Глава 32 — Серые журавли
Я, конечно, не бросил Фёдора Николаевича. Сбегал домой, вернулся, принёс ему старую папину одежду. Больше всего на свете я боялся, что мы снова встретимся с Северовым и Атаманом, но они так и не вышли. Их джипы стояли у поворота: чёрные, хищные, ждущие своих хозяев. Я поёжился, представляя, что они сейчас там обсуждают. Хорошо, хоть Вадик нас пропустил. Не лез.
— Пошли, — сказал я ЭфЭну. — Нечего тут стоять.
— Пошли. А куда?
— Ко мне, куда ж ещё? — Я пожал плечами.
Мы двинулись вверх по грунтовке, к трассе. Миновали стройку.
— С Днём Рождения, — тихо сказал Фёдор Николаевич. — Я совсем забыл.
Я отмахнулся. Так вышло, что мой День Рождения выпал на дату возвращения: 29 апреля. Я специально никому не говорил, хотел отпраздновать уже в будущем, с мамой. Отпраздновал…
— Погоди, — сказал ЭфЭн, когда мы проходили мимо магазина. — Надо купить еды. У тебя… есть деньги?
Деньги нашлись: в кармане завалялась пара смятых купюр. Мы купили хлеба, молока, палку какой-то колбасы и курятину, на суп. Талеров едва хватило, последнее время всё сильно подорожало.
Машинально подхватив пакеты, я двинулся к выходу. Фёдор Николаевич тенью следовал за мной.
— Завтра пойду устраиваться в школу, — сообщил он на улице.
— Зачем?
— Не сидеть же у тебя на шее. — ЭфЭн горько усмехнулся.
Так мы и пришли домой. Слава богу, я не додумался бросить ключ в Сиротку. А ведь хотел! Любитель красивых жестов…
Дом встретил нас тишиной, пустой и гулкой. Я сбегал в подвал — открыть воду. Показал ЭфЭну его комнату, выдал полотенце и бельё.
Потом мы сидели на кухне и ели бутерброды с колбасой. Говорить было не о чем. Даже смотреть друг на друга не хотелось.
— Надо было прыгнуть, — сказал я наконец.
ЭфЭн поднял голову.
— Куда?
— В портал. Пока он работал. — Я дожевал бутерброд и пошёл ставить чайник. — Может, успел бы.
— Не успел бы. Кирилл быстрее.
— Всё равно. Хоть попытаться…
Я осёкся. Какой «попытаться»? Сам, значит, в прекрасное далёко, а остальное пусть пропадает?
Фёдор Николаевич промолчал. Потом вздохнул.
— Тебе надо в школу.
— Что?
— В школу. Завтра. — Он потёр лицо ладонями. — По закону ты должен учиться. А нам сейчас меньше всего нужны неприятности.
Я хотел возразить. Сказать, что какая школа, когда мир вот-вот полетит к чертям. Но вместо этого почувствовал злую, горькую усталость.
— Ладно. Пойду. Буду как все. Сидеть на уроках, решать задачки. Делать вид, что всё нормально.
— Никита…
— Что? — Я развёл руками. — Если вы так неприятностей боитесь. Целый город стереть хотели, чтобы Линию свою драгоценную спасти. Вы ведь знали, да? Только не врите!
ЭфЭн открыл рот, хотел что-то сказать — и промолчал. Мне стало его жалко. Чего я от него, правда, хочу?
— Расскажите про пси-поле, — попросил я. — Как оно работает? К чему готовиться?
— Сам я через это не проходил, — покачал головой ЭфЭн, — но в одной из экспедиций мы его использовали, чтобы остановить бой и эвакуироваться. Эпоха последних войн, все озверелые. И вдруг побросали автоматы и на колени попадали.
Он скривился.
— Странное чувство. Богом себя ощущаешь. Лебедев с нами был. Думаю, тогда с катушек и съехал.
— А я тоже… на колени? И Маруська?
