Глава 13 — По капле
Голоса. Голоса? Они звучали повсюду, мужские и женские. Подлодка. Он снова был там, в тёмной фонящей столовой с драным плакатом. Вокруг капало. Грудь сдавило. И становилось всё теснее. Словно в ад попал.
В ад… А может, и правда в ад? За Дейла Калхуна, за сожжённых на мосту Койотов. За кучу других грешков, помельче и побудничнее. Что если ад — это подлодка? И он отныне обречён скитаться там вечно?
Что тогда?
Он не верил в ад. И в бога не верил. Но если бог есть? И судит, как раньше, невзирая на смягчающие, в виде разнесённой в хлам цивилизации, обстоятельства?
От этой мысли стало жутко. Страшно стало, до икоты. Он попытался пошевелить рукой, но не смог, словно обмотали его плёнкой или коконом. И становилось всё теснее, и кто-то говорил, говорил, не затыкаясь.
«Генерал Эрик Морган, также известный как…»
Кто?
Он не помнил имени. Не сразу вспомнил. А когда вспомнил, рассмеялся: утробно, булькающе, хрипло. Какой, к чёрту, бог? Какая подлодка? И если он в аду, то почему один? Толпы тут должны быть, мегаполисы, небоскрёбы. Ещё до войны душами забитые, а уж после…
Не Христос он, чтоб все грехи на себя брать. Отказывается. Так и передайте наверх, слышите? Так и запишите в своих книгах. И если его — в ад, то и всех остальных тоже. Иначе он не согласен. И вердикт этот не признаёт.
Напрягаясь изо всех сил, он вдохнул — тяжко, со всхлипом. Плёнка исчезла. Подлодка растворилась. Сквозь ресницы забрезжил мутный свет. А в бок — в бок вгрызлась боль.
Свет. Ровный, чуть дрожащий. За мутноватым стеклом. Керосинка? Она, родимая.
Потолок над ним низкий, словно в нише лежит. Не доски — брезент, внахлёст поверх жести, проконопачен по швам тряпьём. На проволочном крюке покачивается лампа. Тень ходит по брезенту — туда-сюда.
Пахнет травами. Густо, смолисто. Полынь, мята и ещё — горькое, незнакомое. И всё же очень знакомое.
Агнес?
Он повернул голову — и мир поплыл. Стены — не стены. Камни сверху замазаны глиной, местами она отвалилась, виден щебень. Напротив — полка до самого потолка: ряды банок, склянок, пучков. На бумажках — крупный, угловатый почерк. Знакомый почерк. Старухин.
Пол земляной, укрыт циновкой. Лежанка из скрипучих досок. Под головой подушка из тряпья, на табурете — миска и тряпка. От тряпки сладковато пахнет полынью.
Агнес… Но Агнес же умерла.
Он попытался сглотнуть. Поморщился. Во рту было сухо, как в пустыне.
Пустоброд потянулся к миске — и охнул. Плечо прострелила боль, такая, что перед глазами заискрилось. Правая рука слушалась плохо.
В углу кто-то шевельнулся, скрипнула лавка. Пустоброд вскинулся.
— Лежите.
Женщина. В полумраке он не сразу её узнал.
Мария. Мать Лили.
Она подошла, помогла приподняться. Поднесла к губам кружку — другую, не ту, что в миске. Он глотнул — жадно, чуть не захлёбываясь. Вода потекла за ворот рубахи. Чужой рубахи, грубой, в масляных пятнах.
— Медленно, — сказала Мария. — Иначе вырвет.
Он кивнул. Глотнул ещё. Лёг обратно — осторожно, морщась.
Тело слушалось плохо. Но слушалось, как и рука. Ноги тоже чувствуются. Пустоброд попробовал пошевелить пальцами.
— Где я? — Он едва смог разлепить губы.
Мария убрала кружку. Посмотрела — прямо, без улыбки.
— На Дамбе. Где же ещё.
Конечно, на Дамбе. А всё равно — будто под рёбра пнули.
— Сколько?
— Одиннадцать дней.
Одиннадцать.
Гас. Карлос. Рамон. Одиннадцать дней им точно хватило, чтобы закончить начатое.
— Меня искали? Меня могут искать.
Мария покачала головой. Улыбнулась.
— Вы теперь под нашей защитой. Не бойтесь.
