Глава 7 — Новая жизнь
Тольку забрали сразу. Нас вывели на плац, и я смотрел, как готландцы сажают его в военный грузовик. Рядом шагал дядя Петя — уже без маски. Автомат он держал «на замке», сцепив руки на груди, как это делают спецназовцы.
Толька залез в кузов, уселся на скамейку и молча уткнулся в пол. Его плечи поникли, спина ссутулилась. Я не сразу понял, что он плачет. А когда понял, с ненавистью глянул на дядю Петю.
Дядя Петя отвёл глаза. Всё так же глядя в сторону, спросил:
— Есть, кому тебя забрать?
Я хотел ответить, но подавился вставшим в горле комком. В глазах предательски поплыло, а я ужасно не хотел, чтобы враги это видели.
Дядя Петя вздохнул.
— Я не хотел. Он сам… понимаешь?
Я потупился и молчал. Уши горели, от бессилия хотелось выть. Я уже не знал, кого больше ненавижу — дядю Петю или себя. Трус, какой же я трус. Броситься на врага, загрызть его зубами! Только разве я смогу?
Я плакал. И Толька плакал. Вокруг, гудя спаренными винтами, садились на плац тяжёлые грузовые вертолёты. Те самые «подкрепления». Из них выкатывалась техника и разбегались солдаты.
Стояла ночь. Снова моросил дождь. Не знаю, сколько времени прошло. Потом к нам подбежали Северов и Родриго с Хасаном. Пока я рыдал, Джавад собрался и продиктовал готландцам папин номер, а Хасан уже связался с остальными.
Северов прижал меня и встал чуть спереди, словно от выстрела закрывал. Он примчался, в чём был: футболке, трениках и стоптанных «огородных» ботинках.
— Мы можем забрать детей? — сдавленно спросил он. Дядя Петя кивнул:
— Для того вас и вызвали.
— И тело… подполковника Наумова. — Последние слова Виктор Егорович произнёс с нажимом, будто выдавил. Но дядя Петя ответил монотонно, как с бумажки читал:
— В ближайшие дни заработает комендатура. Обращайтесь туда. Или в городской морг.
«Морг». Меня как током шарахнуло. Как спокойно он это говорит. Неужели ему правда всё равно?
— По полочкам у вас… — Родриго недобро усмехнулся. — А мальчишку, — он указал на Тольку, — зачем в это впутал?
— Ничего личного. — Дядя Петя пожал плечами и махнул кому-то рукой. — О мальчике позаботятся.
— Позаботился уже! — сдвинул брови Родриго. — Пёс войны. Убийца!
— Не надо! — вмешался Северов. — Извините. Можно вас на секунду?
— Говорите здесь, — отрезал дядя Петя. — У меня мало времени.
— Конечно. — Северов натянуто улыбнулся. — Я хотел бы взять Анатолия под свою опеку.
— Не положено, — мотнул головой бывший Толькин опекун. — Ребёнок будет возвращён в Пролив, где им займутся соответствующие органы.
Он тщательно выговаривал каждое слово, словно машина. Северов побледнел, но молчал. Словно сдерживался из последних сил.
— Я тебя прошу, как офицер — офицера. — Его голос дрогнул, но остался ровным. — Оставь пацана здесь. Хоть в приюте. Ты же сам…
Он недоговорил, но «дядя Петя», всё понял. Поколебавшись, готландец согласился:
— Хорошо. Его доставят в приют, а после…
— Оформлю опеку через инстанции. — Северов кивнул. — Можно с ним поговорить?
Виктор Егорович подошёл к грузовику и что-то сказал. Толька поднял на него блестящие глаза и хмуро ответил. Северов похлопал его по плечу, а потом грузовик завёлся и уехал.
Я поёжился: от дождя футболка вся намокла. Мы собрались было идти, но Хасан остался на месте.
— Вы можете взять с собой Джавада? — спросил он.
— Остаёшься? — удивился Виктор Егорович.
— Тут раненые. — Хасан развёл руками. И обратился к дяде Пете: — Если вы позволите.
— У нас есть врачи.
— Лишние не помешают, — твёрдо сказал Хасан.
— Хорошо. — Мне показалось, что во взгляде дяди Пети мелькнуло уважение. — Но только ты. Остальных прошу покинуть территорию.
И мы пошли: быстро и молча. Через плац, через проходную с чужими уже солдатами. Над головой, урча винтами, прошёл вертолёт и улетел в сторону города. Следом промчалось несколько БТРов.
Всю дорогу до дома Виктор Егорович молчал. А потом, когда подъехали, заговорил. Отстранённо, как Штейн:
— Я Андрею Дмитриевичу сам расскажу, хорошо? А ты… ты иди наверх.