— Маруська — нет, — «успокоил» ЭфЭн. — Пси-поле действует лет с пятнадцати, не раньше. Лебедев, конечно, может его усилить. Но не думаю, что ему сильно требуется.
— И что, нет никакого противоядия?
— В теории есть. — Фёдор Николаевич отхлебнул остывший чай. — «Сумерки души». Но это тот случай, когда лекарство хуже болезни.
Он рассказал, что пси-поле воздействует на эмоции, через них управляя человеком. Но человек может их пережечь. Не заблокировать — именно пережечь, напряжением всех сил.
— И тогда он свободен, — закончил ЭфЭн. — От всего. От страха, любви, совести. Что он натворит в таком состоянии — неизвестно. Сможет ли потом прийти в себя — тоже.
— А откуда вы про это знаете?
ЭфЭн отставил чашку.
— Инцидент на Гефесте. Лет двести назад. Мятежники попытались установить пси-контроль над колонистами. Один из инженеров пережёг себя.
— И что?
— Убил их всех. Спокойно, неторопливо, расчётливо. Как машина. В него стреляли, ранили. Он даже боли не чувствовал.
Меня передёрнуло.
— А потом?
— Вызвал подмогу, сел и ждал. Просто сидел. Говорят, даже не моргал.
И тут до меня дошло. Всё и окончательно. Грудь стиснуло, словно прессом. Горло сжало.
— Фёдор Николаевич, что же нам теперь делать?
Фёдор Николаевич посмотрел на меня и ответил:
— Я не знаю, Никита. Честное слово не знаю.
***
Через два дня я пошёл в школу. Собрал рюкзак, побросал какие-то тетрадки с учебниками — плевать, что старые. Фёдор Николаевич хотел пойти со мной, но я сказал, что не надо. Но он сказал, что всё равно придёт — спросить насчёт работы.
— Нужно приспосабливаться к обстоятельствам.
Приспосабливаться. От этого слова меня тошнило. Но ещё больше тошнило от осознания того, что ЭфЭн прав.
В школу я пришёл рано, за полчаса до звонка. Шёл, уткнувшись глазами в пол, ни с кем не здороваясь. Меня, конечно, узнавали. Но никто с разговорами не лез.
Школа изменилась. В фойе висели новые плакаты — не Третьего фронта, просто с военными. «Родина зовёт», «Твой долг — её защита». Рядом — стенд с фотографиями выпускников, ушедших в армию. Некоторых я знал.
В коридорах попадались ребята с чёрными повязками на рукавах. Не много, но заметно. Они держались кучками, говорили громче других. На меня посматривали. Один из старшеклассников с повязкой пихнул в бок другого. Двинулся было ко мне, но второй его удержал, и они куда-то ушли.
Я дошёл до класса и замер у двери.
Здесь почти ничего не изменилось. Та же потрескавшаяся штукатурка на потолке, тот же вентилятор и приоткрытое окно. Я надеялся, что никого не будет, но на своём месте уже сидел Вася, как всегда круглый и добродушный. Он увидел меня и расплылся в улыбке:
— Привет.
— Здорово.
Я окинул его взглядом, ища повязку. Я почему-то был уверен, что весь класс уже во Фронте. Но никакой повязки на Васе не было.
Я сел за парту, разложил учебники. В класс потихоньку приходили ребята: Маринка, Серёжка, Луций. Я искал глазами повязки. И каждый раз радовался, когда не находил.
Джавад пришёл одним из последних. Он что-то смотрел в телефоне и меня заметил не сразу, только когда подошёл к парте. У меня покраснели уши, я торопливо поднялся:
— Проходи.
Джавад прошёл: бочком, глядя куда-то в пол. Сел рядом и уткнулся в учебник.
Я вспомнил первый день, когда он пришёл в школу. Я тогда себя так же вёл. Так что всё справедливо. Всё вообще справедливо.
