Глава 12 — Возвращение
Добравшись до Потреро, Пустоброд заперся в штабе и напился. Пил, намеренно, дрянь: дирхорнский виски, худшее пойло по эту сторону Миссисипи. Вылакав флягу, он закурил. Табак тоже поганый, из Далласа, но это и хорошо. Сейчас хотелось курить дрянь. Хотелось забыться.
Мерзкая горечь проникала в лёгкие, отравляла, кружила голову. Клубы дыма плыли под потолком, словно сизые облака. Вонь стояла несусветная.
Докурив, Пустоброд закашлялся и распахнул окно. И второе, напротив, тоже. Внутрь рванулся свежий воздух вечерней Пустоши. Табачную вонищу подхватило и унесло, едва не вместе с разбросанными по столу документами. Пустоброд выругался, прихлопнул бумажки ладонью. Потёр виски.
Чёртова Мелисса не шла из головы. И чёртова Дамба не шла. Прав Монтойя, ох, прав — надо с ними решать. Но не хотелось. Останавливало что-то. И вовсе не привязанность.
Надо отложить. Помозговать. Покрутить проблему в голове. Гас переживёт. Главное, чтобы не было больше комитетов. Комитеты — плохо. Комитеты дают ему в руки козырь.
В дверь постучали — тихонько, потом настойчиво. Спустя мгновение в окне нарисовалась встревоженная физиономия ранчеро.
— Всё в порядке, сеньор Кросс?
Пустоброд хотел его послать, но рядом с Гасом стоял Рамон. Нехорошо посылать при подчинённых, непорядок. Пришлось пустить. А разнос, — за то, что лезет не в своё дело, — можно и потом устроить. Всё потом.
Он отпер дверь. Пропустил их внутрь.
— Как себя чувствуешь, амиго?
Рамон кивнул. Это значит «спасибо». Пустоброд расспрашивать не стал — кивнул в ответ и повернулся к Монтойе.
— Чего хотел?
Монтойя озабоченно его осмотрел. Спросил вкрадчиво:
— Как прошло с Дамбой, сеньор?
— Нормально прошло, — буркнул Пустоброд, опускаясь в кресло. — Видел твоих должников. Забирать не стал, уж прости.
— И не надо. И хорошо, — замахал Гас. — Я, собственно, по другому вопросу.
— Знаю я, по какому ты вопросу. — Пустоброд небрежно махнул рукой, приглашая сесть. — Ответ всё так же «нет». Для начала обыщем Харбор.
— Но, сеньор Кросс, — попытался спорить Гас. — Ведь у вас даже нет проводника.
— У нас нет, — с расстановкой поправил Пустоброд. — У нас. Но мы справимся, Монтойя. Нам не привыкать.
Гас непонимающе на него уставился, но потом на всякий случай покивал.
— Конечно, сеньор, как скажете. От меня что-то нужно?
— Ещё бы. Именно от тебя и нужно, — злорадно сказал Пустоброд. — Снарядишь караван, по первому разряду. Провизия, лошади — всё, как надо и не вздумай экономить. Охрану свою подбросишь — ты теперь везде с охраной ходишь. Денег дашь, серебром — на всякий случай. Лекарства. И проводника — самого опытного. Я давно по Пустоши не ходил.
Гас кивал, старательно черкая в блокноте. Довоенный, надо же. И ручка довоенная, Пустоброд с такой учился. Раньше их много было, нынче всё меньше. Мало у кого есть. У Монтойи, выходит, есть.
— И главное — молчание, — закончил Пустоброд. — Узнает кто — шкуру спущу. Чтобы ни одна живая душа… Ты понял?
— Si, señor. — Гас закончил писать, поднял голову. — Что-то ещё?
— Пока всё. И в темпе, ясно? Выходить надо быстро, тянуть незачем. Рамон, теперь ты.
Мексиканец подобрался. Вытянулся в струнку.
— Соберёшь дюжину самых надёжных. Винса, Дуэйна, Гарсию, ещё там посмотри. Ты тоже пойдёшь, так что оставь кого-то вместо себя. Есть у тебя человек?
Рамон задумчиво кивнул, словно прикидывал что-то в уме. Но тут вдруг вмешался Монтойя.
— Как бы чего не вышло, сеньор Кросс — так тылы оголять. Позвольте Рамона оставить. Мне спокойнее будет.
Пустоброд вперился в него взглядом. Подумал. Отмахнулся.
— Хорошо. Тогда кто вместо тебя? Винс?
— Винс пьёт, — с акцентом ответил Рамон. — Гарсия.
Гарсия. Хороший солдат, один из лучших. После случая с Дейлом служил, не щадя живота. Заглаживал вину. И загладил. Особенно когда пол-отряда потерял в перестрелке с залётными «хайвейменами» с востока. Пол-отряда — это много, но Гарсия не виноват. Они напоролись на залётных в темноте, окликнули, а те сходу принялись палить из всех стволов. Беглые оказались, из Техаса. Отчаянные. Это уже потом поняли, когда их всех завалили. Пустоброд затем распорядился поставить на трассе блокпост. И приказал, если что, стрелять без сантиментов.
— Ну, Гарсия — так Гарсия, — согласился он. — Но Винса тоже возьму. Сукин сын, конечно, но наш. Заодно и без выпивки поживёт, глядишь, просохнет.
А ещё Винс на все руки мастер. Замок взломать, починить, запустить — пригодится. И поёт душевно, зараза. И байки травит. Незаменимый, в общем, для морального духа человек. Хоть и алкаш.
— Подготовишь список людей, — приказал Пустоброд. — Маршрут. А за страну отвечаешь головой, Рамон. Если тут без меня что случится…
— Не случится, сеньор, — успокоил мексиканец. — Рамон отвечает.
Ну и ладушки.
В поход отправились через три дня. Верховое охранение, четыре массивных, крытых фургона. Тяжеленные канистры воды, фураж, оружие, инструменты. Палатки, патроны, одеяла, ещё куча всякого хлама. Набралось, конечно, изрядно, да ещё и свободное место оставить пришлось под трофеи. Пустоброд, если честно, не особо в те трофеи верил. Но цеплялся за каждую соломинку, лишь бы не идти на поклон к Энсенаде.
Ещё он вспоминал угнанные Койотами «федералы». И вздыхал. «Федералы» — это сразу другой статус, но где ж их взять… Негде их брать. Интересно, что случилось с Коннором? Жив ли? Хочется думать, что жив и вовремя дал дёру на север. А может, в Мексику ушёл. Всё лучше, чем попасться в лапы к Джеремайе.
Шли медленно, остановки делали часто, высылая в дозор разведчиков. Не хватало напороться на Койотов. Но Койотов не было — ни на Девяносто четвёртой, ни даже на Восьмой, куда Пустоброд, вконец обнаглев, отправил людей.