Пустоброд закрыл глаза. Когда открыл — Марии уже не было. Только мешковина у входа чуть колыхалась.
Он проспал. И этот день, и весь следующий. Подлодка больше не снилась. Ничего не снилось.
Когда не спал, он пытался думать. Оценивать. Планировать не пытался, тут бы разобраться с тем, что есть.
Что у него есть? Немного. Жизнь есть. Ноющий бок. Чужая одежда, да слушающиеся, вроде, руки и ноги.
А чего не было — так это оружия.
Ни кольта. Ни ножа. Ни лазерника. Даже ботинок — и тех не увидел. Босиком, значит, босиком. Понятненько.
Он попытался сесть — резко, рывком. Плечо вспыхнуло, бок отозвался. Перед глазами поплыли жёлтые круги. Он сполз обратно на подушку, тяжело дыша.
Так. Не торопиться. Поменьше делать, побольше думать.
Хотя о чём думать? Страны у него нет. Армии, гарнизонов тоже. И нет больше штаба. Печати с орлом и звёздами. Коня — и того небось Гас забрал.
Всё забрал, паскуда. Всё. Даже Рамона.
И теперь через Штаты на север пойдёт наркота. Как и раньше, через Энсенаду. В тех самых закрытых контейнерах, что возили по всей Америке «федералы». Один из столпов процветания Харбора. А Нейтан просто не задавал вопросов.
Дону Леандро не отказывают. Дон Леандро своего добился. Пустоброд отказался? Он нашёл других, посговорчивее. Гаса нашёл, через Карлоса. И оказалось, что у них гораздо больше общего, чем у Пустоброда с Рамоном. «Америка». «Департамент шерифа». Генерал, мать его, Эрик Морган. Прохлопавший заговорщиков у себя под носом.
Мелисса пришла вечером, вместе с Флинтом и Марией. Флинт встал в дверях, оттопыривая большими пальцами ремень. Словно сторожил, словно Пустоброд сбежать куда-то мог. Смешно.
Мария ничего не сказала, лишь хлопотала вокруг, опустив глаза. Дала выпить горького. Взбила подушку, поменяла одеяло.
— Как Лили? — тихо спросил Пустоброд. — Джеймс?
— Всё хорошо, не беспокойтесь. Я, пожалуй, пойду?
Последнее она сказала Мелиссе. Так кивнула, посторонилась. И Флинт посторонился, дав Марии выйти.
— Вас оставить? — спросил он.
— Пожалуйста, — кивнула рыжая.
— Не надо, — просипел Пустоброд.
Но Флинт, конечно, не послушал — ушёл.
— Ну давай. — Пустоброд поднялся на локтях, лёг кое-как повыше. — Пляши на костях. Ты же этого хотела?
Мелисса грустно усмехнулась. Присела на старый деревянный табурет.
— Чего я хотела? Чтобы тебя подстрелили? Ты правда решил, что мне от этого легче?
— Ещё бы не легче. Вас со дня на день присоединить собирались. Может, и сейчас собираются, не знаю. Но теперь у них других дел хватает. А я бы точно за вас взялся.
Мелисса пожала плечами.
— Хорошо. Взялся бы — и взялся. Лучше скажи, как себя чувствуешь. Эрик.
— Прекрасно чувствую, — огрызнулся Пустоброд. — Давно так хорошо не было. Съездил в Харбор, облучился, затем схлопотал пулю и лишился всего. Всё, что строил — всё к чертям. А твой день как прошёл?
— Сначала плохо, потом лучше, — очень тихо ответила рыжая. — Когда узнала, что ты на поправку идёшь.
Она изменилась. Повзрослела, что ли. Раньше была огнём: вспыхивала, чуть что, отношения выясняла. А сейчас — как вода журчала. Ручеёк. Спокойно, неторопливо. И спорить с ней не хотелось. Несмотря на всю злость и досаду.
— Как вы меня нашли? — перевёл тему Пустоброд. — Откуда узнали?
— Ты все равно не поверишь.
— Так, а вот это уже интересно. Выкладывай.
— Когда всё случилось, мы ни сном, ни духом. А потом к нам пришёл… человек.
— Что за человек? — Он почувствовал, как холодеет.
— Бомж. Грязный, тощий, в тряпье. Несёт так, что глаза режет. И шепелявый — рот откроет, а там половины зубов нет.
Пустоброд замер.
— Сэмми?
Предчувствие не подвело: Мелисса кивнула.
