Глава 33 — Memento Tempus
«Я не приеду».
Я смотрел на экран, перечитывая сообщение раз за разом. Буквы не менялись, слова тоже.
Я написал Таньке утром, в Луче. Долго мялся, набирал, стирал. Хотел объяснить — про Лебедева, про генераторы. Но в итоге написал просто: «Ты можешь приехать? Нужна помощь».
Она ответила через час. Сначала — «привет». Потом — «как ты?» Потом была длинная пауза, я видел, как она набирает и стирает.
А потом:
«Никит, прости. Папа в розыске, мы у родственников в Новогорске. Прячемся. Тут всё плохо, Северов не отстал. Я не приеду».
И отдельным сообщением:
«Держись».
Я положил телефон на стол, экраном вниз. Посидел, глядя в стену. В душе словно оборвалась последняя ниточка.
Я очень рассчитывал на Таньку. Она злая, умная, наверняка бы что-то придумала. Или Генриха спросила. Я был уверен, что она приедет. И дальше этого особо не планировал.
— Никита! Иди есть.
Из кухни вышел Фёдор Николаевич: в фартуке, с лопаткой в руке. Я невольно улыбнулся, до того смешно он выглядел. Прилетел сквозь время, а сам не может справиться со сковородкой.
— У вас пригорело. — Я сморщил нос и демонстративно понюхал воздух.
ЭфЭн внимательно на меня посмотрел и спросил:
— Ты чего такой?
— Какой?
— Брось притворяться. Я же вижу.
Я грустно отмахнулся и не ответил. О чём говорить с человеком, не способным без кухонного робота пожарить яичницу?
ЭфЭн потянулся к пульту и включил телевизор. Просто так, чтобы заполнить тишину. Реклама, сериал, снова реклама. Голоса сливались в белый шум.
Я всё так же смотрел в одну точку. Думал о Таньке. О том, как она показала мне на митинге язык. Как мы сидели на Штурмана Латыпова, а она рассказывала про отца и трудсоюз.
Всё это казалось далёким. Нереальным. Словно сон.
«…обстановка на Тихореченском машиностроительном продолжает оставаться напряжённой…»
Я не сразу сообразил, что это новости. Поднял голову, всмотрелся.
По телевизору показывали заводские ворота. Толпу людей у проходной, транспаранты, кучкующуюся стражу. Камера дёргалась, рядом кричали и скандировали.
«…стихийная акция протеста… — рассказывал телевизор. — Рабочие требуют отмены мобилизации… администрация отказывается от комментариев…»
— Это же… — начал Фёдор Николаевич.
Я не слушал. Смотрел на экран.
Люди в спецовках. Сцепились локтями, стоят цепью. Женщина с самодельным плакатом: «Воюйте сами». Рядом — парень держит над головой картонку: «Мы не пушечное мясо».
Генриха нет. Таньки нет. Кассий — предатель. Трудсоюз разгромлен.
А они вышли.
Сами!
Камера поплыла в сторону. Выхватила окружавших площадь военных. Я узнал их — это были «ударники». Командовал ими Атаман.
— Расходитесь, мои хорошие, — ласково сказал он в мегафон. — Не то хуже будет, мамочкой клянусь.
Я сжался, втянул голову в плечи. Сейчас, вот сейчас они побегут.
Но рабочие не побежали. Встали плотнее, втянули за живую цепь женщину с плакатом.
— Ну, как хотите, — пожал плечами Атаман. — Ребятки, — он картинно помедлил. — Фас!
Ударники врубились в толпу. Замелькали дубинки, кто-то упал. Оператор бегал из стороны в сторону, пытаясь удержать кадр и не попасть под раздачу.
Рабочие не дрогнули. Крепкие мужики в первом ряду приняли удар на себя. Кто-то согнулся от тычка в живот, кто-то упал, но не отпустил соседа. Его тоже втянули назад, в толпу.
— Держимся! — крикнул кто-то. — Держимся, братцы!
Атаман зарычал, ударники навалились сильнее. Одного рабочего повалили, начали бить ногами — но из толпы выскочили двое и оттащили его. В наёмников полетели камни и куски кирпича.
Женщина с плакатом — та самая — вырвалась вперёд и вцепилась в одного из ударников. Тот опешил, попытался её стряхнуть, но она повисла на нём, крича что-то неразборчивое. Её оторвали, швырнули на асфальт. Ударник занёс ногу, но тут же отлетел от удара здоровенным брусом.
Камера резко дёрнулась, показала небо, потом асфальт. Оператора, похоже, толкнули. Звук поплыл, стал глухим. Потом раздался выстрел.
Один из рабочих схватился за плечо и осел. Толпа загудела.