Ушли Койоты. Похоже, всё же ушли. Верилось, если честно, слабо, но факты говорили сами за себя. Странная история. Странная с самого начала. Во-первых, что рейдеры делали на побережье? На кой им жечь Харбор и Сакраменто, тех самые куриц, что золотые яйца несли? Править Джеремайя отродясь не умел. Командовать — да, грабить — сколько влезет. А править не умеет и не собирался. Даже когда пацаном был, то на рассказы отца о будущем только фыркал. Так и что, спрашивается, он забыл в Харборе? Зачем на Сакраменто попёр, расходуя оружие и людей?
Сакраменто они, судя по всему, не взяли — братья во Христе сражались отчаянно. Но стену в паре мест пробили, в город всё же зашли. Опять же, зачем? Рабы? На черта ему рабы, на вере повёрнутые? От таких одни проблемы, ещё и других подзуживать будут. А там и до бунта недалеко. Один вред, в общем.
Сакраменто, правда, атаковали не сразу. Сначала просто перерезали трассы, караванщики, вон, до сих пор «огородами» ходят. Это уже потом по церковникам врезали, может, даже когда уходили. И по другим на обратном пути прошлись, Даллас еле отбился. Но тут ведь интересно, что на обратном. Туда шли — не трогали. А вот обратно уже «огнём и мечом», до сих пор руины дымятся, да бабы над могилами воют.
Чертовщина какая-то. Бред. И этот бред не нравился, особенно сейчас, когда Харбор всё приближался. На что Джеремайя рассчитывал? Зачем сунулся за Переправу? Ходят слухи, что он предлагал Энсенаде торговать. Его послали, далеко и надолго. И предсказуемо: никто не хочет иметь дела с Койотами. Так может, он на это и разозлился? Психанул?
Может. А может, и нет. В том-то и беда с его братцем, что понять, предсказать его невозможно. Импульсивный он, что называется, Пустошью на всю голову обожжённый. Мать его генерал уже на поверхности встретил. Три раза она беременела, и каждый раз кончалось плохо. На четвёртый раз родился Джеремайя, а мать померла, не выдержала. Может, и к лучшему. Даже скорее всего.
Генерал в родном сыне души не чаял. Эрика, правда, тоже не забывал, но это разве сравнится? Но тут не только родная кровь, тут ещё и принцип. Генерал с первых дней говорил, что в Бункере сидеть было негоже. Что на поверхность выходить надо, жить на ней, плодиться. Потому что человек — он не крыса, чтобы в норе гнить. А ещё потому, что надо в глаза смотреть содеянному. И мучиться, и страдать если потребуется. Потому что такова цена, которую они заплатили, избавив мир от красных. И нечего теперь того мира стыдиться. Не виноват он, что люди его сожгли.
Но Джеремайя надежд не оправдал: рос агрессивным и тупым. Лет в шесть замучил насмерть кошку. Отец его выпорол, но сынок не успокоился, просто скрывать лучше стал. И Эрика ненавидел, всегда. Когда помладше — кусал, щипал и выл белугой, получая в ответ. Когда подрос и окреп, стал бить, один раз даже палкой, всё меньше боясь отца. Эрик, конечно, тоже в долгу не оставался, но Джеремайю боялся уже тогда. Злости его боялся, страшной, пещерной. Джеремайя не дрался — убивал. А однажды, когда отец его оттащил, замахнулся и на него, за что в карцере неделю просидел.
Он, конечно, поумнел с годами, научился себя в руках держать. Но всё равно остался тем, кем был. Палачом остался. Убийцей. Рейдером. Хитрым, надо должное отдать. Коварным. Но тупым. Брата выгнал, власть взял. И что? И всё развалил. Потом на запад невесть зачем попёрся. А после придумал зарубиться с Техасом.
Дурак? Дурак, конечно. И тут бы забыть и списать, но что-то не давало покоя. Пустоброд измаялся, думая об этом. Ворочался под стук копыт и поскрипывание колёс. Но ничего не вытанцовывалось, ничего! Хоть так посмотри, хоть эдак — просто идиотский поступок. И тут, кстати, ничего удивительного. Ударила власть в голову, с кем не бывает. Крутизну свою решил миру явить. А оказалось, что за Переправой никто не ждёт. И в объятия не кидается, потому что репутация — она штука такая. Сначала ты на неё работаешь, а потом она на тебя. Да так, что не остановишь. Даже если очень хочется.
На том Пустоброд и порешил. Нечего искать чёрную кошку в чёрной комнате. Тем более, что Харбор приближался. И в один из дней, когда вновь миновали разбомбленный Сан-Диего, показался на горизонте.
Самое смешное, что вывеска над воротами сохранилась. «Си Уорлд», «Морской мир». Всё, как тогда, когда пришёл (точнее, приехал с Коннором) в первый раз. Только ворот нет. Вывеска есть, а ворота — вон они, как валялись, так и валяются.
— Тормози, — прикрикнул Пустоброд караванщику.
Того дважды упрашивать не пришлось. Дёрнул поводьями, дал знак другим. Телеги замедлились и встали как вкопанные.
Тишина. Предрассветные сумерки. Лишь щекочет ноздри запах трав, да слышно, как плещутся в заливе волны. Дыма не видно, голосов не слышно. Тишь да гладь. Да божья благодать.
Пустоброд махнул рукой: за мной. Взвёл автомат и двинулся первым, по-кошачьи переступая. Припал к проёму ворот, повёл по сторонам дулом, готовясь влепить, если надо, из подствольника. Тихо. Чисто. Лишь пепел да руины, и покачивается, тычась носом в разорённый пирс, невесть как уцелевшая в налёте рейдеров лодка.
— Сэр…
Пустоброд вскинул кулак, яростно зыркнул на побледневшего Гарсию. Тихо, балбес. То, что никого не слышно, ещё не значит, что никого нет. Гарсия понял. Заткнулся. А Пустоброд двинулся дальше, нервно перебирая пальцами по цевью — чтобы кисть не деревенела.
Следующий час они прочёсывали Харбор квадрат за квадратом. Пустоброд разбил группу на двойки. Дуэйн с Винсом — налево, к таможне. Двое людей Гаса — к складам. Сам Пустоброд с Гарсией — по главной улице, к зданию мостика. Остальным тоже выдал по участку, четверых отправил к бывшему Хоупу.
Шли короткими перебежками, от стены к стене. Один прикрывает, второй движется. Так учил отец. И так вбивал в своих ребят Пустоброд.
Вдоль набережной чернели обгорелые остовы домов. Кое-где уцелели куски стен, на петлях поскрипывали двери. Пахло гарью: не свежей, застоявшейся. Запустением пахло.
