Глава 6 — Солдат и ребёнок
— Тихо!
Васкес вскинул руку и мы вжались в стену. Во рту пересохло. От страха хотелось врасти в шершавый бетон.
За углом стреляли. Слышались крики. До штаба оставалось совсем чуть-чуть, но нужно ещё преодолеть плац…
Руки Васкеса стиснули оружие. Он снова выглянул и зашевелил губами, словно считал про себя. Его кожа лоснилась от пота.
Снова выстрелы. Ближе. Я услышал, как звенят вышибаемые пулями стёкла. Затем раздалось жужжание, и прямо над нами завис квадрокоптер.
Прежде, чем мы успели отреагировать, Васкес вскинул пулемёт и разнёс дрон в клочья. Вокруг посыпались осколки. Джавад испуганно стряхнул с плеча кусок пропеллера. В нос ударил кислый запах пороха.
— Слушайте внимательно! — рявкнул Васкес. — Сейчас выскакиваете и бежите в штаб! Со всех ног. Я прикрою!
Не дожидаясь ответа, он выскочил за угол и дал длинную очередь.
— Ну! — рявкнул он. — Пошли, пошли!
Мы побежали. И увидели, что от штаба к нам спешит папа с несколькими бойцами. Среди них я узнал долговязого Штейна.
— Никита! — крикнул папа. Снова взрыв. Я бросил взгляд назад и обомлел. Сквозь обломки поднятого из асфальта заграждения на плац выезжали грузовики с красными крестами. За грузовиками бежали в полуприседе люди в шлемах и бронежилетах. Васкес ощерился и снова дал очередь. В ответ засвистели пули.
— Отходим! — скомандовал папа. Мы добежали до входа, и уже оттуда я увидел, как крыша одного из грузовиков раскрылась, и оттуда выехало массивное орудие со спаренными стволами. Тихо прогудев, оно развернулось к офицерскому общежитию и дробно, страшно застучало: «ду-ду-ду-ду-ду». В ответ упорно отстреливались, и тогда один из атакующих вскинул на плечо тубус и шарахнул по общежитию ракетой.
Внутри полыхнуло, из окон вырвалось пламя. И я вдруг понял, что это война. Настоящая. «Ближе, чем кажется».
— Не смотри!
Папин голос вывел из оцепенения. Меня схватили меня за воротник и протащили по коридору до лифта. Только в кабинке папа ослабил хватку и быстро нас осмотрел.
Васкес остался наверху. И офицеры остались, кроме Штейна и ещё пары других. Папа захлопнул тяжёлую дверь, задвинул засов и опустился за длинный Т-образный стол, уставленный телефонами. Штейн сел рядом и открыл блокнот. Офицеры рассаживались за изогнутый пульт с кучей кнопок, рычажков и несколькими рядами экранов.
Экраны засветились, на них проступили кадры боя. Кто-то стрелял — беззвучно, кто-то командовал. Внизу светились надписи: «Центральный плац», «Городок», «Стрельбища», «Мастерские».
— Что со связью? — бросил папа.
— Помехи ставят, — напряжённо ответил связист. — К нашим не пробиться.
Папа скрипнул зубами и сорвал с аппарата трубку. Подождал, затем принялся напряжённо докладывать:
— Штаб, «Рубеж-один», Наумов. У нас ЧП, нападение спецназа Управления. Выводят из строя РЛС, глушат связь. Прошу немедленного подкрепления. Никак нет. Так точно. Есть держать оборону.
Он положил трубку и нервно забарабанил пальцами.
— Что? — тихо спросил Штейн.
— Да всё то же, — невесело усмехнулся папа. — «Помощь идёт». А где она, эта помощь? Летели, да не долетели.
— Кобург молчит? — Штейн взял ручку и завертел её в пальцах маленьким пропеллером.
— Молчит, — подтвердил папа. — И, похоже, уже не ответит.
— Управление?
— А кто ещё? Ты посмотри, как воюют.
На экране то там, то здесь мелькали фигуры врагов. Папины бойцы отчаянно отстреливались, на одном из экранов бинтовали солдата в набухающей кровью тельняшке.
