Мирное небо

Глава 38 — Мальчик, которого не было

Несмотря на протесты Хельги, Фёдор Николаевич подвёл меня к одной из стен с экраном. Отдал команду. Из пола выросло удобное «кубическое» кресло.

— Садись, — скомандовал ЭфЭн. Хорошо, хоть ему не пришлось ни доказывать, ни объяснять.

Я опустился в кресло и вопросительно посмотрел на Фёдора Николаевича. Тот колдовал с экраном.

Сиденье подо мной мягко загудело. Вокруг головы соткалась сфера из мерцающих нитей — золотых, голубых, белых. Они пульсировали, словно живые. Я почувствовал лёгкое покалывание в висках.

— Готов? — спросил ЭфЭн.

Я кивнул, пытаясь унять страх. Спросил:

— А что там будет?

— К сожалению, не знаю, — пожал плечами Фёдор Николаевич. — Что ты видел в прошлый раз?

Я быстро пересказал. Фёдор Николаевич задумался.

— Психика людей будет сопротивляться. Трудно предсказать, какие именно формы это примет.

— Федя, — вмешалась Хельга. — Он же совсем мальчик.

— Он не мальчик, — возразил Фёдор Николаевич. — Он мужчина. И выбирает осознанно.

— У него нет шансов, — настаивала Хельга.

— Шанс есть всегда, — отрезал ЭфЭн. — А он — эмпат. И судя по всему, очень сильный.

— Ты не понимаешь, что делаешь…

Хельга грустно улыбнулась и ласково погладила меня по затылку. Мерцающие нити расступались под её ладонью. Я вздохнул и отстранился:

— Не надо. Я готов.

ЭфЭн кивнул и что-то сделал. Я хотел сказать, что ничего не происходит, но тут мир вокруг померк, и я куда-то провалился.

Кресло исчезло. Всё исчезло. Я летел сквозь темноту, отчаянно пытаясь хоть что-то нащупать.

Темнота сгустилась. Приобрела очертания. Я, наконец, приземлился. И, не удержавшись на ногах, кувыркнулся по пологому склону вниз.

Где я?

Передо мной высилась стена. Огромная, каменная, серая. Я положил на камень руку. Почувствовал тихую, монотонную вибрацию.

Стена показалась знакомой. Что это за место? Я отступил чуть назад. Повертел головой. И ахнул.

Это был форт. Наш, тихореченский. Только огромный, раз в сто больше. И выше.

Он стоял посреди пустоты. Ни реки, ни города — ничего. Только форт.

Я понял, что его не обойти. И не уйти. Мне надо туда. Но как? Ворота ведь закрыты.

— Пойдём со мной.

От неожиданности я аж подлетел. Развернулся в прыжке, словно кошка. Растопырил руки, готовясь защищаться. Разве что не зашипел.

Передо мной стоял пацан. Моего возраста.

Светловолосый, коротко стриженный. Лицо узкое, скуластое, с твёрдым подбородком. Одет странно — короткий плащ поверх расшитого камзола, высокие сапоги с отворотами. На поясе — ножны с коротким мечом.

Но больше всего меня поразили глаза. Серые, спокойные. Совершенно бесстрашные.

— Ты… — Голос не слушался. — Ты ведь…

— Пойдём, — повторил мальчишка, не дослушав. — Времени мало.

Он повернулся и зашагал вдоль стены: оживший памятник, легенда. Плащ развевался за спиной, меч ритмично постукивал по бедру. Я смотрел ему вслед и не мог пошевелиться.

Юрген-Защитник. Форт-капитан Траутманн. В горле пересохло.

— Погоди! — крикнул я. — Ты куда?

— Идём! — Юрген повернулся и нетерпеливо помахал мне рукой.

Я рванулся за ним.

Юрген шёл быстро, уверенно, словно каждый камень здесь был ему знаком. Хотя почему «словно»? Это ведь его форт. Его город. Хоть и нет здесь никакого города.