У знакомой мозаики с дельфином Пустоброд замер. Мозаика уцелела — выщербленная, закопчённая, но узнаваемая. А дом за ней выгорел до фундамента. Лили. Мария. Джеймс. Он вспомнил, как поднимался по лестнице с кольтом наготове. А теперь и лестницы нет. И Мелиссы. Ничего нет. И, наверное, к лучшему.
Он прошёл мимо. Не до воспоминаний сейчас. Воспоминания отвлекают, а ему отвлекаться нельзя.
На площади, там, где Койоты сгоняли людей в колонну, — притормозил, чтобы осмотреться. Кострища, старые. Тряпки. Кости — может, человеческие, может, собачьи. Кучки экскрементов. Похоже, кто-то всё же проходил. Но давно, не задержались. Может, одичалые — они иногда кочуют. Но кто бы то ни был, давно ушёл. Или хорошо спрятался. Не расслабляться.
Подошли к зданию мостика, встали по бокам от входа. Пустоброд толкнул дверь стволом, заглянул. Внутри царил разгром. На полу бумажки, шкафы перевёрнуты. Всё вытоптано, загажено. И кровь. На стенах, на полу — ссохшаяся, бурая.
Прошли с Гарсией по коридору, двинулись наверх. Дверь кабинета Нейтана была приоткрыта, из щели тянуло сладковатым запахом разложения. Пустоброд знал этот запах и догадывался, что увидит. Но рисковать не стал — достал фонарик, посветил, ища проволоку растяжки. Он знал Койтов и знал их фокусы. Не найдя растяжки, взялся за ручку и плавно толкнул дверь от себя.
Кабинет Нейтана был загажен не меньше коридора. Стол повален, полки выдраны из стен с мясом. Зато хозяин на месте. От него и запашок.
Нейтан болтался в аккурат посреди комнаты, подвешенный на собственном ремне. Луч фонаря спугнул жирных мух, они заметались по кабинету, вылетели через разбитое окно. Зрелище, конечно, не для слабонервных. И надо же, даже не раздели. Даже обувь не сняли. Джеремайя послание оставил. Всякому, кто придёт.
Сзади раздались характерные звуки: Гарсие, похоже, стало нехорошо.
— Не здесь! — рявкнул Пустоброд. — На улицу иди!
Гарсия кивнул и выбежал. Пустоброд поморщился, продолжая осматривать помещение.
Нет, парня он не винил. Одно дело быть солдатом, и совсем другое — видеть, во что превращается в тёплом климате труп. Но слабину давать не время. Надо закончить дело. Ничего не упустить.
И он не упустил. Заметил, что на правой руке Нейтана не хватает нескольких пальцев. Пытали его, похоже, и со знанием дела. Интересно, что от него хотел Джеремайя? Или так просто, куражился, как с той кошкой?
Обшарив кабинет, он спустился в подвал, куда в своё время приволокли его. Тут тоже чисто, ни людей, ни вещей. Хотя люди здесь побывали — всюду бурые пятна, как в коридоре. Когда Пустоброд здесь сидел, их не было. Чистенько было, как у врача. Интересно, не Нейтана ли сюда притащили? Хотя как теперь поймёшь?
Закончив, он вышел, столкнувшись в коридоре с проблевавшимся Гарсией.
— Вы в порядке, сэр?
— На себя посмотри…
Они вышли. Вдохнули свежий воздух. Не сговариваясь, повернули обратно к площади — со своим участком всё равно уже закончили.
Валявшаяся на улице груда тряпья привлекла его внимание не сразу. Когда шёл к мостику — не заметил. И лишь когда повернул обратно, схватил краем глаза движение.
Показалось, не показалось? Не прерывая шага, Пустоброд ткнул в вонючие тряпки дулом, нащупав чьё-то костлявое тело. Тряпки ойкнули и зашевелились, пытаясь отползти. Пришлось рявкнуть:
— Стоять!
Тряпки замерли. Медленно поднялись. Повернулись.
Мужик. Грязный, вонючий, худой. Неопределённого возраста, роста и даже пола. Хотя нет, всё-таки мужик: на тощей шее чётко проступал острый, мелкий кадык.
— Не штреляйте, — забормотал бомж, вскинув руки. — Шэмми не виноват. Не штреляйте.
— В чём ты не виноват?
— Шэмми не жёг. Шэмми не убивал. Пожалуйшта, шэр.
Да он, похоже, полоумный. Пустоброд поморщился от запаха и махнул стволом в сторону площади:
— Пош-шёл!
Минут через двадцать начали стягиваться остальные. Дуэйн доложил — таможня пуста, сейф вскрыт, а больше ничего не обнаружилось. Чуть позже вернулась четвёрка с Хоупа. Ничего такого не видели: кости да пепелища. Тел, правда, не нашли, но тут зверьё постаралось да стервятники. А больше ничего не заметили, да и особо не прочёсывали: нет там никого, это ясно.
Потом подоспели и плохие новости. Ещё одна вернувшаяся двойка доложила, что тайник-таки нашли, или что-то на него похожее. Только вот кто-то его обчистил.
Тайник обнаружили в старом портовом пакгаузе — одном из нескольких, что стояли у дальнего причала. Снаружи — здание как здание: обугленная крыша, выбитые окна, ржавые ворота сорваны с петель. Внутри — пыль, мусор, рассыпанное зерно из прогрызенных крысами мешков. Обычная картина.
— Вон там, сэр.
У дальней стены — сдвинутый деревянный настил, замаскированный под пол. Поднятая бетонная плита с кольцом откинута набок. Под ней — яма, бетонный погреб. Футов десять на столько же, потолок низкий.
Пустоброд спустился. Винс с фонарём — следом.
Погреб был пуст. Совсем. Выгребли подчистую.
— Что здесь было?
— Не могу знать, сэр, — пожал плечами старший. — Что-то было.
«Что-то». Может, еда, может стволы. Поди теперь разбери.
— Других не нашли?
— Никак нет.
Плохо. Хреново даже. Оружие или нет, но этот тайничок мог явно пригодиться.
— Ищите, — процедил Пустоброд. — Всё тут переверните, чтобы в каждую щель! Уиттакер, Бронсон, Гонсалес — каждый берёт двоих и вперёд. Не найдёте — шкуру спущу. Бегом! А остальные…
А что — остальные? Пустоброд перевёл взгляд на Сэмми.
— Где подлодка? Покажешь?
— Подлодка? Шэмми не жнает…
— Корабль большой, железный, — начал терять терпение Пустоброд. — Как бочка, наполовину в воде. Ну?
Дурачок закивал: понял, мол. Махнул рукой, поманил. Пустоброд пошёл за ним, прихватив остальных.