— Расходитесь! — орал Атаман, размахивая автоматом. — Расходитесь, кому говорю!
Он грубо выругался и передёрнул затвор. Но рабочие всё равно не испугались.
— Ах ты, пёс. — Один из мужиков сплюнул и покрепче перехватил брус, словно копьё. — А ну, иди сюда…
Толпа двинулась вперёд — медленно, неотвратимо, словно морской прилив. А ударники… Они вдруг дрогнули и попятились.
Лицо Атамана перекосилось. Он что-то прохрипел, дал очередь в воздух. Его не слушали. Никто не слушал. И я, — наверное, впервые, — разглядел в его маленьких поросячьих глазках страх.
Трансляция оборвалась. На экране выскочила заставка: «Технические неполадки».
Фёдор Николаевич выключил телевизор.
— Вот это да, — только и сказал он. — И на что рассчитывали…
Я сидел и смотрел в пустой экран. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. В голове бешено неслись мысли.
Они не побежали. Их били — а они стояли. И вышли тоже сами. Потому что иначе не могли.
Как Серые журавли. Как Четыре пионера. Те ведь тоже ничего не ждали от судьбы.
Карман жгло. Я вытащил монетку, сжал её в ладони — и вдруг понял. Так ясно, что аж до боли.
Я не герой. Никогда им не буду. И в архивах меня нет, потому что мелкая сошка. По крайней мере в той, обычной Линии.
Ну и пусть. Пусть! Полечу со стены, как Юрген — так хоть за правое дело. А не как сейчас. Забился в нору и жду неизвестно чего.
— Правильно они поступили, — глухо сказал я. И бросил в изумлённое лицо ЭфЭна: — Правильно, понятно?
— Что же тут правильного? Они ведь…
— А вы? — крикнул я. — Лучше? «Обстоятельства», «приспособиться». Прав ваш Лебедев. Уголки у вас у всех закруглённые.
ЭфЭн попытался возразить, но сник. А я беспощадно продолжал:
— Мы просто трусы. Убедили себя, что умные и сидим, за жизнь трясёмся. «Как бы чего не вышло».
— Никита…
— Что? — Я горько усмехнулся. — Вы Хельгу бросили, я — город. Застава, защитник…
Фёдор Николаевич покраснел как рак.
— Ты на себя наговариваешь, — тихо возразил он. — Тогда, на площади…
— Тогда был Генрих. И трудсоюз. От одних ушёл к другим. А сам-то я — что? Или вы? Без техники вашей волшебной?
Я ожидал, что ЭфЭн обидится: я ведь бил по самому больному. Но ЭфЭн не обиделся. Он низко опустил голову и выдавил:
— Ты прав.
— Что?
— Ты прав, — сказал Фёдор Николаевич уже громче. — Во всём, кроме одного. Ты не трус, просто запутавшийся, несчастный мальчишка. Переживший такое, что легко сломает иного взрослого.
— Я… — Голос дрогнул, глаза предательски намокли. Я отвернулся, чтобы ЭфЭн не видел. — Я не мальчишка, ясно? Погибну — значит, погибну. Но нельзя просто бездействовать.
— Vivere militare est, — задумчиво протянул Фёдор Николаевич. — «Жить — значит бороться».
Он решительно встал, подошёл и расстегнул ремешок часов.
— Держи.
— Да вы что! — опешил я. — Прекратите.
— Возьми. — ЭфЭн твёрдо взял мою руку и вложил в ладонь часы. — Не всё мне тебя учить. Сегодня вышло наоборот.
Часы были шикарными, в стиле ретро. Массивный корпус, крупный циферблат, широкий кожаный ремешок — прямо как у лётчиков времён войны с фашистами. Я видел такие на старых фотографиях. И давно на них засматривался, понимая: там, где их сделали, мне уже не побывать.
Стрелки светились мягким голубоватым светом. Не фосфорным, каким-то другим. Живым. Как фонари в Ветерке.
Я засмотрелся, залюбовался. Потом перевернул часы. На задней крышке поблёскивала гравировка.
— Memento tempus, — прочёл я. — А это что?
— «Помни о времени». — Фёдор Николаевич осёкся и глянул мне за плечо. Потащил в сторону:
— Осторожно!
Я оглянулся и обомлел. Телевизор с тумбочкой «плыли», размазываясь и подёргиваясь. В воздухе повис тяжёлый гул.
Флакс. Он разрастается. Я совсем про него забыл!
Спустя минуту подёргивание прекратилось. Я принёс с кухни скалку и аккуратно потрогал телевизор. Твёрдый. Всё нормально.
— Времени у нас в обрез, — мрачно подытожил я. — Прямо совсем нет. Я звоню Джаваду. И вы уж простите, но придётся всё ему рассказать.