Мы обогнули угловую башню. Юрген остановился у заросшего мхом валуна, вросшего в основание стены. Присел на корточки, провёл ладонью по камню.

— Сюда.

Я пригляделся. Между валуном и стеной темнела узкая щель — в сумерках и не заметишь.

— Ты так попал внутрь? — спросил я. — Тогда, в ту ночь?

Юрген не ответил. Только посмотрел на меня — коротко, серьёзно. И скользнул в темноту.

Я вздохнул и полез следом.

Внутри было тесно и пахло сыростью. Острые камни царапали плечи, сверху что-то капало. Я полз на четвереньках, стараясь не отставать. Не хватало ещё тут потеряться.

Лаз вильнул, пошёл круто вверх. Показались ступени — стёртые, скользкие от влаги. Я встал, отряхнулся. Зашагал по ним вслед за Юргеном.

Стены раздвинулись. Над головой смутно проступили балки. Потом я разглядел что-то тёмное и массивное.

Колокол. Огромный, тускло поблёскивающий в полумраке.

— Тише, — шепнул Юрген. — Смотри.

Мы стояли на деревянных подмостках, опоясывающих башню изнутри. Сквозь широкие проёмы был виден двор — весь, как на ладони.

Двор был огромен — раз в десять больше настоящего. И от края до края запружен людьми.

Они строились в колонны. Молча, без команд. Мужчины, женщины, старики. Подростки. Кто-то получал оружие из рук одинаковых солдат в серой форме. Кто-то уже маршировал к распахнутым воротам.

И тишина. Жуткая, неправильная. Ни голоса, ни окрика, ни плача. Только шарканье подошв по камню.

Я похолодел. Вгляделся в лица. И вдруг увидел Тольку.

Он стоял в шеренге, сжимая автомат. Лицо спокойное, глаза пустые. Рядом стоял Славка. И Костя Кравцов. А чуть поодаль, в другой шеренге — Юрка.

Они улыбались. Радостно, счастливо. Как будто не на бойню шли, а на праздник.

— За что они борются? — тихо спросил Юрген. — Куда идут?

— Они думают, что поступают правильно, — так же тихо ответил я. — Их обманули, понимаешь?

— Кто? Кто обманул? — Глаза Юргена сузились. — Комендант?

— Кто?

— Вон он, смотри. — Юрген пихнул меня в бок и указал куда-то в сторону. Я посмотрел и едва сдержался, чтобы не выскочить из укрытия.

Среди рядов стояла Маруська. Такая же радостная, как и остальные. Напротив возвышался… человек? Но нет, человеком он не был. Скорее, ожившая статуя в человеческий рост. Холодный движущийся камень.

Маруська словно почувствовала меня. Завертела головой, ожила. Комендант нахмурился. Положил руку ей на плечо, вперился тяжёлым взглядом. Маруська затихла, погасла. Один из солдат тут же вручил ей новенький чёрный автомат.

— Сволочь, — процедил я. — Проклятая недобитая железка.

Юрген снова не понял. Пришлось объяснять.

— Он не человек — машина, — сбивчиво растолковал я. — Её создали плохие люди для войны. А теперь она сама по себе. Заколдовала город и хочет уничтожить мир.

— Надо его остановить, — решительно сказал Юрген.

— Надо. Но как?

Юрген задумался. Замолчал. Потом подошёл к толстому канату, свисающему с колокольного языка.

— Ударим в набат. Как тогда. Может быть, они проснутся.

— Давай! — просиял я.

Я схватился за верёвку. Юрген встал рядом. Мы рванули, что было сил. Тяжёлый язык качнулся.

— Ещё!

Мы поднатужились, дёрнули сильнее. Язык раскачался, пошёл кругом. И наконец ударил в стенку.

— Бо-ом.

Звон разлетелся по двору, отразился от камня. Получилось громко. Мы переглянулись и ударили снова.

— Бо-ом!

Шеренги споткнулись, пришли в замешательство. Кто-то уронил автомат, он с лязганьем проехался по булыжнику.