— Сказал, за валуном на шоссе человек лежит. «Живой, но ненадолго. Забирайте». Сэмми, говорит, видел. Сэмми знает. Так про себя и говорил чудно. Но самое странное знаешь, что? Он не просто так пришёл. Он ко мне пришёл. Так и сказал: «К Мелиссе проводите». Будто знал меня. Понимаешь?
— И вы ему поверили?
— Сначала нет. Флинт вообще гнать хотел — решил, что попрошайка. Я попросила накормить сперва. А он есть не стал. Сказал: «Сэмми потом. Сэмми ждать не может».
— И ушёл?
— Ушёл.
— В какую сторону?
— На запад, по тропе. Я проводила до ворот. И всё. Как и не было.
— Не нагоняли?
— Нагоняли. Потом. Флинт пошёл, Терри с собой прихватил. Два дня прочёсывали тропу, до Дульсуры и обратно. Ничего. Ни костра, ни следов. Как сквозь землю провалился.
— Мелисса.
— Да.
— Если придёт ещё раз — не гоните. И не отпускайте. Накормить, напоить, а сами бегом за мной.
— За тобой, Эрик? Ты сейчас до двери не дойдёшь.
Он усмехнулся. Криво.
— Дойду. Дайте срок.
Мелисса не ответила. Поднялась, оправила платье. У мешковины задержалась, обернулась.
— Спи. Завтра поговорим.
Пустоброд остался в полумраке, с керосинкой над головой. И долго не мог уснуть — всё думал и прислушивался к звукам на улице.
Получается, «Шэмми» его спас. Но как? Плёлся за караваном, пока не увидел перестрелку? Допустим. С трудом, но допустим. Но откуда он знал, к кому идти за помощью? Про Мелиссу — откуда знал?
В этой истории не сходилось ничего. Вот просто — ни-че-го. В конце концов Пустоброд устал думать. Физически устал. Тело ныло, веки стали слипаться.
Он провалился в сон — приятный, тягучий. И последнее, что подумал — про платье Мелиссы.
Красивое платье.
Чистое.
Выстиранное.
Не просто так надетое. Ой, не просто.
***
Он провалялся в койке ещё несколько дней. Мог бы встать раньше, но не хотел: лежал, прислушивался к лаю собак и визгу детей, игравших неподалёку.
На самом деле он не знал, что делать дальше. Страны больше нет. Будущего — тоже. Дамба в опасности, надо уходить. Но в том-то и штука, что уходить некуда. После той, новой жизни, не знал Пустоброд, куда дальше идти. Да и не мог. Словно пуповиной к этой земле прирос.
И всё же он решился. Потому что, если подумать, единственный это вариант. Оставаться на Дамбе — безумие. Идти войной на Гаса — ещё безумнее. Можно, конечно, не высовываться, но Гас — он ведь рано или поздно придёт. Поэтому уходить. Хоть на восток, хоть на север, хоть к чёрту на рога. Собрать одежду, оружие — и вперёд. И быстро, без слёз и прощаний. Как ушёл тогда. Только в этот раз никакой Бо его не остановит.
Он встал пошатываясь. Поискал взглядом одежду. Ничего. Только в углу стоял сундук.
Сундук. Пустоброд подошёл к нему, опустился, а точнее рухнул на пол. Откинул крышку. Чутьё не подвело, его одежда была там, постиранная и заштопанная. Плащ. Штаны. Ботинки.
И даже револьвер. Родной Кольт «Анаконда» сорок пятого калибра. Почему не забрали? Побрезговали? Вряд ли, конечно, что побрезговали. Скорее, не нужен он ни Гасу, ни Рамону. Патроны специфические, найти можно, но непросто. Пустоброд знал — где, они — вряд ли. Барабан на шесть патронов, перезаряжать надо уметь. Стрелять — тоже учиться придётся. Пустоброд с детства учился, отец и учил. И хоть револьвер, в отличие от лазерника, не завещал, Пустоброд всё равно забрал, когда уходил. Плевать он хотел на Джеремайю. Тот один чёрт бы продал или выкинул.
Руки тряслись, в голове помутнело. Но Пустоброд не сдавался, продолжая упорно собираться. Натянул кое-как штаны, накинул плащ, пристегнул кобуру. Часы отцовские надел: хорошо, Рамон не позарился. Фляги нет, плохо — рюкзак остался в фургоне. Лазерник тоже там. Ну и чёрт с ним.