Хотел сбежать? Бросить всех? А смотрел-то как последние дни: свысока, чисто патриций. «Архаика, человек будущего». Звездолёты с комбинезонами.
Стыдно не было, нет. Просто пришло осознание: я не трус, но струсил. Погнался за красивой жизнью, за мечтой. Оправдываясь тем, что там ждёт мама.
В класс вошла Марта Алексеевна. Она не сразу меня заметила: договаривала с кем-то в коридоре.
— Наумов? Вернулся?
— Вернулся, — подтвердил я.
Она кивнула. Ничего не спросила — ни где был, ни почему. Просто кивнула и открыла журнал.
Я сел за парту. Всё как раньше — и по-другому. Ребята вокруг смеялись, переговаривались. Обычное утро, обычный день.
«И что теперь?»
Я сцепил зубы и уставился в тетрадку. Буду вот так сидеть и писать, а вечером жарить на кухне яичницу. И — ждать. Когда заработают генераторы, когда накроет волна восторга и желания служить.
Отчётливо представилось, как мы стоим на линейке и горланим гимн: я, Джавад, Маруська. А может, она не будет горланить, только смотреть: жалобно, испуганно. Не понимая, что стало с нами и с папой. И почему все вокруг полны решимости отдать жизнь за пожилого дядьку с манией величия.
А потом Мышка подрастёт, и её тоже «накроет». Будет ходить строем и рожать для армии детей. Никуда не денется.
Никуда!
Что-то хрустнуло, руку пронзила боль. Отстранённо, спокойно я посмотрел на палец. Осколок сломанной ручки пропорол кожу и воткнулся чуть ли не до кости.
— Ты чего? — прошептал Джавад. — Погоди, у меня салфетки есть!
Я пожал плечами и вытянул острый осколок. На парту густо закапало. Джавад сунул мне пахнущую спиртом салфетку.
Было больно, и в то же время не было. Словно я не живой, а робот. Инфильтратор.
Мне и правда хотелось стать роботом. Ничего не чувствовать, не знать. Может, и хорошо, что профессор включит установки? Хоть терзаться перестану. Всё равно ведь ничего не изменишь.
Прозвенел звонок, Марта Алексеевна закрыла журнал и продиктовала домашнее задание.
Я чиркнул в тетрадке и пошёл к выходу. Уже у двери Классручка меня окликнула:
— Наумов, подожди.
Она вывела меня в коридор и начала тихонько расспрашивать. В ответ я угрюмо угукал. Бедная Классручка вздохнула.
— Может, мы обидели тебя чем? Или вы с Марусей поссорились? Она тогда пришла сама не своя. Плакала, ничего не говорила. И до сих пор не говорит.
«Маруся». Как она про неё ласково. Всё-таки я за Мышку рад. Повезло ей с новой мамой.
Я проглотил комок. Помотал головой:
— Всё в порядке. Мне просто… надо побыть одному.
— Хорошо, как скажешь, — погрустнела Марта Алексеевна. — Но ты заходи, совсем уж нас не забывай.
Я покивал и обещал, что зайду.
Марта Алексеевна ушла. Я постоял у окна, глядя на школьный двор, забитый мелюзгой из младших классов. Крики, веселье. Как бы я хотел так же!
— Никита.
Я обернулся. Джавад стоял рядом, сунув руки в карманы.
— Чего?
— Ничего. — Он замялся. — Просто хотел сказать… Хорошо, что ты вернулся.
Я пожал плечами.
— Вроде и не уходил.
— Угу.
Джавад потоптался. Вздохнул.
— У нас в классе никого из этих нет. Ну, из Фронта. Везде есть, а у нас нет. Серёжка хотел вступить, так мы ему с ребятами объяснили.
— Что?
Джавад насупился:
— Будто сам не знаешь.
Я опустил глаза. Замолчал. Джавад тоже смотрел в сторону.
— Ладно, — протянул он наконец. — Увидимся.
И ушёл.