— Джавада мало, — помотал головой ЭфЭн. — Мало… Есть ещё Анатолий. Станислава. Слишком многих нельзя в это вовлекать. Но их, думаю, нужно. Иначе не справитесь.
— Как же я их из приюта достану?
ЭфЭн выпрямился.
— Ты — никак. А я смогу. Если вернусь к Лебедеву и хорошенько попрошу.
— Да вы что…
Фёдор Николаевич прервал меня жестом.
— Погоди возмущаться. Сначала выслушай. Тут с меня толку ноль, я, скорее, обуза. А в лагере хоть что-то, да смогу. Вытащу Анатолия. И Хельгу прикрою, хоть чуть-чуть.
— Она вам нравится, да? — тихо спросил я.
— Очень, — признался ЭфЭн. — Гадко признаваться, но Лебедев прав. Ходил вокруг, вздыхал, дурачок. А так… Хоть напоследок…
Он тряхнул головой.
— Даже думать об этом не хочу. Всё будет хорошо, слышишь?
Он прижал меня к себе. Я грустно засопел.
— Не уходите, а?
— Я должен, — твёрдо ответил ЭфЭн. — У тебя своя дорога, у меня своя. Понимаешь?
Я понимал, прекрасно. Но всё равно не хотел отпускать.
— Фёдор Николаевич…
Он прервал:
— Если всё будет хорошо, Анатолия выпустят через пару дней. Ещё я подкину вам денег. Не знаю как, но они придут, увидишь.
— А если Лебедев не захочет?
— Ему всё равно, — отмахнулся ЭфЭн. — Леонард Григорович упивается победой. На пару с Виктором Егоровичем.
— А если он вас поймает?
— Значит, поймает. В конце концов, дело вовсе не во мне.
Фёдор Николаевич преобразился. Говорил спокойно, уверенно.
— Ты всё понял? — спросил он.
Я кивнул.
— Тогда слушай дальше, — строго сказал ЭфЭн. — И запоминай. Я расскажу всё, что знаю. Остальное будет зависеть от вас.
Когда он ушёл, я себе места не находил. Представлял, как ЭфЭн подходит к воротам, как унизительно просит впустить. А там Лебедев. И Северов. Который не упустит возможности отыграться на поверженном враге.
Бедный Фёдор Николаевич…
Тут я резко себя оборвал. ЭфЭн не бедный, он сделал выбор. Пожертвовал собой, чтобы дать мне шанс и защитить любимую женщину. Это поступок. А я тут нюни распускаю. Memento tempus.
Надо действовать.
***
Следующие три дня были самыми длинными в моей жизни. С утра и до ночи каждые пару часов я набирал Толькин номер. «Абонент недоступен». «Абонент недоступен».
Я звонил и звонил, а Тольку всё не выпускали. Я уже совсем было отчаялся. Но когда в очередной раз попробовал, телефон вдруг щёлкнул и знакомый грубоватый голос произнес:
— Алё?
— Толька? — Я обрадовался, как родному. — Это Никита. Не клади, пожалуйста. Надо встретиться.
— Давай, — спокойно ответил Толька. — Только Стаську надо где-то разместить. А потом…
— Ко мне приезжайте, оба! — проорал я. — Что за вопросы дурацкие?
— Ну, смотри, — сказал Толька. — Скоро будем.
Не теряя времени, я набрал Джавада. Тот ничего не понял, но сказал, что будет.
— Родителям — ни слова! — прошипел я в трубку. — И Мышке не вздумай говорить.
Джавад вздохнул и пообещал. Он положил трубку, а я забегал по комнате, словно укушенный.
В дверь позвонили. Уже? Я кинулся открывать. Но это был не Толька.
На пороге стоял курьер в мотокуртке. В руках он держал бумажный конверт.
— Никита Наумов?
— Да… — Я растерялся.
— Это вам. — Курьер протянул мне электронный терминал. — Вот тут и тут распишитесь. Удостоверение есть?
— Карточка… ученическая.
Я сбегал в дом и принёс школьное удостоверение. Курьер внимательно его изучил и протянул мне конверт.
— Всего доброго.
Я захлопнул дверь и разорвал плотную обёртку. Внутри лежала банковская брошюра и карточка. На моё имя.
Трясущимися от нетерпения руками я установил банковское приложение. Зарегистрировался, ввёл указанный на бумажке пароль.
Казалось, колёсико крутилось целую вечность. Наконец высветилась сумма. Я ахнул — я в жизни столько не видел.
Фёдор Николаевич. У него всё-таки получилось! Сердце снова сжалось — как он там? И опять я прогнал эти мысли.
Спустя час пришёл со Стасей Толька. Джавад немного задерживался. Я использовал это время, чтобы показать Стаське дом. Она кивала, молчала и явно очень стеснялась.