Я понял, что про нас забыли, отодвинул тяжёлый стул и уселся. Рядышком опустилась Маруська.
Потянулись тревожные минуты ожидания. Папа хватал трубки, пытаясь дозвониться до ведущих оборону офицеров. Иногда у него получалось, и тогда он всё больше мрачнел. Дело, похоже, было плохо.
После каждого звонка он тихо советовался со Штейном. Тот яростно листал блокнот, что-то записывал и шептал в ответ.
— А если подтянуть?.. — спрашивал папа.
Штейн качал головой:
— Не успеем. Вторая ещё держится, но патроны на исходе.
— А бункер? Пробиться к танкам?
— Не успеем поднять и вывести технику. Мало людей, дежурная смена полегла с отравлением.
— Ч-чёрт!
Маруська повела плечами: лёгкий пляжный сарафанчик не спасал от прохладного бункерного воздуха. В соседней комнате я увидел солдатские раскладушки. Притащил плед и накинул Маруське на плечи.
Мышка слабо улыбнулась, и я понял, что дрожит она не от холода. Надо чем-то её занять. Я придвинул валявшиеся на столе листы, достал из стакана ручку:
— Рисуй.
— Что?
— Что хочешь.
Маруська принялась рисовать домик и солнышко. Джавад подумал и тоже притянул к себе лист.
Я водил ладонями по блестящей столешнице и слушал, как в углу гудит вентиляция. Толька молчал. На экранах разворачивалось сражение.
Враги наступали. Окружив последнюю зенитку, они выволокли всех из кабинок и повалили на землю. Из общежития больше не стреляли. Грузовики расползлись по базе, помогая давить очаги сопротивления. За каждым тянулась цепочка бойцов в броне.
— В прежние времена их бы перещёлкали, — мрачно заметил папа.
Штейн дёрнул щекой:
— Некомплект состава, техники… Они всё просчитали.
— Я ведь говорил Валерьеву… — скривился папа. — И как он сейчас удачно пропал!
— Слишком удачно, — тихо сказал Штейн.
Папа бросил на него быстрый взгляд, но промолчал. Потом повернулся к сидящему за пультом офицеру:
— Что со связью?
— Не пробиться, — покачал головой тот. — Виноват, товарищ подполковник.
— Должно же быть что-то!
— Есть громкая, — подсказал Штейн. — Громкоговорители.
Вместо ответа папа вскочил, подбежал к пульту и взял в руки увесистый микрофон со спиральным, как у телефона проводом.
— Бойцы! Это Наумов! Держитесь, помощь близка! Враг будет уничтожен!
И мы увидели на экранах, как встрепенулись солдаты. Один из них поднял сжатый кулак: слышим, мол. Но и враги это услышали.
— К штабу стягиваются, — прошептал Штейн. — Готовимся.
На одном из экранов я увидел залёгшего на втором этаже Васкеса с парнями. Среди них я узнал Рокко и Джонни. Васкес улыбнулся и подмигнул в камеру.
— Держись, колониалы, — прошептал папа. — Будет жарко.
И тут вдруг Маруська спросила. Громко, отчётливо:
— Дядя Рома, они нас убьют?
Папа повернулся к ней. В глазах у него что-то мелькнуло, но он быстро взял себя в руки.
— Не убьют. Тут вы в безопасности.
Он попытался улыбнуться, но вышло натянуто. Толька фыркнул и уставился в столешницу, а я… Мне не страшно стало, нет. Даже не знаю, как это чувство описать. Поэтому я просто встал, подошёл к папе и крепко его обнял, уткнувшись носом в погон.
— Ты чего, чего? — Папа растерянно похлопал меня по голове. — Ну брось, люди же смотрят.
Но мне было всё равно, что смотрят. Поэтому я не отпустил, а наоборот — вцепился ещё сильнее.
И он вдруг понял. Прижался ко мне щекой, погладил — по затылку, потом по спине. И мягко отстранился:
— Всё будет хорошо, слышишь?
Я кивнул и виновато шмыгнул носом:
— Обещаешь?
Но тут нас прервали: наверху, в штабе завязался бой.