Пустошь учит: надо уметь отпускать. Пришло, ушло — не цепляйся, иначе пропадёшь. Это и вещей касается, и людей, и даже собственной шкуры. Сегодня ты здоров и жизнерадостен, а завтра, нахватавшись «зивертов», блюешь кровью и ждёшь не дождёшься старухи с косой, что от мучений избавит. Поэтому — не держись. Не вспоминай. И не смотри назад. Спасибо, как говорится, этому дому…
— Уходишь?
От неожиданности он пошатнулся и чуть не рухнул на пол, едва успев упереться рукой в утрамбованную землю. Он оглянулся, встал, всё так же пошатываясь. Мелисса стояла в проходе, скрестив на груди руки и чуть склонив голову на бок. И смотрела — не грустно, не осуждая. Задумчиво.
— Ухожу.
Врать он не стал. Зачем, собственно? Ничего такого он не делает, никому и ничем не обязан. В одном могли упрекнуть — спасли, мол, а ты…
Но упрёков не последовало. Вместо этого Мелисса подошла и аккуратно поправила криво сидевший плащ.
— У тебя рубашка выпросталась.
Пустоброд заправил рубаху в штаны, стараясь не дышать. В Пустоши пахнут невкусно, что женщины, что мужчины. Болезнью пахнут. Бедой. Немытым телом. А Мелисса благоухала чем-то травяным, и от этого ещё больше кружилась голова, и лезло в неё всякое непотребное.
Мелисса критически его осмотрела, смахнула с плеча пылинку. Кивнула.
— Вот теперь нормально.
— Я ведь всё равно уйду, — тихо, но упрямо процедил Пустоброд.
Мелисса пожала плечами.
— Знаю. Тебя никто не держит. Как по мне, ты пока не в форме. Но дело твоё. Можем собрать еды. Бесплатно. Можем подбросить. Тебе куда?
— Никуда. Неважно. Бывайте.
Он шагнул к двери, проклиная всё на свете. Себя — за упрямство. Мелиссу — за то, что не вовремя свалилась на голову. Или вовремя? Это как посмотреть. Чутьё подсказывало, что не просто так она здесь оказалась. Хотя какое ему, к дьяволу, дело?
— Постой.
Пустоброд замер в проёме, уже откинув мешковину. Вечер. А он думал, что день.
— Я же сказал: уйду всё равно.
— А я сказала, что не держу, — спокойно ответила девушка. — Просто хотела проводить. Позволишь?
— Валяй.
Прозвучало грубо, но Мелисса не обиделась. Подошла, взяла под локоть, чтобы поддержать. Вроде невысокая, а держит крепко. Прямо даже опереться слегка можно.
Но гордость не позволила опираться. Пустоброд отдёрнул руку, процедил:
— Я сам.
Мелисса спорить не стала — просто тихо пошла рядом. Приятный запах всё так же дразнил. Но Пустоброд держался.
Он бросил на девчонку быстрый взгляд, вновь удивившись произошедшей метаморфозе. Спросил, нехотя, уже жалея:
— Ты какая-то другая.
— Угу.
Она даже не посмотрела, глядела себе под ноги. Пустоброд поморщился. Потёр бок. Остановился.
— Что случилось? — тихо спросил он. — Я имею в виду, с тобой.
— Ничего, — так же тихо ответила рыжая. — Хотя, наверное, ты имеешь в виду Агнес.
— Агнес?
— Агнес многому научила. Пока жива была.
— Это чему же?
— Терпению. Принятию. По капле надо, по чуть-чуть. Словами не объяснить.
Он хотел ответить. Да не успел. Сделав шаг, Мелисса крепко поцеловала его в небритую щёку.
Пустоброд отступил. Вытер щёку ладонью. Нахмурился.
— Ты чего?
— Не уходи. Останься на пару дней, — с тревогой сказала рыжая. — Не пойми неправильно, но… Тебе же плохо. Куда ты так пойдёшь?
— Что ты привязалась? — рявкнул Пустоброд. — Чего прицепилась? Не пара мы, не семья. Никогда ей не будем. Я тогда тебя спас потому, что иначе не мог. И забудь уже это. Проехали!
Он специально это делал. Холодно, с расчётом. Ради неё, между прочим, тоже. Надо поставить перед расставанием точку. И он говорил, продолжая бить в самое больное.
