какой год? Ячейка образовалась два месяца назад. Я это точно помнил — Генрих говорил. Внутри похолодело.
— Нам пора, — сказал я и встал. — Мы передадим.
— Сядь. — Кассий больше не улыбался. — Никуда вы не пойдёте.
Парни поднялись. Один шагнул к двери, отрезая выход.
— Толька… — начал я.
Но Толька уже всё понял. Он вскочил, схватил стул и швырнул в ближайшего. Тот отшатнулся, закрыл лицо руками. Стул грохнулся о стену и разломился.
— Бегите! — заорал Толька и кинулся на второго.
Джавад рванул меня за рукав. Стася закричала. Я видел, как Толька сцепился сразу с двумя — бил, вырывался, падал.
— Давай! — Джавад толкнул меня к двери.
— Стоять! — рявкнул Кассий.
Парень у выхода потянулся ко мне, но я нырнул под руку и врезал ему локтем в лицо. Хрустнуло. Мы вывалились в коридор.
— Стася!
Она бежала следом — бледная, перепуганная. За спиной грохотало, кто-то матерился.
Коридор. Поворот. Ещё поворот. Я не помнил дорогу, просто бежал.
И тут раздался Толькин крик. Короткий и злой.
Он оборвался. Стася остановилась как вкопанная.
— Нет, — выдохнул я. — Стася, нет!
Но она уже развернулась и побежала назад.
— Стася!
Джавад дёрнулся, но я схватил его за плечо:
— Поздно. Поздно!
Сзади раздался топот. В тёмном коридоре эхом гуляли голоса.
Не помню, как мы выбрались. Какой-то забор, дыра в сетке, пустырь. Торчащей проволокой мне располосовало куртку. Сквозь прореху холодил плечо снег.
Джавад хрипло дышал. У меня тряслись руки.
— Надо вернуться, — сказал я. — Надо…
— Куда? — Джавад привалился к холодной стене. — Их уже увезли. Или увозят.
Он сполз на корточки и закрыл лицо руками. А я стоял и смотрел в темноту.
Зачем я это сделал? Зачем?
Хорошо, хоть Таньку не взяли. Ведь пошла бы, точно!
Я закрыл глаза и размазал по лицу пригоршню снега.
Не будет Тольке университета. И новой жизни — тоже.
Ничего не будет.
И в этом виноват только я.