Сэмми повёл на север, через заброшенные кварталы Краун-Пойнт. Тропа петляла между домиками, поросшими бурьяном лужайками и заваленными мусором переулками. На одной из стен виднелось старое граффити, изображающее ядерный гриб. Такие рисовали сразу после. Ещё до того, как поняли, что это — навсегда.
Сэмми шёл быстро, иногда оборачиваясь и ухмыляясь беззубым ртом. «Щюда, шэр, щюда, Шэмми покажет». Пустоброд держал автомат наготове. Винс и Дуэйн шли следом, озираясь. Гарсия прикрывал тыл.
Пригород кончился. Дорога вывела к бывшему пляжу. Песчаная полоса тянулась вдоль берега, усыпанная мусором: обломками досок, ржавыми бочками, выбеленными солнцем костями рыб. Кое-где торчали столбы — то ли фонарные, то ли ещё какие. Ржавые, покосившееся. Там же, рядом — почерневший остов чёртова колеса.
Чуть дальше в воду уходил длинный деревянный пирс — вернее, то, что от него осталось. Половина провалилась в море, доски торчали вкривь и вкось, сваи обросли ракушками. У основания ещё стояли две-три покосившихся хибары — бунгало, вспомнил Пустоброд причудливое название. До Войны в них жили, прямо над океаном. Теперь — пустые глазницы окон да провалившиеся крыши.
А вот ещё дальше, там, где пляж переходил в отмель, а отмель — в открытый океан, из воды торчало что-то невообразимо огромное.
Чёрный, ребристый, обросший ракушками и водорослями бок вздымался из мелководья, как спина доисторического зверя. Футов шестьсот в длину, если не больше. С одного конца — закруглённый нос, уходящий под воду. С другого — вертикальный руль, острый, как акулий плавник; под ним, в мутной зелени, угадывались края спаренных винтов, зачем-то заключённых в массивные кольца. Ближе к корме — рубка: приземистая, хищная, с остатками ограждений и скобами по борту вместо лестницы. К ней с берега вела насыпь из глины и щебня, заканчивающаяся переброшенным на корпус мостиком из железных листов.
Подводная лодка евразов. Ракетоносец. Впереди, от рубки до носа — откинутые крышки люков: тридцать штук в два ряда. Тридцать ракет, по десять боеголовок на каждой. Триста боеголовок, полвека назад спаливших Америку дотла! Возможно, именно эта «рыбка» врезала по Сан-Диего. Даже скорее всего — она.
— Мать твою, — выдохнул Винс. — Вот это махина!
Махина, да. Класс «Торнадо», один из людей отца рассказывал. Два реактора, корпус — в руку толщиной, живучесть исключительная. За ними охотились, конечно, да куда там: тихие были, заразы. Вот и эту упустили. Упустили… Дали сделать своё чёрное дело. «Mean bitch», «злая сука». Не зря её так прозвали. Чарли, тот морпех, потом от отца схлопотал. За то, что ребёнка плохим словам учит. Эх, Чарли… Где же ты теперь?
Рубку и люки накренившейся лодки кое-как обложили листами железа. От глаз? От дождя? Не понять. Похоже, Нейтан бросил затею на полпути — сам не знал, что делать с таким подарочком. Отбуксировал, поставил охрану, попытался законсервировать. Потом плюнул, рукой махнул. Что с ней, правда, делать?
Вокруг, на мелководье, намыло кучи ила и песка. С берега до насыпи тянулась кривая тропа из досок и плитняка. Пустоброд медленно опустил автомат. Повернулся вопросительно к Сэмми.
— Шэмми не ходил, — забубнил тот, прячась за спину Гарсии. — Шэмми боитша.
— Кто ходил? — тихо спросил Пустоброд. — Кто-то ведь явно ходил.
— Не жнаю, не видел. Приходили. Уходили. Шэмми не видел.
Дуэйн обошёл Пустоброда, приблизился к кромке воды. Присел, пощупал ил. Ещё зачем-то понюхал.
— Следы, сэр. Посвежее, чем доски. Но когда, сказать трудно. Вот тут, видите?
— Вижу, Дуэйн.
Койоты тут были? Сказать трудно. Из Харбора точно приходили, а вот Койоты — те такие места стороной обходят. Не любят они радиации, побаиваются — это тебе не баб за волосы таскать. Предпочитают на поверхности хозяйничать, где всё знакомо и понятно. А в лодке — что там брать, в той лодке? Оружия у них и так завались, а реактор и микросхемы к делу не приспособишь. Есть, конечно, в Пустоши энтузиасты, ну так они пусть и лезут. А Койоты потом, если что, данью их обложат.
Пустоброд посмотрел на рубку. На лесенку. На ведущую к насыпи тропу.
— Винс, счётчик.
— Сэр, вы что, туда полезете?
— А зачем мы сюда шли?
Винс покачал головой, но спорить не стал, полез в рюкзак. Протянул маленькую, перемотанную серой изолентой коробочку.
Пустоброд бережно взял её в руки. Утопил переключатель. На сером экранчике проступили цифры, раздалось тихое пощёлкивание. Нормальные цифры, рабочие. И трещит пока не так чтобы часто.
Драгоценность. Самая что ни на есть настоящая. Счётчиков Гейгера сейчас днём с огнём не сыщешь, а те, у кого они есть, не продадут ни за какие деньги. Счётчик — это сила, почти суперспособность. Можно соваться в гиблые места за добычей, не боясь схватить дозу. И тайники там оборудовать, потому как никто другой не сунется. У Пустоброда счётчик был, да сплыл — сломался ещё в Портленде, пришлось по памяти выходить. К счастью, папаша Бо Тиббетса предусмотрел и это. А уж кустарные батарейки раздобыть не так трудно. Если знаешь, конечно, где искать.
— Приказывать не буду. — Он пристально посмотрел на своих людей. — Кто хочет — за мной, кто остаётся — пусть прикрывает.
На берегу не остался никто. Даже Гарсия, ещё бледный после увиденного на мостике, шагнул вперёд. Пустоброд почувствовал короткий прилив гордости. Достойно он ребят воспитал. Достойно.
Дальше добирались насыпи, прыгая по доскам через чавкающую грязь. Винс провалился ботинком в ил, чертыхнулся. Дуэйн заржал, и тут же оступился, едва не рухнув в воду. Винс что-то съязвил, Дуэйн в долгу не остался. Гордость за достойное воспитание испарилась.
Вокруг воняло тухлыми водорослями и пахло разогретой ржавчиной. Счётчик потрескивал, но ровно и нечасто. Терпимо. Пока терпимо.
Вскарабкались, пыхтя, по насыпи, проваливаясь в плохо утрамбованный щебень. Корпус вблизи оказался ещё страшнее, чем издали. Чёрный металл, изъеденный солью и временем. Ракушки — гроздьями, как бородавки, кое-где — чёрные, засохшие корки водорослей, осыпающиеся под пальцами. А на рубке, среди ржавчины и потёков, проступают цифры — когда-то белые, теперь едва различимые под коростой:
«469».