Я шмыгнул носом, привалился к нему и зарыдал. Виктор Егорович меня приобнял, а потом, когда я успокоился и вышел, врезал по рулю так, что старенькая унийская «Вектура» жалобно бибикнула.
В ту ночь дедушке в первый раз вызвали «скорую». Я сидел в углу с остывшим чаем и смотрел, как вокруг суетятся люди в синих куртках медиков. Шуршали липучки, тихо попискивал тонометр. Потом Виктор Егорович засобирался в больницу, а мне строго-настрого приказал идти спать.
Но спать я не пошёл. Сам не знаю, что на меня нашло, но когда они уехали, я выкатил велик и поехал — прямо в ночь.
Над городом кружили вертолёты, кое-где трещали автоматные очереди. По соседним улицам разъезжали машины с громкоговорителями, призывая всех оставаться дома. Меня они не заметили.
«Юрген-Защитник, помоги. Спаси родной город. Не дай в обиду».
Я ехал и шептал про себя… молитву? Просьбу? Давным-давно Мышка по секрету рассказала, что можно просить Юргена о помощи, когда совсем тяжело. Я тогда посмеялся.
Юрген… Что бы на моём месте сделал он? Наверное, что-то героическое. И Тихореченск бы спас. И Тольку.
И папу.
Я вдруг понял куда еду — в Ветерок. Мне ужасно хотелось… что? Увидеть маму, наверное. Почему там должна быть мама — я не понимал. Но знал, что мне нужно туда.
Когда я выехал на мост, то увидел, что он перегорожен двумя самосвалами. Из подъехавшего грузовика спешно разгружали мешки с песком. В сторону города готландцы не смотрели, и я отчаянно поднажал.
— Куда?! Стой!
Я втянул голову, вильнул и проскочил в щель между самосвалом и парапетом. От грузовика пахнуло жаром и соляркой. Казалось, в спину вот-вот выстрелят.
«Помоги, Юрген!»
В меня не стреляли. Я домчался до поворота на грунтовку и заложил крутой вираж. Так, что чуть в кусты не улетел.
Тьма стояла — хоть глаз выколи, велик отчаянно дребезжал. Я нёсся по наклонной, рискуя упасть и свернуть себе шею.
За поворотом забрезжил тусклый свет. Я свернул к въезду в лагерь, и тут дорогу преградил высокий парень-блондин. Он схватился за руль, и велик встал, как вкопанный. Второй рукой парень придержал меня, чтобы я не упал.
— Привет. — Парень улыбнулся. Я дёрнулся, но велик даже не пошевелился.
— Привет, — спокойно повторил парень. — Как тебя зовут?
Вместо ответа я удивлённо оглядывался. Кругом горели новенькие фонари, аллея лагеря тоже была освещена. Отремонтировали? Когда?
Из ворот показалась здоровенная готская овчарка. Пёс увидел меня, напрягся и тихо рыкнул.
— Спокойно, Рекс, — скомандовал идущий следом человек в военной форме. Коротко стриженный, с холодными цепкими глазами и тяжёлой челюстью, он выглядел собранным и каким-то непреклонным. На груди — нашивка с фамилией «Герхард», на погонах — майорские звёздочки.
— Ты кто? — с интересом уточнил Герхард.
— Никита, — выдавил я.
— Никита, — протянул майор. — Что здесь делаешь?
— Я… маму…
Я запнулся, не зная, как объясниться. А Герхард пристально на меня посмотрел и сказал:
— Подожди здесь. Я провожу. Кирилл, отпусти человека.
Кирилл отпустил руль, отошёл к забору и замер. Овчарка улеглась рядом и высунула влажный язык.
— А вы откуда? — робко спросил я.
Кирилл вежливо улыбнулся, но не ответил. Затем из ворот выкатился квадратный армейский джип, я вцепился в велик и окаменел.
Джип был готландский. И номера — готландские. Как же я сразу не сообразил, что на Герхарде их форма!
— Садись. — Майор увидел, что я молчу, нахмурился и открыл дверь:
— Ты чего?
От ярости мир вокруг помутился. Я отшвырнул велик и кинулся на Герхарда с кулаками. Наверное, Тольку так же «накрывает». Наверное.
До машины я не добежал: меня схватили за шиворот и подняли в воздух, как щенка. Я кричал, брыкался и даже больно укусил за палец, но Кирилл и бровью не повёл. Потом Герхард сделал блондину знак, и меня опустили на землю.
— Успокоился? — мрачно спросил майор. — Тебя какая собака укусила, драчун?
Сдерживаться я больше не мог, и выпалил всё, что не сказал дяде Пете. Про штурм, Васкеса и папу. Про Тольку. Про мой город. И про то, какие же готландцы сволочи.