Я остался стоять у окна. Собирался уже вернуться в класс, но тут заметил в конце коридора знакомую фигурку — маленькую, тоненькую, с двумя косичками.
Маруська меня не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Она весело болтала с какой-то девочкой. И на меня не смотрела.
— Мышка, — позвал я негромко. — Мы-ы-шка!
Маруська остановилась. Обернулась. Глянула настороженно.
Я ничего не сказал. Просто достал монетку и показал ей. Солнечный зайчик скользнул по старому потёртому металлу.
Маруська отвернулась и пошла дальше. У самого поворота оглянулась. На секунду, не больше. И мне показалось — только показалось — что она едва заметно улыбнулась.
Прозвенел звонок. Я сжал монетку в кулаке. Она опять нагрелась и покалывала.
Ничего не изменилось. Вообще. Но почему-то стало чуточку легче.
***
Следующим уроком шли «Беседы о Родине». Странно, раньше были «о воссоединении». И учебник у Джавада был новый, свеженапечатанный. На обложке стояли, взявшись за руки, красивые парень с девушкой. Над ними реяли флаги Рубежья и Готландии.
— На чём мы остановились? — Марта Алексеевна снова открыла журнал. — «Подвиг Четырёх пионеров», страница…
Джавад открыл учебник. Подвинул на середину, чтобы я тоже мог читать. На развороте виднелась большая фотография: памятник Пионерам из нашего парка. Фотография хорошая, чёткая. Только вот всё в ретуши: ни трещин в асфальте, ни сломанных скамеек, ни мусора.
— Итак, ребята, кто напомнит, что именно сделали Четыре пионера?
— Город освободили, — прогудел Вася. — Помогли освободить.
— За страну сражались, — поддержал Серёжка. — Против оккупантов.
— Верно, — кивнула Марта Алексеевна. — Кто ещё что помнит?
— Листовки печатали, — подала голос тихоня-Алика.
— Молодец. А ещё?
— Радиостанцию захватили, — вспомнил Лучик. — Обратились к городу, чтобы боролись. А потом их повесили. Всех.
— Да, — Марта Алексеевна помолчала. — Их схватили и казнили. Но память о них живёт.
Я смотрел на фотографию и думал о дедушке. Он рассказывал про Пионеров совсем по-другому. А не как в учебнике: «Юные патриоты» и «пример для молодёжи».
Серёжка поднял руку:
— Можно?
— Да, Серёжа.
— Мой папа говорит, что они, конечно, герои. Но заблуждались. Насчёт всего этого… — Он неопределённо махнул рукой. — Равенство там, братство. Это же не работает. Они храбрые были, но идеи у них… наивные.
Я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Что-то горячее и злое.
— А твой папа с ними разговаривал?
Серёжка обернулся:
— Чего?
— Откуда он знает, во что они верили?
— Ну так… — Серёжка пожал плечами. — Все же знают. Они за Республики были. За старый строй.
— Они за людей были, — сказал я. — Простых. За то, чтобы детей не бомбили. Всех, а не только наших.
— Никто и не спорит. — Серёжка начал раздражаться. — Я же говорю — герои. Просто идеология неправильная.
— А какая правильная?
— Ну… — Серёжка замялся. — Нормальная. Не эта вся… уравниловка.
— А мой дедушка? — спросил я. — На фронт в пятнадцать лет, возраст подделал. Дурак наивный, получается?
— Я не про твоего дедушку, — буркнул Серёжка. — Я вообще.
— А «вообще» — это как?
Марта Алексеевна кашлянула:
— Ребята, давайте…
Но Серёжка уже завёлся:
— Слушай, ну хватит уже. Унийцы с колонистами — фашисты, это все знают. Что тогда были звери, что сейчас. Папа говорит — одна порода.
— Все? — переспросил я. — Прямо все до единого?
— Ну, может, не все. Но в целом.
Я хотел ответить, но Марта Алексеевна вмешалась.