И рядом — звезда. Красная. Пятиконечная. Выцветшая до розового, но узнаваемая. Ненавистный отцу символ. И Пустоброду тоже — ненавистный.
Сколько раз он слышал про эту звезду. Сколько раз видел её, в старых журналах, книжках и комиксах. Усатые парашютисты, заполонившие небо как саранча. Танки, самолёты, марширующие по городам и весям войска захватчиков. И бравые американские парни, куда ж без них. С квадратными челюстями, дающие отпор врагам и всегда — всегда! — в конце побеждающие.
Смешно? До Войны, наверное, было. А потом не до шуток стало, когда из таких вот плавучих хреновин ушли в небо первые ракеты.
Пустоброд оскалился, провёл пальцем по металлу. Краска просыпалась чешуйками, обнажив голую сталь, холодную даже на солнцепёке. Полвека в океане, а держится. На совесть строили. Умели.
Здесь, уже стоя повыше, он разглядел, что одна из шахт разворочена взрывом, затронувшим и левый борт, в котором зияла пробоина. Он ощутил прилив злорадства — похоже, одна из ракет рванула на старте.
По скобам полезли гуськом, скользя подошвами по влажному металлу. Пустоброд едва не сорвался, треснувшись голенью о железяку. Зашипел от боли, полез, прихрамывая, дальше. Перевалил через бортик, узрев перед собой откинутый люк. Оглянулся.
В лицо бил ветер: солёный, тёплый. Отсюда было видно всё: пирс, пляж, руины Краун-Пойнта. Красиво. Было когда-то. Хотя и сейчас неплохо. Всяко лучше, чем там.
Он с тоской перевёл взгляд на люк. Заглянул в тёмный зев.
Вниз вела винтовая лестница. Деревянные ступени, рассохшиеся в трещины, обвивали толстую трубу. Метра через четыре она упиралась в пол тесной железной клетушки: внутренностей рубки. По стенам — кабели в облезлой оплётке, ржавые вентили, деревянные, сгнившие откидные лавки. На скобах — цилиндры, вроде баллонов. Спереди, в толстых рамах, — два прямоугольных смотровых окна; одно выбито, внутрь намело песка.
А в полу темнело ещё одно пятно — второй открытый люк, уводящий дальше вниз. Оттуда тянуло затхлой сыростью и чем-то ещё, чему Пустоброд не сразу подобрал имя. Смертью? Наверное. Застарелой. Полувековой. Привычным запахом Пустоши с поправкой на обстоятельства. А так — принюхался уже давно.
Сэмми топтался внизу, ковыряя палочкой грязь. Пустоброд его окликнул, сказал оставаться на месте. Сэмми мелко закивал, высунул зачем-то язык. Дурачок. Что с него взять. Зато лезть никуда не надо.
— Спускаемся? — с наивной надеждой спросил Гарсия.
— Спускаемся, — отрезал Пустоброд.
Внизу оказался коридор. Узкий, низкий — Дуэйн задевал макушкой трубы. Впереди он заканчивался тяжёлой овальной дверью с железным колесом посередине. Справа и слева вниз вели лестницы, одна была почти полностью затоплена.
— Куда теперь? — шёпотом спросил Гарсия.
— Вперёд, — так же шёпотом ответил Пустоброд. Почему — он и сам не знал. Скрываться не от кого, но место давило.
Он подошёл к двери. Луч армейского фонаря — ещё одна драгоценность — выхватил надписи на переборке. Надпись была двойная — нормальными буквами, а следом — иероглифами. Отец когда-то заставлял учить кириллицу, но Пустоброд уже всё забыл. А уж китайский так и вообще никогда не знал. Пришлось напрягаться, вспоминать.
Це… Ен… Те… Центр?.. Длинно, непонятно. Дальше покороче: пе… О… Пост. Почта? Центр почты? Что за бредятина?
Он потянул дверь на себя. Раздался скрежет. Дверь подалась — немного, так, чтобы можно было зайти.
Пустоброд посветил фонарём.
Отсек был большим, не в пример коридору. Потолок в циферблатах и коробах, низкий, но стоять можно. Посередине — две толстые трубы уходят в потолок, одна поднята, другая опущена. По стенам — консоли, от пола до потолка. Тумблеры рядами, экраны мёртвые, стрелки на приборах застыли где попало. Кое-где на панелях виднелись подпалины. И дырки. От пуль?
Несколько кресел были намертво прикручены к полу, у одной из консолей сидел скелет. Пристёгнут ремнём, в черепе дырка, челюсть отвалилась. Китель почернел, истлел, нашивок не разобрать. Правая рука свисает, на полу, под ней — насквозь проржавевший пистолет.
У дальней переборки — ещё один скелет. На полу, на спине. Под черепом — тёмная корка, намертво въевшаяся в палубу. Рядом — такой же пистолет, короткий, с непривычной рукоятью.
Капитан, похоже. Или старший офицер, если с табельным.
Всё было покрыто серо-рыжим налётом — ржавая труха, соль, осыпавшаяся с труб окалина. По налёту шли следы. От двери — к дальней консоли, оттуда — к правому трапу, вниз. Пустоброд медленно обвёл фонарём пол. Присел на корточки.
Гильзы. Россыпь стреляных гильз у ног сидящего скелета. Отстреливался? Но зачем?
— Мать честная, — выдохнул Винс. — Это же… они тут так и…
— Так и, — отрезал Пустоброд. — Не первых видишь, не последних. Фонарь не роняй, убью. Другого нет.
Они вышли обратно. Спустились по той лестнице, что была не затоплена, оказавшись в длинном коридоре.
Дуэйн молчал, шарил лучом по стенам. Рядом оказалась ещё одна дверь.
Что-то похожее на столовую, или как она на морском, «камбуз»? Или камбуз — это кухня? А, впрочем, какая разница.
Он посветил по сторонам. Ровные ряды столов, привинченных к полу. Лавки — тоже привинчены. На стене, над раздаточным окном — рамка. Стекло вывалилось, бумага сгнила почти вся. Но по краям ещё виднелся красный фон и часть лица. И буквы — крупные, жирные. Пустоброд посветил, попытался прочесть. Ка… А… Пе… И… Капитан? Капиталисты? Наверное, второе. У красных даже под водой висела агитация. Даже здесь, в железном гробу. Чтобы не забывали, за что подыхают.
Скоты краснозадые. Сами не жили и другим не дали. Разровняли мир, уничтожили Америку. Его Америку, отца — Америку! И всё ради какого-то вонючего островка. Чтоб он им поперёк глоток встал!
— Пошли отсюда, — просипел Пустоброд. — Экскурсия закончена. Ищем оружие.