Вцепившись в столешницу, я наблюдал за жутким немым кино. Вот Васкес вышибает стекло и стреляет. В ответ в окно бросают гранату, но Васкес ловит её на лету и отправляет обратно. Взрыв, дым. Фигуры внизу разбегаются, оттаскивая раненого бойца. Затем внутрь влетает дрон, а потом изображение замирает и появляется надпись «No signal».
Но Васкес жив. И парни его живы. Они перебегают из комнаты в комнату, ведя отчаянную перестрелку. В какой-то момент Джонни дёргается и неловко оседает. Васкес и Рокко бросаются к нему и тут…
Наверное, это была ещё одна ракета, потому что потолок бункера чуть дрогнул, а на экране ярко вспыхнуло и пошли полосы. Хрустнув, сломалась в пальцах Штейна ручка. Папа привстал.
Мы беспомощно наблюдали, как готландские спецназовцы втягиваются в штаб и проходят по коридорам. Навстречу с поднятыми руками выходили офицеры. У них отбирали оружие, ставили на колени и перехватывали запястья пластиковыми стяжками.
— Всё, — мрачно резюмировал Штейн. — Отвоевались.
— Наши на подходе, — протянул папа. — Надо тянуть время.
— Они пропали… — начал было Штейн, но папа вскинул руку: в дверь бункера гулко постучали.
На одном из экранов я видел собравшихся с той стороны готландцев. Один из них посмотрел в камеру и указал на дверь. Папа нехорошо усмехнулся:
— Козлятушки-ребятушки, отопритеся, отворитеся…
Готландец словно услышал. Он жестом подозвал пару своих и что-то приказал. Те скинули ранцы и достали нечто, напоминавшее свёрнутую спиралью колбасу. Перекинули автоматы за спину, распрямили «колбасу» и принялись лепить её по косяку рядом с замком.
— Вышибать будут, — прокомментировал Штейн. — Дети, отойдите подальше и зажмите уши.
Он это странно сказал: отсутствующим голосом. Словно не здесь был и не с нами.
Мы испуганно вскочили и сгрудились в дальнем углу. Я увидел, как папа достаёт из кобуры пистолет.
— Зачем, Роман Андреевич? — Голос Штейна звучал всё так же отстранённо. — Мы сделали, что могли.
Папа смерил его взглядом и вжался в стену. Готландец на экране ещё раз посмотрел в камеру, а потом махнул рукой.
Грохнуло сильно, тяжёлая створка распахнулась. От едкого дыма мы закашлялись.
— Бросайте оружие!
Штейн поднял руки. И офицеры подняли. Они так и стояли возле пульта, боясь пошевелиться.
Готландцы входили не спеша, поводя по сторонам стволами. Нас они увидели сразу, и старший поманил к себе пальцем в чёрной перчатке:
— Вы. Ко мне. Без резких движений.
А потом он увидел папу: бледного, вспотевшего, оскаленного. И сказал — спокойно, как ребёнку:
— Убери оружие, подполковник. Ты проиграл. Объект взят.
— Не дождётесь, — зло рявкнул папа.
— На подкрепление надеешься? — уточнил старший. — Они сейчас будут. Только зачем, ты думаешь, мы вышибали зенитки?
Я ничего не понял. А папа…
— Роман Андреевич, не надо! — предостерегающе начал Штейн.
Папа не ответил. Трясущейся рукой он вытер лоб, виновато на меня посмотрел, словно прощения просил… и вскинул пистолет.
Автомат готландца сухо стрельнул. Папа схватился за грудь и медленно опрокинулся назад.
— Дурак, — сочувственно протянул спецназовец. — Говорили же тебе по-хорошему.
Что было дальше, я помню плохо. Помню, что кричал, рвался, что меня оттаскивали назад — кажется, Штейн. Бледный как полотно Джавад закрывал Мышке глаза. Последнее, что врезалось в память, это как старший готландец устало сказал:
— За мной. Не бойтесь. Солдат ребёнка не обидит.
А Толька вдруг вскинулся, прищурился и спросил:
— Дядя Петя?!