— Серёжа, — сказала она тихо. — А ты слышал когда-нибудь про Серых журавлей?
Серёжка моргнул:
— Про кого?
— Серые журавли. — Марта Алексеевна обвела взглядом класс. — Кто-нибудь знает?
Молчание. Я тоже не знал.
Классручка вздохнула и отложила учебник.
— Тогда расскажу. Была такая подпольная группа в Унии. В университете Регия учились брат с сестрой, Эрик и Марта. Эрик хотел стать философом, Марта училась на врача. Когда началась война, они не смогли это принять. Вот не смогли — и всё. Они решили бороться, напечатали и распространили первую листовку, где говорилось, что их страна творит чудовищную мерзость. К ним присоединялись другие: такие же ребята и девушки, которые не могли смириться с происходящим. Они назвали себя «Серыми журавлями», было такое стихотворение.
Марта Алексеевна негромко продекламировала:
Мы — серые журавли,
Летим сквозь дым и пепел.
Нас мало, путь наш недолог,
Но клин наш не поредел.
— А потом? — спросил Вася.
— А потом их поймали: выдал однокурсник. Зимой пятьдесят первого их расстреляли, родственникам даже не выдали тела. Всего они успели распространить шесть листовок. Но дело не в этом.
— А в чём? — хмыкнул Серёжка. Марта Алексеевна строго на него взглянула.
— Знаешь, что сказал на суде Эрик? «Мы знали, чем это кончится. Знали с первого дня. И всё равно делали то, что делали. Потому что есть вещи важнее, чем просто выживать».
— Всё равно, — помотал головой Серёжка. — Какой смысл бороться, если ничего не светит?
— Смысл в том, что иначе они не могли, — объяснила Марта Алексеевна. — Да, они погибли. Но их смерть вдохновила многих, в том числе Четырёх пионеров. Илона Краузе писала о Марте с Эриком в дневнике. А ещё писала, что они идут на смерть. Поэтому не хотели брать с собой Ярика, самого младшего. Но он настоял. Потому что тоже иначе не мог.
— Они боролись не с унийцами, — добавил я. И процитировал, вспомнив давний с дедушкой разговор: — «Мы воюем с теми, кто послал рабочих умирать за свои интересы».
Серёжка скептически ухмыльнулся, но промолчал.
— Верно, Никита, — кивнула Марта Алексеевна. — Журавли тоже так думали. Поэтому и боролись — не за одну страну против другой. Боролись против самой войны.
— Шесть листовок. Одиннадцать студентов, — добавила она. — Все погибли. Ничего не изменили — война продолжалась ещё полтора года. Но Пионеры о них узнали. И пошли дальше. А потом люди узнали о Пионерах. Понимаете?
Я понимал. Кажется, впервые за эти дни — понимал. После уроков я зашёл в библиотеку и нашёл там книгу про Журавлей «Сквозь дым и пепел». Там и дневники их, и письма. Я читал её до вечера, до ночи. Стиснув зубы и хлюпая — до того близким казалось мне всё.
Ночью мне снились Эрик с Мартой. Их чёрно-белые фотокарточки из архивов тайной полиции с приписанными от руки номерами. Он — худой, в круглых очках и твидовом пиджаке, тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад. Она — похожа на брата, те же острые черты, на тёмном платье — белый воротничок. Они смотрели — спокойно, серьёзно. Просто смотрели.
Я проснулся затемно. Подобрал сползшую на пол книгу, а потом просто лежал, глядя в потолок.
Я думал — ни о чём и обо всём. Про Эрика с Мартой, про Четырёх пионеров: Демьяна Зорина, Илону Краузе, Саньку Титова и Ярика Бернштейна.
За окном светало. Начинался новый день. Внизу встал и прошёл в ванную Фёдор Николаевич. Хлопнула дверь, зашумела в трубах вода.
Надо вставать. Надо. Но я не встал: сил уже не было.
Поэтому я просто закрыл глаза — и снова заснул.