Oruzhie. Так, кажется, будет по-ихнему. Они прошлись по коридору, мимо кают с двухъярусными койками, мимо… Комнаты отдыха с разбитым телевизором и остатками ковролина? Кругом были надписи, но Пустоброд чуял, что это всё не то. Так и шли — вплоть до двери с жёлтым треугольником, где счётчик затрещал сильнее, а Дуэйн сказал, что туда не пойдёт, «нет, сэр». Реактор, там делать нечего. Но рядом — рядом что-то виднелось.
Пустоброд прищурился, забрал у Дуэйна фонарь — тот был поярче. Навёл. Прочитал.
Oruzheinaya. И ниже: 武器库.
— Заходим.
— Сэр, вы уверены? — Дуэйн испуганно косился на разошедшийся счётчик.
— Заходим, я сказал! В темпе!
Расчёт оправдался. Внутри стояли стойки с автоматами — ржавыми насквозь и бесполезными. Зато внизу, у стен, расположились ящики: зелёные, стальные, запечатанные. Винс ковырнул крышку ломом. Под ней оказалась вощёная бумага, а под бумагой — загустевшая от времени жёлтая смазка. И в ней, как мухи в янтаре — автоматы. Евразийские, угловатые. Пустоброд вытащил один, повертел в руке. Тяжёлый. Смазка загустела, воняет, но металл под ней — чистый, без единого пятнышка.
Бинго!
— Целёхонькие, — пробормотал Гарсия. — Даже не взял никто?
— А кто сюда полезет? — Пустоброд с любовью щёлкнул затвором. — Оружия Харбору хватало, а реакторов они до чёртиков боялись. Ты бы сам на их месте полез?
Винс хотел ещё что-то сказать, но Пустоброд перебил:
— Берём ящики и сносим к люку. И в темпе, парни, в темпе. Доза копится.
Два раза повторять не пришлось.
Ящики таскали вчетвером — тяжеленные, неподъёмные. Гарсия дважды споткнулся, выругался по-испански. Дуэйн молча пёр, стиснув зубы. Винс считал ящики вслух — то ли для порядка, то ли чтобы не думать. Пустоброд не мешал. Самому хотелось отвлечься.
— А экипаж? — пропыхтел на ходу Винс. — Почему стволы не забрали? И где они вообще?
Почему не забрали — это ясно. Если сейчас фонит, то тогда здесь был ад. Взрыв-то в шахте, но шарахнуло по трубам, системам. Реактор, похоже, не выдержал. Засбоил.
А вот куда делись — чёрт их знает. «Торнадо» ходили везде и били откуда прикажут. Эта, видать, где-то в Тихом отстрелялась — иначе как её к Сан-Диего прибило? Если убили капитана, если рванула ракета и потёк реактор, смысла оставаться не было. Тут хоть всплывай, хоть тони — один чёрт подыхать. И тогда…
— На шлюпках ушли. — Пустоброд, кряхтя, осторожно опустил стальной короб. — Всплыли, прошли, сколько можно, потом гроб этот бросили и — к берегу. Кому повезло — доплыл. А лодку океаном потаскало, да и выбросило тут.
Добычу сложили у трапа, под люком. Семь штук, один к одному. Наверх их поднять — отдельная история. Сейчас даже думать про это не хотелось.
— Ждите, — сказал Пустоброд. — Я на минуту.
Что-то его зацепило в увиденном на «почте», что — он сначала не понял. Лишь когда зашёл, сообразил. И то не сразу.
Гильзы. Стреляные, у того, кто сидел у пульта. Капитан не стрелял: гильз не видно. Но пистолет достал. Словно угрожал, словно приказывал.
А тот, что на пульте, не послушался. Выстрелил, убил командира. И потом ещё стрелял, и тоже по своим. Но зачем, если и так выполняешь приказ? Чего хотел капитан? Зачем достал оружие?
Пустоброд сел на корточки. Потрогал прикипевшие к полу гильзы. Задумался. Прикинул. И постепенно всё сложилось.
Капитан не хотел наносить удар. Может, время тянул, может, перепроверить хотел. А тот, на кресле ему не дал. Убил командира, от других отстреливался. Запустил ракеты: все, кроме одной. И пустил себе пулю в лоб. Потому что идти было некуда.
Пустоброд нахмурился. Встал. Посветил фонариком на останки командира. Что же это, чёрт возьми, получается?
Его всегда учили, что евразы — твари. Убийцы. Подонки. Комуняки. А они друг друга перебили, не желая последний приказ выполнять.
Твари не могут ослушаться. Ослушаться могут только люди. Обычные люди, как на забытых в каютах фотографиях: семьи, дети улыбаются. Не лучше Пустоброда. Не хуже. Такие же. Жить хотели, детишек нянчить.
Непонятно лишь, зачем ударили.
Надо их похоронить. По-человечески. Харбор-то не стал, лазили впопыхах, а тел не тронули. Ну ещё бы. Фонит, темно, евразы. Оглядели ужас — и наружу, подальше от излучения. Кому охота возиться? Вот и напридумывали про кучу мертвецов. Когда их тут всего двое.
Отец бы сказал: даже врагов надо уважать. Особенно врагов. Не ради них — ради себя. Сегодня над могилами глумишься, а завтра зверем одичалым станешь. Нет уж, сэр. Не на его посту.
Он хотел уже уйти, распорядиться, но тут луч фонаря упал на приборную доску. Не там, где раньше смотрел, а чуть в стороне от кресла со скелетом.
Пара консолей были сняты. Аккуратно отвинчены и вынуты. Не разбиты, не прострелены — сняты. Так что только пучки проводов остались.
Странность. Загадка. Пустоброд нахмурился, но додумать не успел, потому что услышал… голоса. Тихие, приглушённые.
Детские!
Пустоброд замер. Вскинул автомат. Прислушался.
Нет, не показалось. Голоса. Много. И взрослый — ровный, спокойный, объясняющий. Женщина! Слова неразборчивы, но интонация такая, будто урок ведёт.
Он сделал шаг. Ещё один. Скатился по незатопленной лестнице, осмотрелся, чувствуя, как на затылке встают дыбом волосы.
Фонарь выхватил пустой коридор — трубы, кабели, конденсат. Никого. Но голоса всё ближе. За переборкой — той, что слева. В мёртвой, матушку её, столовой!
Пустоброд влетел в проём. Вскинул автомат, повёл стволом — влево, вправо, вдоль лавок. Пусто. Те же столы, тот же сгнивший плакат на стене. Ни души.