Кричал я долго. Потому что чем больше кричал, тем легче мне становилось. Тем более что майор не перебивал.
Когда я охрип и замолчал, заметил рядом ещё двоих. Парень с растрёпанной стрижкой, в круглых очках, джинсах и свободной толстовке. А рядом — высокая зеленоглазая девушка, очень красивая, в футболке навыпуск и штанах карго с кучей карманов.
— Что случилось? — деловито осведомилась девушка. — Кирилл вызвал…
Я удивился — Кирилл всё это время стоял тут. А вот майор не удивился.
— Лично вас я не вызывал, Хельга, — сухо бросил он.
— Я думала…
— Вы свободны, — перебил Герхард.
Девушка закусила губу, тряхнула копной светлых волос и ушла. Парень проводил её взглядом.
— Никита, это Фёдор Николаевич, — представил его майор. Я исподлобья посмотрел на очкарика, а тот улыбнулся и протянул руку:
— Привет. Будем знакомы.
От внимательного и сочувственного взгляда мой гнев куда-то улетучился. Я пожал руку и выжидательно посмотрел на майора.
— Поехали, — скомандовал тот.
Сил спорить не было, да и домой хотелось жутко. Кирилл закинул в багажник велик, и мы тронулись. Мы с Фёдором Николаевичем сели сзади, и он принялся осторожно со мной беседовать. Он рассказал, что они из Готландии. Приехали из Кроненвальдского института истории по международному проекту. На территории «Ветерка», возможно, есть древнее захоронение, его они и будут искать.
— А ремонт когда успели? — спросил я.
Тут вмешался майор и пояснил, что у экспедиции есть богатые спонсоры, планирующие разбить у нас чуть ли не исторический парк. А вообще, ремонт только начали. Как раз со въезда.
Под колёсами тихонько шуршал гравий, лучи фар выхватывали роящуюся в сумерках мошкару.
— Там баррикада, — сказал я, когда мы выехали на дорогу. Герхард молча глянул на меня в зеркало.
Мы подъехали к дежурящим на дороге готландцам, и майор показал им какие-то бумажки. Нас пропустили без разговоров, даже отогнали в сторону самосвал.
Меня довезли до самого дома. В окнах было темно. Северов ещё не вернулся.
— Справишься один? — уточнил Фёдор Николаевич. — Я могу остаться.
— Думаю, что справится, — вмешался Герхард. — А нам пора.
Он помог мне выгрузить велик и добавил:
— В лагерь приезжать не стоит. Сам понимаешь, опасно.
Они сели в машину и уехали. Я ещё немного постоял на пороге, поднялся наверх и прямо в плавках повалился на кровать.
***
Дедушку выписали на следующий день. Северов принёс продуктов, мы кое-как навели дома порядок, а потом потянулись серые, грустные дни.
Папу похоронили через две недели. Мы ходили в комендатуру за разрешением получить тело, но там стояла такая очередь, что дедушка молча повернул домой. Не смог пробиться и Виктор Егорович, но потом к нам вдруг пожаловали пара солдат и пухлая тётка с поджатыми губами.
Тётка улыбнулась и принялась расспрашивать дедушку о том, как нам живётся. Спросила, не тяжело ли со мной. Дедушка нахмурился и решительно ответил, что не тяжело.
Я стоял рядом и разглядывал солдат. Автоматы без прицелов и всяких набалдашников, поношенные шлемы. Совсем не как у тех, кто брал штурмом базу. Потом один, усатый седоватый дядька, мне подмигнул. От него пахло табаком и чуть пивом, а выглядел он усталым и невыспавшимся.
Тётка сказала, что папа погиб как герой и что для Готландии он не враг, а брат. Поэтому с похоронами нам помогут и можно не переживать. Дедушка опустил голову и закивал, сильно сжав моё плечо. Я поморщился, дедушка заметил и тут же убрал руку.
Тётка не обманула: с похоронами помогли, и даже что-то оплатили. Папин гроб опустили на верёвках в аккуратную прямоугольную ямку. Комендант сказал скупую речь о братстве и воссоединении народов, и ямку закопали.
Когда мы уходили, я ничего не чувствовал, словно онемел. Зато заметил, что на кладбище прибавилось свежих могил. Целый ряд с фотографиями солдат и офицеров. Некоторых из них я знал.
После похорон я надеялся, что от нас отстанут. Мне не понравилось, как тётка вынюхивала у дедушки на мой счёт. Но тётка вернулась, только теперь уже прямо в класс.
Они зашли вместе с Лидией Сергеевной, и я сразу понял, что дело дрянь. Так и вышло. Меня попросили встать, снова рассказали, какой папа герой, а заодно сообщили о большом концерте, посвящённом памяти павших. Явка, само собой, была обязательна. Я еле сдерживался, чтобы их всех не задушить.