— Если хочешь, могу поселить в дедушкином доме, — предложил я. — Отдельно. Хочешь?
— Землевладелец, — хмыкнул Толька. — Магнат…
— Не хочу отдельно, — пролепетала Стаська. — Одна — не хочу. Можно с вами?
Я уступил ей свою комнату — посплю на диване, не рассыплюсь. И тут же в дверь позвонили: пришёл Джавад.
С Маруськой.
— Ты зачем её взял? — Я досадливо скрипнул зубами. — Она же…
— А что мне делать? — разозлился Джавад. — Ты позвонил, а она у нас. Вцепилась, как клещ, не отдерёшь: «Никитка, Никитка».
— Иди домой, — строго сказал я. — Домой, слышишь?
Маруська надулась и выпятила губу. Глянула упрямо. Я этот взгляд хорошо знал.
Что с ней делать? Ну вот что?
Я вздохнул.
— Если не уйдёшь, я с тобой никогда больше не буду разговаривать. Поняла?
Мышкины губы задрожали, рот изогнулся коромыслом. Всхлипнув, она развернулась и убежала. Джавад проводил её взглядом.
— Жестоко, — прокомментировал он и смерил меня взглядом. — В самое сердце. Так нельзя.
— Можно, — снова вздохнул я. — Когда узнаешь — поймёшь. Не могу я ей рассказать.
— Ну-ну, — скептически хмыкнул Джавад. — Интересно, что за тайны.
Я махнул рукой, приглашая его войти. Толька со Стасей уже сидели в салоне.
— Так что случилось? — Джавад развернул к себе стул и сел, уткнувшись в спинку подбородком. — То сторонишься всех, то собираешь, как на пожар. Мышку выгнал чуть ли не пинками. Может, объяснишь, какого лешего?
Я понял, что он обиделся — и за себя, и за Маруську. Да и Толька, наверное, тоже. Хоть виду не подавал.
Я опустился на стул и поскрёб от волнения щёку.
— Не знаю, с чего начать…
— С начала, — перебил Толька. — Когда я с завода чуть в тюрьму не загремел, а ты меня даже не искал. Джавад приходил, с охраной ругался. А ты словно в воду канул.
Я понял, что дальше тянуть смысла нет и рассказал им всё. Про Ветерок, экспедицию, Лебедева и пси-поле. Они слушали молча, только у Джавада глаза всё больше округлялись. Когда я закончил, Толька помотал головой и усмехнулся:
— Бред какой-то. Ты себя хорошо чувствуешь?
А Стася добавила, тихонько:
— Может, врача вызвать?
Врача… Я хмыкнул, положил на циферблат часов указательный палец. Спросил:
— Сколько времени?
— Шестнадцать часов тридцать четыре минуты, — мелодично откликнулись те.
Толька прищурился и развёл руками:
— И? Таких сейчас много.
— Голограмму, — мстительно перебил я. — С локацией.
Часы замерцали, в воздухе повисла голограмма Планеты. Она увеличилась, развернулась в карту Рубежья. Сфокусировалась на Тихореченске, детализировалась до улиц. Над моим домом замигал небольшой крестик.
— Дата отправки экспедиции?
— Третье марта 2657 года.
— Цель?
— Изучение аномалии третьего порядка. Коррекция узла, предотвращение возможного каскада.
Я посмотрел на Тольку и картинно убрал с циферблата палец. Голограмма померкла. Все обалдело молчали.
— Ну что? — спросил я. — Врачу будем звонить?
Толька взъерошил волосы и отрицательно помотал головой.
— Как это может быть? — тихо спросил Джавад.
— Да вот так, — пожал я плечами. — Может — и всё.
Джавад замолчал, задумался. Такое нелегко переварить, ежу понятно.
— Так ты оттуда? — Стася взяла Тольку за руку, крепко сжала. — Почему же не улетел?
— Потому что набегался, — ответил за меня Толька.
Я благодарно на него посмотрел, а он добавил:
— И я тоже. Хватит. Говори, что делать.
— Плана у меня нет, — признался я. — Но Фёдор Николаевич кое-что рассказал.
— И то хлеб, — буркнул Толька. — Выкладывай, не томи.
Джавад придвинулся поближе. Я втянул носом воздух.
— Если кто-то хочет отказаться…
— Да щас, — ухмыльнулся Джавад. — Такое узнать — и сбежать? Дудки.
Стася выпрямилась. Посмотрела — серьёзно, без улыбки. Потом тихо сказала:
— Фёдор Николаевич не для этого нас вытащил.
На душе потеплело. Я улыбнулся.
Всё-таки мне очень повезло с друзьями.