А голоса — здесь. Вокруг. Будто стоишь в толпе, и тебя не замечают. Шарканье ног — много, с дюжину. Девчоночий шёпот. Мальчишеское хихиканье. И женский голос. Мягкий, учительский:
«…последняя подводная лодка Евразийского Союза, обнаруженная у побережья. Судьба экипажа остаётся неизвестной. Обратите внимание на сохранившиеся элементы интерьера…»
— Кто здесь?! — рявкнул Пустоброд.
Ему не ответили. Голоса двигались мимо, словно сквозь него проходили. Он метнулся вправо, ткнул стволом в угол — пусто. Качнулся влево, задел бедром стол, выругался. Обернулся, чуть не споткнувшись о лавку. А голос невозмутимо продолжал:
«…после обмена ядерными ударами Континентальные Федеративные Штаты прекратили своё существование…»
Странный акцент. Вроде английский, но неуловимо другой. Ударения не те. Говор. Всё другое.
— Стоять! Стоять, говорю!
На миг — показалось? — в луче фонаря что-то мелькнуло. Женский силуэт? Детская макушка? Тени, контуры, чёрт разберёт. Прошло сквозь него, дохнуло чем-то чистым, незнакомым — и пропало. Пустоброд едва сдержался, чтобы не пальнуть.
В висках заныло — разом, тяжело, будто клещами сжало. По пальцам побежали мурашки, кончики онемели, автомат вдруг стал далёким, чужим. И звук — звук не тот. Тесная коробка столовой отзывалась коротким, сдавленным эхом. А голоса гудели, как в большом зале, под высоким потолком. Будто стен не было. Будто он стоял в широком светлом… чём?
«…переходим к следующему экспонату. Генерал Эрик Морган, также известный как Эрик Кросс или Пустоброд…»
Тут уже нервы не выдержали. Пустоброд отшатнулся, выронил фонарь. Тот грохнул о металл, покатился, замигал. Голоса смолкли. Упала тишина.
Где-то капало. Он не сразу услышал. Пустоброд вытер лоб, перекрестился неуклюже. Подобрал трясущимися руками фонарь. Посветил.
Пусто. Пусто, конечно. А как иначе?
И нахлынула вдруг досада. Жгучая, лютая. От того, как нелепо всё. Глупо. Никчёмно.
Ползает, как жук-навозник, собирает в кучу умершее. Молится на драный флаг и намалёванные от руки вывески. А сам должен что-то понять — и не понимает.
Не понимает!
Пустоброд утёр пот. Ощерился. Показал темноте неприличный жест. Словно его мог кто-то увидеть.
Нет уж, ребята, шалите. Его страна — не экспонат. И он не экспонат. Он есть, здесь и сейчас. Это вы — призраки и глюки!
Он схватил со стола ржавый поднос и со всех сил зашвырнул им в стену. Громыхнуло, отскочило, покатилось. На душе стало полегче.
Он вылетел из столовой, подбежал к поджидающим у люка парням. Винс сидел на ящиках, Дуэйн курил.
Пустоброд махнул рукой.
— Наверх. Живо.
— А ящики?
— Верёвку давай.
Верёвку привязали к первому ящику, Дуэйн с Гарсией полезли наверх. Тянули, упираясь ногами в скобы. Пустоброд и Винс подпирали снизу, матерясь вполголоса. Ящик шёл туго, бился о стенки шахты, скрежетал по металлу. Грохот стоял — на весь залив, наверное.
Первый. Второй. Третий. На четвёртом у Гарсии сорвалась нога, он повис на одной руке, чудом удержавшись. Ящик качнулся, верёвка заскрипела. Дуэйн рявкнул что-то, перехватил. Вытянули.
Пятый. Шестой. Седьмой. Винс захрипел, привалился к переборке.
— Сэр, я больше не могу.
— Можешь. Лезь.
Вылезали по одному. Пустоброд последним — оглянулся ещё раз в темноту лестницы, посветил. Пусто. Тихо. Только капает.
Щурясь от солнца, он выбрался на рубку. Ветер ударил в лицо — живой, влажный, привычно-солёный. Дуэйн и Гарсия сидели рядом с ящиками, тяжело дыша. Винс скрутил самокрутку трясущимися руками.
Пустоброд глянул в люк, пытаясь себя перебороть. Но понял, что вниз больше не полезет.
Прости, капитан, не выйдет тебя похоронить. Оставайся на посту. И спасибо, что пытался спасти эту никчёмную планетку.
Он посмотрел вниз, на берег. На доски, уложенные поверх ила.
— Где Сэмми?
Дуэйн поднял голову, огляделся.
— Тут был. Внизу стоял, ковырялся.
— Сэмми! — позвал Пустоброд. — Эй, Сэмми!
Чайки. Плеск волн. Потрескивание ржавого металла.
— Сэмми!
Ничего. Пляж пуст. Доски на месте, следы на месте. А Сэмми — нет. Будто растворился в солёном воздухе.
— Ищите, — процедил Пустоброд.
Искали полчаса. Прочесали берег, заглянули за каждый камень, каждую сваю. Ничего. Ни следов, ни тряпья, ни крови. Был человек — и нет человека. Исчез.
Винс докурил. Сплюнул. Протянул мрачно:
— Ну и что это значит?
Пустоброд не ответил. Думал. Вскрытый кем-то тайник. Чертовщина в столовке. Сэмми. Снятые консоли.
Он не мог это объяснить. Не мог связать. Но под ложечкой заныло: нехорошо и настойчиво. Так ныло всегда, когда на горизонте сгущались тучи. А объяснения — объяснения приходили потом.
— Уходим, — глухо приказал он. — Сегодня же. Сейчас.
Он снял с пояса рацию. Вызвал Уитакера.
— Собираемся на площади. И людей пересчитай.
Люди были на месте. Пустоброд опросил всех, внимательно. Любые детали, любая, самая мелкая мелочь. Никто ничего не видел. И Сэмми тоже как сквозь землю провалился.
— Под бассейнами смотрели?
Смотрели. Качественно. Прошлись под землёй цепочкой бывших служебных коридоров. Заглянули во все щели, выломали пару дверей. Тайников больше не было. И следов не было. А если дальше искать, то на это времени прорва уйдёт. В принципе, можно. Только вот не хотел Пустоброд задерживаться.
Про увиденное на подлодке он говорить не стал. Он и сам уже в это не особо верил. Глюки, обычные глюки. Спёртый воздух, испарения, темнота. Радиация, опять же, пусть и невысокая. По мозгам всё равно бьёт, кто бы что ни говорил.
Построились на площади. Провели ещё раз перекличку. Все живы, все на месте. Ну и ладушки.
Четвёрка фургонов, поскрипывая, тронулась в обратный путь. Дозорные ускакали вперёд, изредка докладывая по скрипучей рации. В одном из фургонов был оборудован штаб, даже радист имелся — крутил сосредоточенно колёсико радиостанции. Ничего, если не считать изредка прорывавшихся в эфир мексиканских песен. Никто на экспедицию не покушался и не следил.
