Глава 31 — Орёл и муха
— Внимание. — Голос Нины исказился. — Сбой систем защиты. Внимание. Внима… ма… ма…
Майорский рекс прыгнул и преградил Хельге дорогу. Кириллы отделились от стены, один из них подошёл и встал напротив Герхарда.
— Что такое? — Майор бросил быстрый взгляд к потолку. — Нина, командный перехват. Авторизация Герхард-13-9.
— Отклонено, — ответила Нина. — От… от…от…
— Не стоит так утруждаться, голубчик, — вмешался профессор. — Хельга, душа моя, будьте любезны отойти от Установки.
— И не подумаю!
Хельга попыталась обойти рекса, но к ней подошёл кирилл и грубо схватил за рукав.
— Пусти! — яростно забилась Хельга. — Пусти немедленно!
Майор дёрнулся, потянул руку к поясу с кобурой. Но сторожащий его кирилл оказался быстрее и перехватил Герхарда за кисть.
Хрустнула кость, майор вскрикнул и побледнел. Взяв его за шиворот, кирилл ударил Герхарда в живот и пихнул на пол. В другой руке он держал отобранный у майора бластер.
— Это… — Хельга покраснела, её глаза расширились. — Это ты? Ты?!
— Я, — скромно развёл руками Лебедев. — Именно я.
— Зачем? — прошептала Хельга. — Леонард, зачем?
— Затем, что так надо, — спокойно ответил профессор. — Линия в опасности, флакс нарастает. Единственный способ стабилизировать ситуацию — взять её под контроль.
— Под чей? — прохрипел с пола майор.
— Под мой, разумеется. — Лебедев растянул губы в улыбке. — Институт показал свою несостоятельность. Годы наблюдений, горы данных — и что? Вы даже не поняли, что происходит.
— А ты понял? — Хельга дёрнулась, но кирилл держал крепко.
— Я нашёл решение. Рискованное, но единственное.
— Какое? — вмешался ЭфЭн. Он приобнимал испуганно вжавшуюся в него Авиву. — Что вы задумали?
Лебедев вздохнул, словно объяснял очевидное. Взял с пульта томик Ницше.
— Локальный контроль. Психотронные генераторы. Изоляция узла.
Он раскрыл книгу. Внутри была не бумага — металлическая пластина с мерцающими контурами. Что-то тихо гудело.
— Позвольте представить: Протей, — гордо сказал Лебедев. — Боевой ИИ из Эпохи последних войн.
— Это запрещённая технология, — прошептала Хельга. — Как вы…
— Десять лет подготовки, — Лебедев захлопнул книгу. — Протей взломал Нину за три секунды. А генераторы он соберёт из местного оборудования. Руками кириллов, на базе строящегося института. — Он явно красовался.
— Вы понимаете, что делаете? — Голос майора дрогнул. — Протеи уничтожили двести миллионов человек. Им плевать на людей, плевать на всё. Ограничители сняты полностью.
— Именно! — поднял палец Лебедев. — Эффективность — вот что важно.
— Вы хотите поработить город, — тихо подытожил Фёдор Николаевич.
— Я хочу его спасти, — отрезал Лебедев.
— Спасти. — Майор криво усмехнулся. — Конечно. А Хельга? Её тоже спасёшь?
Профессор замолчал. Потом медленно повернулся к Герхарду.
— Что ты имеешь в виду?
— Сам знаешь. — Майор сплюнул кровь. — Видел, как ты на неё смотришь.
— Замолчи.
— Сколько тебе? Девяносто девять? А ей — тридцать два.
— Замолчи!
Лебедев ударил его ногой. Резко, коротко — в рёбра. Герхард охнул и скрючился. Авива бросилась к нему, но ЭфЭн оттащил её обратно.
— Что ты вообще понимаешь? — процедил профессор. — Я прожил сто лет в вашем прекрасном мире. И кто я? Один из миллиардов. Такой же, как все.
Он выпрямился, одёрнул рукав. Посмотрел на ЭфЭна.
— Мы построили общество с закруглёнными уголками. Без риска, горя, болезней. И что в итоге? Прекрасное будущее для вашего воспитанника? Или застойная утопия, где каждую звёздную экспедицию согласовывают по три года?
Он чуть усмехнулся. ЭфЭн побледнел.
— А здесь будет иначе, — продолжал Лебедев. — Здесь я построю то, что заслужил. Общество, где сильные ведут, а не прячутся. Где решения принимают те, кто способен их принимать.
— Вы сошли с ума… — прошептал Фёдор Николаевич.
— Я? — Лебедев чуть приподнял бровь. — Или те, кто решил, что все равны?
Он покачал головой.
— Посмотрите на любой организм. На любую систему. Везде — отбор. Иерархия. Это не жестокость, это закон природы. А вы построили мир, где этот закон отменили. И удивляетесь, что всё разваливается.