— Ещё!

— Бо-ом!

Из расстроившихся рядов на нас смотрели. С недоверием, с благодарностью. Я понял, нутром почуял, что надо что-то сказать. И крикнул:

— Очнитесь! Очнитесь, люди!

Но я не просто кричал. Я всего себя в эти слова вложил. Северова и Заставу. Папу и дедушку. Генриха с Танькой. И банкиров с генералами.

— Очнитесь!

Нет в войне с Дальним никакой справедливости. И в Унии живут такие же ребята. Они не враги. Враги те, кто сталкивает нас друг с другом.

Вместе со словами из моей груди вылетела искра. Точнее, искры. Целый сноп. Они слетели с башни и маленькими молниями ударили людей. Попали они и в Тольку с Маруськой. Те дёрнулись, вскинулись. Посмотрели на меня и… исчезли.

— Получилось. Ты их освободил! — ликовал Юрген.

Я не ответил. На меня навалилась предательская слабость. Я закашлялся. Прислонился к парапету. Провёл рукой по вспотевшему лбу. И увидел коменданта.

Тот, словно дирижёр перед оркестром, поднял каменную руку. Ряды снова выровнялись. Люди смотрели на Коменданта и словно чего-то ждали.

— Справедливость, — сказал комендант. — Справедливость восторжествует.

— Справедливость, — эхом откликнулись люди. — Восторжествует.

— Враги у ворот, — продолжал Комендант. Голос был ровный, без эмоций. Но он проникал повсюду, не хуже колокола. — Они хотят отнять ваших детей. Ваши дома. Вашу землю.

— Наших детей, — послушно повторила толпа. — Наши дома.

— Вы должны защитить их. Любой ценой.

— Любой ценой.

— Смерть — это не страшно. Страшно — предать своих.

Комендант опустил руку. Указал на нас. И толпа двинулась — молча, не ломая строя. К башне.

— Бей ещё! — крикнул я.

Мы рванули канат. Колокол загудел. Из меня вырвался ещё один сноп — жалкий, слабый. Несколько человек в первых рядах вздрогнули и исчезли. Остальные продолжали идти.

Я согнулся пополам. Перед глазами плыло. Скольких я освободил? А остались ещё миллионы.

— Ничего не получилось, — прохрипел я. — Надо бежать.

И мы побежали. Скатились с башни на крепостную стену и рванули по ней, минуя лестницы. Отовсюду снизу уже поднимались. Молча и неотвратимо.

— Стой! — крикнул Юрген, увидев, что нас окружили. Он потащил из ножен меч. Глянул затравленно и обречённо.

— Я их задержу. Отвлеку. А ты попробуй прорваться. И беги.

— Я не побегу, — вскинулся я. — И тебя не брошу, слышишь?

Юрген кивнул и загородил меня собой. Потом поднял меч и посмотрел на толпу.

— Ну? Кто первый?

— Не надо, — тихо сказал я. — Они не виноваты.

Ряды пришли в движение. Раздвинув собой людей, на пятачок вышел Комендант. Он оказался здоровым, метра два с половиной. Следом шли солдаты. С автоматами наизготовку.

— Боишься? — с задором спросил его Юрген. — А слабо один на один?

Комендант склонил набок голову. Вскинул руку. Солдаты опустили оружие и отступили.

— Тебя не должно здесь быть, — сказал Комендант и попытался схватить Юргена.

В воздухе свистнула сталь. На булыжник упали отрубленные каменные пальцы.

— Хм-м, — сказал Комендант.

И кинулся в атаку.

Они дрались молча и яростно. Такой скорости я никогда не видел.

Удар. Кулак Коменданта раскрошил парапет там, где только что стоял Юрген. Тот отскочил. Крутнул мечом. И полоснул остриём по каменному боку.

— Беги! — в голосе Юргена слышалось отчаяние.

Я не двинулся с места. Затаив дыхание, я наблюдал за поединком.