Концерт я возненавидел сразу, ещё когда увидел на афише имя «Флавий». Но мало было этого: на городской площади рядком стояли квадратные столбики с фотографиями и именами погибших. Нас водили от столбика к столбику, и мы склоняли перед ними головы. Классручку, казалось, сейчас стошнит.
На одном из столбиков виднелась фотография папы. Я замер, как вкопанный, а Классручка вдруг подошла и крепко меня обняла. На лоб капнуло тёплым. Я поднял голову и увидел, что Марта Алексеевна плачет.
К следующим столбикам мы не пошли — так и стояли, сгрудившись, у этого. Лучик положил мне руку на плечо, рядом сочувственно сопел Вася Пономарёв. Вернувшаяся из Регия Сабина подошла и прошептала:
— Прости.
За что? Разве она виновата? Ничего уже не изменишь. Ничего не вернёшь.
Заиграла музыка, на развешанных кругом экранах появились объединённые флаги Готландии и Рубежья. На сцену вышел Флавий в тёмной траурной тоге и произнёс короткую речь. Говорил он красиво, куда там тётке. Но ясно же, что это просто заготовка.
Он закончил, немного постоял и завёл свою фирменную «Сквозь тьму и боль». Когда-то мне эта песня нравилась, а сейчас хотелось швырнуть в него гнилым помидором. Я слушал и с ненавистью скрежетал зубами. Классручка, видимо, заметила и сказала:
— Можешь идти.
— Точно?
— Если что, скажу, что тебе стало плохо.
Я страшно удивился: на концерт согнали всю школу, а Марта Алексеевна правил не нарушала никогда. Что-то в ней изменилось, сломалось. Она даже смотрела по-другому: тоскливо, будто сама кого-то лишилась.
Какая же она всё-таки хорошая. И к Тольке пробиться пыталась, да всё без толку. Виктор Егорович рассказал, как столкнулся с ней у приюта — его и самого не пускали. Я тогда малодушно обрадовался: раз никого не пускают, то можно не ходить. А я чувствовал, что должен пойти и Тольку проведать. Но раз уж не пускают…
Прошла осень, наступил декабрь. Каждый день мы с дедушкой смотрели новости. Север Рубежья пал, готландские войска медленно смыкали кольцо вокруг столицы — Тополя. Виктор Егорович объяснил, что противник действовал дерзко и грамотно. Внезапным броском захватил в тылу ключевой опорный пункт, разгромил под Кобургом единственный боеспособный авиаполк и развернул наши же трофейные зенитки, прикрыв ими небо. Город оказался в западне: освободить его было невозможно, но и бросить тоже нельзя. «Они связали здесь огромные силы», — мрачно подытожил Виктор Егорович. А вскоре готландцы предъявили ультиматум Рубежью и Дальнему Краю: открыть пути снабжения, иначе — «гуманитарная катастрофа».
В новостях (теперь уже готландских) показывали, что дороги открыли. С запада, из Дальнего Края и Унии, шли конвои грузовиков с продовольствием. А потом Генеральный министр согласился разрешить доставки с севера, из захваченного Готландией Пролива.
— Проигрывают, — мрачно бросил Виктор Егорович. — Разворовали всё. Крысы.
Дедушка вскинулся и сказал, что дело не в том, кто проигрывает. Что с обеих сторон невесть за что гибнут люди, и надо это немедленно прекратить. Они сильно тогда поспорили. Но потом, правда, помирились.
Ещё мы крепко сдружились с Джавадом и часто ходили друг к другу в гости. Школа работала через пень-колоду, новым властям было не до того. Лейла, мама Джавада, вызвалась заниматься с нами на дому. А дедушка с Северовым и Родриго строго следили за выполнением уроков.
Новый год мы тоже встретили вместе. Когда пришёл Родриго, нас ждал сюрприз: оказывается, они с Классручкой встречались.
Маруська ужасно привязалась к Марте Алексеевне, прямо как к родной. Маму она не знала: Родриго её выгнал, очень давно. Я как-то спросил у дедушки, но тот лишь сказал, что «там очень нехорошая история», и что Родриго всё сделал правильно.
Часы пробили двенадцать. По телевизору выступила готландская госпожа Президент — сухонькая старушка со стальным, как у Герхарда, взглядом. Северов щёлкнул пультом, поднял бокал, всех поздравил и сказал, что нам, на самом деле, страшно повезло: город уцелел. Ни бомбёжек, ни голода, будто кто-то хранит.
Зря он тогда это сказал. Как сглазил.
Потому что через пару месяцев, в начале слякотного марта, вся наша жизнь полетела в тартарары.