— Всё вовсе не разваливается, — вмешалась Авива. — Что касается экспедиций, то вы должны признать…
— Это вы должны признать. Правду! — отрезал Лебедев. — Сильные ведут. Слабые следуют. Так было всегда. Нина, ворота!
Словно в дурном сне я наблюдал, как ворота лагеря отворились. Атаман радостно помахал камере, и они с Северовым двинулись по дорожке прямёхонько к нам.
— Ты идиот? — спросил майор. Он подполз к стене и левой рукой поддерживал сломанное запястье. — Неймётся устроить каскад?
— Фу, как невежливо, — скривился Лебедев. — Впрочем, отвечу. Риск действительно есть. Но есть и шанс на успех.
— Успех? — Герхард поморщился от боли. — Когда будущее схлопнется, когда нашего мира больше не будет?
— Как же я ненавижу эти разговоры, — процедил Лебедев и закатил глаза. — Как ненавижу всех вас, мелких и никчёмных.
Он посмотрел на нас и продекламировал:
— Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что такое звезда? — так вопрошает последний человек и моргает. Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек… как блоха.
— Ницше цитируешь? — прохрипел майор. — Уберменшем себя возомнил?
— Да, возомнил! — вскинулся Лебедев. — Или лучше, как этот? — Он указал на Фёдора Николаевича. — Вожделеет украдкой, отводит глаза. И стесняется! Того единственного, что делает его живым!
ЭфЭн побледнел. Хельга бросила на него быстрый взгляд.
— Мы все одинаковы, — процедил Лебедев. — Все одержимы страстями. Только я признал их, сделал источником силы. А вы лицемерите и ноете.
Дверь тихо отворилась, в зал зашли Северов и Атаман. Наёмник тихо присвистнул и уважительно показал большой палец. Северов улыбнулся и сказал:
— Я смотрю, у вас всё по плану.
— Вы поторопились, — ворчливо ответил Лебедев. — Впрочем, уже не важно.
Улыбка сползла с лица Северова. Он обвёл зал взглядом и остановился на мне. Подмигнул издевательски.
— Вот мы и встретились.
— Одну минуточку, — сухо сказал Лебедев. — Надо выкинуть мусор.
Он сделал знак. Кирилл подхватил майора и потащил его к сиянию. Майор задёргался, но кирилл резко ударил его по затылку. Герхард кулём обвис у него на руках.
Донеся до Установки, кирилл швырнул майора в портал. Второй робот уже подтаскивал Авиву. Она рванулась, но кирилл прижал к её шее что-то серебристое. Авива закатила глаза и осела. Кирилл аккуратно отправил её вслед за майором.
— Они живы, не волнуйтесь, — прокомментировал Лебедев. — Просто без сознания. Чтобы не подняли раньше времени тревогу.
Первый кирилл вернулся и взял за рукав Фёдора Николаевича. Дёрнул так, что затрещала ткань.
— Подождите, — взмолился ЭфЭн. — Скажите, хотя бы, что будет с Никитой.
Северов хмыкнул. Лебедев по-учительски заложил руки за спину и смерил меня взглядом.
— Молодой человек не знает всей правды, верно?
— Какой правды? — Я замер. Профессор покачал головой.
— Вам, конечно, не сообщили, что после перехода ваш мир исчезнет. Точнее, ваш город.
— Вы врёте! — выкрикнул я.
— Отнюдь, — возразил профессор. — И считаю своим долгом объяснить теорию нашего драгоценного майора.
И он объяснил. Про флакс, каскад и «обратное эхо». Если я уйду, наш мир стабилизируется. Но накопленная энергия рванёт назад по Линии и сотрёт Тихореченск из истории.
— Герхард планировал это с самого начала, — добавил профессор. — Отправить вас в будущее и стабилизировать время. А про обратное эхо — промолчать. Благородно, правда?
Я вспомнил, как майор смотрел на меня. Как говорил про маму и обещал, что всё будет хорошо.
Знал. Всё время знал. И молчал. Стабильность Линии превыше всего.
— Но как же тогда… — Я запнулся. — Если я уйду, и город исчезнет… то как вы…
— Сообразительный мальчик, — кивнул Лебедев. — Именно поэтому я не могу вас отпустить.
— Что? — прошептал я.
Мама. Будущее. Дом.
— А вы бы хотели? — Лебедев улыбнулся. — Остаться темпоральным сиротой, диковинкой. Никем. Среди чужих. Хотели бы?
Я вдруг ясно представил: школа, новые друзья. «Откуда ты?» — «Из Тихореченска». — «А это где?» И я молчу. Потому что нигде. Потому что его больше нет.
А потом кто-то узнает. Шёпот за спиной, взгляды. «Это тот самый, из стёртого города». Интересно, про друга Фёдора Николаевича тоже так говорили? Как про чучело неандертальца в музее?
— А если останусь? — спросил я. — Ведь тогда будет флакс.
— Повторяю — слабая теория перестраховщика, не видящего всей картины. — Лебедев поморщился. — Флакс связан со мной, с моими планами. А вы… — Он помедлил и развёл руками. Потом скомандовал Протею, и Установка погасла.