Комендант наступал. Молча, неумолимо. Юрген отбивался — быстро и ловко. Но он уставал. А Комендант — нет.

Удар. Юрген увернулся, но недостаточно быстро. Каменный кулак скользнул по плечу, сорвав застёжку. Юрген пошатнулся. Зашипел от боли.

Они снова сошлись. Замелькала сталь. Клинок вспорол каменный френч, ткнул Коменданта в колено. В ответ Комендант ударил Юргена в живот.

Юрген отлетел. Сморщился, чуть не выронив меч. Но потом собрался и пошёл в контратаку.

Уклонившись от огромного кулака, он ударил. Вонзил клинок Коменданту в грудь — по самую рукоять. Навалился, пытаясь лишить врага равновесия.

Комендант оттолкнул Юргена от себя, словно пушинку. Посмотрел равнодушно на торчащую из груди сталь.

— Ты не можешь меня убить. Меня нельзя убить.

Он вытащил меч. Отшвырнул его в сторону. И ударил — коротко и страшно. Юрген отлетел к парапету. Сполз по камню. Задышал — тяжело и хрипло.

— Тебя не должно здесь быть, — повторил Комендант. — Ты посторонняя система.

О чём это он? Какая система?

Юрген собрал остатки сил. Поднялся кое-как, привалившись спиной к парапету. И вдруг улыбнулся. Светло и легко.

— Это тебе нечего здесь делать, Протей. Твоё место — в Эпохе последних войн.

Комендант издал утробный звук и схватил Юргена за горло. Оторвал от земли, затряс. Юрген не сопротивлялся. Он посмотрел на меня, улыбнулся. И вдруг рассыпался сонмом мелких искорок.

Искорки ударили в обступивших нас людей. Те вскинулись, очнулись. Растворились. Вокруг сразу стало свободнее. Словно Юрген одним махом освободил тысячи.

Одна из искорок задержалась в воздухе. Покружилась, словно искала. А потом ударила в меня. Прямо в грудь.

Я дёрнулся: не знал, что будет. Но ничего такого не случилось. Только карман что-то обожгло.

Монетка!

Я достал её. Сжал в кулаке. Шагнул к Коменданту.

— Стой, — сказал он. — Ты не понимаешь, что делаешь.

Я не ответил. Вытянул руку с монеткой. Прижал к каменной груди…

И ничего не произошло.

Никакого тепла. Никакой искры. Холодный мёртвый камень.

Сердце оборвалось.

— Я не человек, — сказал Комендант почти ласково. — Меня нельзя расколдовать. Нельзя разбудить.

Он обхватил мою руку каменными пальцами. Сжал. Я вскрикнул от боли.

— А вот тебя — можно сломать.

Он отшвырнул меня к парапету. Я ударился спиной о камень, выронил монетку. Она звякнула, покатилась по щели между зубцами. Замерла у самого края, а потом ухнула вниз.

— Ты проиграл, — сказал Комендант. — Присоединяйся к остальным. Тебе понравится. Всем нравится.

Нас снова обступили — новые, свежие «зомби». Я обвёл толпу взглядом. И увидел Аню. Нашу «орденскую» воспитательницу из приюта.

Она смотрела… даже не знаю, как. Словно понимала, что с ней сделали. И страдала — каждое мгновение.

Меня захлестнула ненависть. Я засмеялся — зло и с вызовом. Вскарабкался на парапет, встал на зубец, чтобы повыше. Посмотрел вниз.

Там зияла пропасть. Огромная, бесконечная. Словно я не на крепостной стене стоял, а в космосе летел.

— Очнитесь, люди, — крикнул я. — Очнитесь!

Комендант рванулся ко мне. Но было поздно. Я отступил назад, раскинул руки и полетел вниз, рассыпаясь огромным облаком искр.

— Ты проиграл! — крикнул я каменному истукану. — Проиграл!

В спину бил ветер, в ушах свистело. Но страшно не было.

Потому что я понял. Уже угасая, ясно осознал.