Пустоброд лёг было спать, да не спалось. В голове крутилась призрачная экскурсия, хоть и зарёкся он про неё думать. «Генерал Эрик Морган». Ну глупость же, ну. Он вздыхал, ворочался, даже соломы себе под голову подложил, чтобы помягче. И от досады зубами скрипел. Что в Харбор ехал — не спалось, что теперь на обратной дороге не спится.
С этим надо что-то делать. Доконает его оседлая жизнь, вот и жира на брюхе прибавилось. Вернётся — займётся спортом. Отжимания, бег, холодная вода по утрам: в общем, всё, чем сам придумал рекрутов мучить. А то сегодня бессонница, а завтра от ожирения загнётся. Смешно, конечно, в Пустоши — и от ожирения.
Ночью привала не делали, решили не задерживаться. Ну, как решили — Пустоброд и решил. Миновали руины сожжённого Койотами Индиан-Спрингс, проехали Хамул. Остатки деревушки, дюжина уцелевших лачуг, жалась к бывшему казино. Въезд на подземную парковку забаррикадирован остовами машин, в выбитых окнах светятся огоньки. Их быстро затушили, но Пустоброд заметил. Похоже, Джеремайя убил не всех. И слава богу.
Дальше была Дульсура. Себе на уме ребята, устроились уютненько на бывшей погранзаставе у Браун-Филда. Там тебе и аэродром, и даже пожарная станция. Хорошее, в общем место, только вот на все предложения отказом отвечают. Не хотят в Штаты входить, но это пока. Возьмёт он их, не мытьём, так катаньем. Потреро тоже не сразу столицей стал.
Так и шли, по Девяносто четвёртой — не спеша, но и не задерживаясь. Дозорные вернулись, цокали себе рядом с фургонами. Дома, уже почти дома. Подвело чутьё.
Но оно не подвело.
На подъезде к Потреро он соскочил с фургона по нужде. Завернул за валун, отошёл подальше. Дело житейское, но торопиться тоже не надо. Закончив, присел и расшнуровал ботинок, чтобы вытряхнуть натирающий ногу камешек. Фургоны уже ушли вперёд, ярдов на триста. Пустоброд разогнулся и принялся догонять.
Врезали сразу, с нескольких сторон. Автоматы, дробовики. Пули прошивали борта, ржали, вздыбливаясь несчастные кони. Пустоброд упал в пыль, пополз за камень. Выхватил кольт: автомат остался в фургоне.
Пальба продолжалась. Головная пара лошадей рухнула, перекрывая дорогу. Кто-то из караванщиков свалился с козел, пополз, подгребая руками пыль. Вздрогнул от попавшей в спину пули, уткнулся в песок. В пяти минутах от дома!
Из фургонов посыпались люди — кто с оружием, кто без. Винс — он видел — нырнул под колёса, отстреливался короткими. Дуэйн залёг за мёртвой лошадью.
А с хребтов, с обеих сторон, по ним били. Не вслепую — прицельно, на поражение. В воздухе просвистело, фургон Винса взлетел на воздух. Перевернулся, рухнул тяжело, разбрасывая колёса. Задымился.
Сначала Пустоброд хотел вызвать подкрепление. Рация была в ближнем фургоне, можно попробовать, не сейчас, так когда утихнет. Но тут он увидел стрелков.
Они мелькнули на миг — перебегали от камня к камню. Оливковая, континентальная форма.
Свои!
Пустоброд взбеленился. Выцелил одного, пальнул. Промазал.
В ответ полетели пули. Он залёг за валуном, рявкнул:
— Парни, ко мне!
Парни услышали. Встрепенулись. Их осталось человек пять, включая Гарсию и Уитакера. И их расстреливали сейчас, как в тире. Как мишени — расстреливали. Грамотно.
Четверо. Трое. Гарсия держался до последнего, умудрившись, уже раненым, шарахнуть по холму из подствольника. Судя по крикам, попал. А потом попали в него.
Твою, в бога, в душу! Это что же такое делается, а?!
Пустоброд заревел. Выскочил из-за валуна, уже ничего не соображая. Но стрелял прицельно, хорошо стрелял. Две фигурки на холме всплеснули руками и рухнули, красиво катясь по склону. Потом в плечо ткнуло, дёрнуло назад. И бок чем-то тоже ошпарило.
Пустоброд вздрогнул, осел. Упёрся левой рукой в асфальт, поднял кольт и опустил, увидев спешащего на выручку Рамона.
— Рамон…
Он недоговорил. Ботинок врезал по револьверу, отшвыривая его к обочине. В грудь упёрлось дуло автомата.
— Ты что делаешь, Рамон?..
Кто-то подошёл. Опустился на корточки. Пустоброд бешено водил глазами, пытаясь сфокусироваться.
— Надо было соглашаться, сеньор Кросс. — Губы Карлоса Сальдивара скривились в усмешке. — Дону Леандро не отказывают. Картелю тоже.
— Я… Я тебя убью. — Пустоброд перевёл взгляд. — Рамон…
— Рамон теперь работает на меня, — сказал, подходя, Гас. — И вся ваша армия — тоже. Ну, не вся, конечно. Кое-кого пришлось списать.
— Ах вы, паскуды… — Пустоброд яростно шептал, чувствуя, как из него толчками уходит кровь. — Меня… подальше… А сами… Страну… Продали…
— Да бросьте, сеньор, — поморщился Монтойя. — Ну какая страна, о чём вы? Страна — это вы. А теперь — я. И Карлос. Картель бы всё равно взял своё. А вы договариваться не хотели.
— Иуда, — выдохнул Пустоброд в лицо Рамону. — Сколько тебе… заплатили?
— Не так уж и много, — хихикнул Карлос. — Просто Рамон — разумный человек. И Америку, кстати, ой как не любит.
— Вы уж простите, что так вышло, — Гас поднялся, отряхнулся спокойно. — Бизнес, ничего личного. Кончай его, Рамон.
— Нет уж, — прошипел мстительно Карлос. — Пусть сам сдохнет. Медленно. Он меня выгнал, одного, в Пустошь. А я говорил, что вернусь, гринго.
— Ну зачем это? — раздражённо пробормотал Гас. — Впрочем, если тебе это так важно…
Карлос всем видом давал понять, что да — важно. Гас вздохнул.
— Хорошо. Оставим его здесь. Пошли, Рамон. Надо собрать оружие.
Пустоброд дёрнулся было им вслед. Потом откинулся назад, выдохнул. В голове приятно звенело, тело словно растворялось в пространстве. Отмучился. Жаль, конечно, что так. Но отмучился.
Он закрыл глаза, проваливаясь в темноту. «Генерал Эрик Морган».
И всё-таки это был глюк.