Я посмотрел туда, где ещё минуту назад горел портал. Теперь там снова стояла стеклянная колонна. Словно и не было ничего.
Я сглотнул.
— Вы правда меня отпустите?
— Я не зверь, молодой человек, — отрезал Лебедев. — И тем более не тюремщик. Вы вольны уйти. Дверь там.
Уйти. Сердце радостно ёкнуло, но потом…
— А если всё же каскад? — спросил я дрожащим голосом. — Что тогда?
Профессор склонил голову на бок и с интересом на меня посмотрел.
— Не терзайтесь, — протянул он. — Есть теория ветвления. Никакого каскада, просто реальность разделится. В одной ветке — ваша мама, её будущее. В другой — я. Со своими планами.
Он увидел, что я не верю и добавил:
— Я готовился к этому, долго. Изучал, моделировал, просчитывал варианты. Риск есть, не спорю. Но первопроходцы всегда рискуют.
— Это не доказано, — тихо сказал ЭфЭн. — Ветвление — гипотеза.
— А каскад? — парировал Лебедев. — Исчезновению энохейцев есть и другие объяснения. Так что ваши гипотезы не лучше моих.
— А генераторы? — спросил я. — Все будут ходить как зомби?
— Грубо, — поморщился Лебедев. — И неточно. Поле подавляет психику. Притупляет. Люди работают, но не творят. Подчиняются, но не думают. А мне нужны думающие. Учёные, инженеры, строители. Те, кто способен создавать.
Он похлопал меня по плечу.
— Поле — это инструмент. На время перестройки, пока всё не устаканится. Потом — только по необходимости.
— Это чудовищно, — прошептал ЭфЭн.
— Эволюция всегда чудовищна. — Лебедев повернулся к нему. — Ваш мир закис в комфорте. Сто двадцать лет жизни, никаких войн, голода. И что в итоге? Стадо овец, боящихся собственной тени. А я построю новую Спарту.
Я взял себя за локоть. Ущипнул: сильно, до боли.
— Я уйду. Вы меня больше не увидите. Только отпустите Хельгу. И Фёдора Николаевича. Зачем они вам?
Атаман хрюкнул и переглянулся с Северовым. Виктор Егорович, похоже, еле сдерживался. Но не встревал.
— Мадемуазель останется здесь, она нужна мне для работы, — прищурился Лебедев. — А наш уважаемый стоик… Впрочем, почему нет? Забирайте.
— Что ты стоишь? — крикнула Хельга ЭфЭну. — Иди с ним. Иди!
Тот дёрнулся и вопросительно посмотрел на профессора. Лебедев снисходительно махнул кириллу:
— Отпусти.
Кирилл разжал рукав. Фёдор Николаевич вырвал руку и уставился на Хельгу.
— Я сказала — иди! — рявкнула она сквозь зубы. — Вам тут нечего делать. Ну!
ЭфЭн опустил голову и подошёл ко мне. Лицо у него посерело.
Мы двинулись к выходу. У самой двери меня-таки окликнул Северов:
— Эй, щенок.
Я обернулся. Он смотрел на меня, прищурившись.
— Больше не попадайся, раздавлю. И скажи спасибо профессору. Я бы вас не отпустил.
— Орёл мух не ловит, — вежливо вмешался Лебедев. — Не тратьте своё драгоценное время.
Атаман хохотнул. Лебедев что-то негромко добавил. Я не разобрал слов и не хотел разбирать.
Уши у меня пылали. Я шёл, не поднимая глаз, сжимая в руках дурацкий пакет с пожитками. Старая одежда. Постер «Хранителя звёзд». Дедушкины книги.
Всё теперь казалось жалким. Как и я сам. Всё вообще казалось жалким.
Фёдору Николаевичу было не лучше. Он шёл рядом, ссутулившись, и молчал.
Кирилл у двери посторонился. Пропустил нас: равнодушно, как мебель. Мы вышли на дорожку и добрели до ворот. Так и не проронив ни слова.
Ворота закрылись — тихо, без лязга. Мои ноги подкосились, и я привалился к забору.
— Тихо, тихо. — Фёдор Николаевич подхватил меня и подвёл к остановке. Подложил на холодную скамейку пакет. Усадил меня и встал рядом.
Как хорошо, что к лагерю больше не ходят автобусы. Здорово бы мы смотрелись, в комбинезонах перед толпой пассажиров.
— Что теперь делать?
ЭфЭн пожал плечами.
— Не знаю. Веришь — ни одной мысли.
— Всё пропало, да?
ЭфЭн не ответил. Сжал руку в кулак, стукнул по железной опоре.
— Вставай, — выдавил наконец он. — Тебе надо переодеться. И домой.
— А вы?
— А я… — Он растерялся. — Даже не знаю. Останусь здесь, идти мне некуда. Да и какая теперь разница?