Что всё это — всё! — было не зря.

***

Отрывок из книги Фёдора Николаевича Рыжова «Мальчик, которого не было».

Хельга была права — я не вполне понимал, что делаю. Усадив его в кресло, подключив нейроинтерфейс, я действовал как машина. Решал уравнение, выполнял задачу. И хотя мои эмоции были отключены, я до сих пор задаюсь вопросом.

Мог ли я поступить иначе?

Наверное, нет. Тогда уж точно. И когда подключал, и когда засвидетельствовал клиническую смерть. И позже, когда писал отчёт для Института. Сухие строчки, цифры, графики. Пиковая нагрузка на нервную систему. Перегрузка надпочечников. Остановка сердца.

Мальчик умер. Погиб. Пожертвовал собой.

А я заполнял формуляры.

Как он это сделал — не знает никто. В момент смерти Никиты все генераторы одновременно отключились. Протей потерял контроль. Люди очнулись. Война, которая должна была начаться через считаные часы, так и не началась.

Специалисты спорят об этом до сих пор. Одни списывают всё на системный сбой. Другие полагают, что мальчик каким-то образом замкнул на себя всю сеть. Стал предохранителем, который сгорел, чтобы спасти остальных.

Я склоняюсь ко второму. Но доказать не могу. В этой истории вообще много странностей.

Лечение заняло полтора года. Базовая реконструкция повреждённых участков мозга. Потом — долгая, мучительная калибровка. Эмоции возвращались по капле. Сначала — раздражение, усталость. Потом — что-то похожее на радость. И наконец — боль.

Хельга была рядом. Всё это время. Она не обвиняла меня ни в чём, хотя имела право. Понимала, что я виню себя тысячекратно.

Когда родился наш сын, я держал его на руках и плакал. Впервые за два с половиной года. Крошечное существо, беспомощное и бесконечно важное. Он смотрел на меня — серьёзно, внимательно. Как будто что-то понимал.

Когда-нибудь ему исполнится шестнадцать. Как Никите. Как Юргену Траутманну, когда тот шагнул со стены. Шестнадцать лет — это почти ничего. Первая любовь, первые мечты. Всё ещё впереди. Вся жизнь.

Никита отдал эту жизнь, не задумываясь. За мир. За людей, которых не знал. За город, который любил.

За всех нас, не заслуживавших такой жертвы.

Своей гибелью он исправил всё. Сбил каскад, стабилизировал временную Линию. Я не знаю, откуда к нему пришло это понимание. Словно вела его по жизни какая-то сила.

Юрген-Защитник? Ненаучно, согласен. Но сейчас я готов поверить во что угодно. Чтобы хоть как-то осмыслить чудовищную несправедливость случившегося.

Когда Хельга предложила назвать сына Никитой, я согласился, не раздумывая. Никита Фёдорович Рыжов. Весёлый, веснушчатый пацан с вечно разбитыми коленками.

Иногда, глядя на него, я вижу того Никиту. Упрямого, смешного, отчаянно храброго. Настоящего мужчину, который выбрал трудное. И не отступил.

Мальчик, которого не было. Ни медалей, ни почестей. Даже могила его в нашем времени затерялась. Но у меня есть фотографии. Записанные по памяти разговоры. И самое главное — сама эта память.

Которая должна, просто обязана, жить.

***

— Привет. Можно?

Маруська кивнула и подвинулась. Аня опустилась на скамейку и огляделась.

Напротив темнел невысокий камень надгробья. Имя, дата, фотография. С неё смотрел темноволосый паренёк — серьёзно, чуть исподлобья. Упрямый подбородок, тёмные внимательные глаза. Паренёк не улыбался, но и не грустил. Просто смотрел.

— Я сюда часто прихожу, — тихо сказала Маруська. — Разговариваю с ним. Глупо, да?

— Нет, — покачала головой Аня. — Совсем не глупо.

Ветер шевельнул ветки старого клёна. По дорожке прошуршала сухая листва.

— Я очень по нему скучаю, — Маруська потёрла глаза. — Он тогда сказал привести кого-нибудь. А я не смогла-а…

Она всхлипнула и заревела.

— Не надо. Не плачь. — Аня прижала к себе Мышку и ласково погладила. — Знаешь…

Маруська тяжело вздохнула сквозь слёзы. Аня помолчала, подбирая слова.

— Мир — это не одна дорога, — сказала она наконец. — Их много. Они рождаются, друг из друга. И иногда… нужно им помочь. Даже ценой жизни. Понимаешь?

— Нет. — Маруська отстранилась, обтёрла ладошкой слёзы. Помотала головой.

— Я хочу сказать, что Никита погиб не зря. — Аня посмотрела на фотографию. — Он спас вашу дорогу от гибели. И открыл другую.

— Другую?

— Ту, где нет войны. Где его мама не пропала, а папа жив, — мягко и ласково сказала Аня. — Где он вырос. Окончил школу. Влюбился. И сделал много хорошего. Она очень важна, та дорога. Но без Никиты ничего бы не вышло.

Маруська смотрела на неё — недоверчиво, с надеждой.

— Это правда? Или вы просто… чтобы я не плакала?

— Правда. — Аня улыбнулась. — Никаких выдумок. Он словно раздвоился, понимаешь? Умер здесь — но живёт там.

Маруська долго молчала. Смотрела на камень, на фотографию. Потом тихо спросила:

— И он… ничего не помнит? Про нас?

— Помнит. — Голос Ани дрогнул. — Он всё помнит. Просто верит, что… с ним случилось маленькое чудо.

— И меня помнит?

— И тебя. — Аня обняла Маруську. — Но там, на той дороге, у него тоже есть ты. Другая.

— А как же мы? — серьёзно, по-взрослому спросила Мышка. — Как же наша… дорога без него?

— Никита был не один, — тихо сказала Аня. — Джавад, Толька. Стася и Таня. Они не забудут его. Будут бороться: за мир, за будущее. И однажды их дело победит. Здесь. А Никита будет бороться там. И тоже поможет построить новый мир.

Ветер снова качнул ветки. На дорожку упал жёлтый лист — закружился и лёг у самого камня.

Маруська вздохнула. Посмотрела на фотографию. И впервые за долгое время улыбнулась.

— Привет, Никитка, — прошептала она. — Я рада, что у тебя всё хорошо.

— И у тебя всё будет хорошо, — улыбнулась Аня. — Вырастешь, встретишь человека. Вот увидишь.

— Откуда вы всё это знаете?

— Однажды, очень-очень нескоро, появятся люди, — задумчиво ответила Аня. — Они узнают о дорогах. Начнут следить за ними. Защищать. От таких, как Северов. Но не всегда смогут вмешиваться сами. И тогда им понадобится кто-то… особенный.

— Никита?

Аня кивнула.

— Но даже ему нужна была помощь. Помнишь, ты подарила ему монетку?

— Десять стебельков? — прошептала Маруська. — Это тоже вы?

— Монетка — это… — Аня помедлила. — Как маячок. Она вела его. Защищала. Подсказывала. Без неё он бы не дошёл.

— Значит, вы ему помогали? — В голосе Маруськи послышалась обида. — И не спасли? Почему?

— Потому что нельзя. — Аня покачала головой. — Можно только направить. Найти лучшую из дорог. Для всех, понимаешь?

Маруська поморщилась, тряхнула ногой. Из красивого сандалика вылетел камешек.

— Понимаю…

Аня обняла её за плечи. Они помолчали.

— Мне пора, — сказала Аня.

— Уже?

Маруська хлюпнула носом. Вздохнула. Посмотрела вдаль, на город и Сиротку.

— Можно его увидеть? — с надеждой спросила она. — Ну, хоть разочек?

Аня не ответила. На скамеечке было пусто. Лишь лежал, поблёскивая на солнце, серебряный кругляшок. Да кружился в воздухе ещё один жёлтый лист.