— Ты думаешь, я бы тебя пожалел? Дамбу вашу — пожалел бы? Чёрта с два. Если бы Гас меня не продал, быть вам сейчас под нами. А дружкам твоим у Монтойи на ранчо за три цента вкалывать. И бога благодарить, что не грохнули. За всякие милые шалости вроде комитета.
Мелисса молча выслушала тираду. Её глаза заблестели.
— А тебе не кажется, что всё это не случайно? — только и сказала она.
— Что — не случайно?
Рыжая помолчала. Приобняла себя за плечи.
— Жизнь твоя. Судьба. Я тебя тогда, у Бо, псом обозвала. А сейчас думаю — нет, не пёс ты. Койот. Не рейдер, а самый обычный, пустынный. Всю жизнь один. Никому не веришь. И не веришь, что по-другому может быть. Потому всё так и складывается. Потому построить ничего и не можешь. Всё у тебя рассыпается, рушится. Потому что не умеешь. Не хочешь. Людям поверить — не хочешь.
— Людям? — ощерился Пустоброд. — Это каким? Гасу Монтойе?
— Мне. Марии. Джеймсу. Дамбе. Не все кругом подонки, Эрик. А ты, если принять это не можешь — чем лучше?
Пустоброд открыл рот. Да так и захлопнул. Махнул рукой, отвернулся, и зашагал по тропе — верх по склону.
Он не поворачивался, нет, сэр. В груди и так всё кипело.
Койот: обычный, пустынный, четвероногий. Он — койот. Ну и что же?
Поверить? Дура ты набитая. Поверить… Рамону Пустоброд верил. Людям своим — тем, что в Потреро остались. И чем кончилось? Чем?
Он фыркнул, от злости даже быстрее зашагав. В Пустоши верить — себя не уважать. И не беречь. Поелику скушают за милую душу, только хруст стоять будет. Люди — не койоты. Люди страшнее койотов. Страшнее болячек, страшнее мутантов, которых никто никогда не видел, но все знают, что они есть. Люди спалили мир боеголовками, а потом кинулись убивать и резать. Клерки, строители, школьные учителя… Ещё не одичавшие, ещё вполне себе вменяемые. Творили такое, что не снилось никакому животному.
Был один случай. Давно, на руинах Альбукерке в Нью-Мексико. Сейчас там никого, тогда ещё жили. Банда старшеклассников под руководством тренера, одни из первых рейдеров. Тогда и слова-то такого не знали. Уже после узнали.
До отца дошли слухи: жуткие, отчаянные. Он потемнел лицом, приказал собирать экспедицию. Его с собой отец не взял. И когда вернулся, лишь отмалчивался. Уже много лет спустя рассказал — такое, что кровь в жилах… Рассказал, что творится с людьми, которые забывают, что они люди. И заранее выписывают себе индульгенцию, чтобы выжить, а потом… Потом остаётся только пристрелить их, как бешеных собак, да перевешать на столбах, в назидание остальным. Правда, Альбукерке это не спасло. И Койотов не спасло. Но до того, что творилось в Альбукерке даже Джеремайя не докатился.
Он сплюнул в пыль. Остановился, чтобы перевести дыхание. Койот пустынный? Ну и прекрасно. По крайней мере, не жертва, что сидит и ждёт покорно участи. Кольт с собой, в карманах завалялось немного мелочи. Не пропадёт. Не сгинет. Бывало и похуже.
Усталость. Навалилась — свинцовая, тяжёлая. Но нельзя сдаваться, нельзя оставаться здесь. Он уйдёт, прямо сейчас. Исчезнет, пересидит. Дамбу, Джеремайю, новые, теперь уже не его, нарко-Штаты. Залечь на дно, пока жар не спадёт. А там его забудут. Кому он, правда, сдался?
Поднявшись ещё немного, он с удивлением остановился. Вокруг, на плато стояли дома и домики. Часть построены заново, часть явно перенесены снизу. Людей, правда, не видно. Интересно, куда подевались?
Пустоброд осмотрелся повнимательнее. Пару домов он узнал, их как раз тогда разбирали, когда он на коне гарцевал. На коне… Дур-рак. А Гас в это время плёл заговор, за его спиной сговариваясь с Рамоном. Впрочем, чёрт с ним, с Гасом. Зачем они переносят дома наверх?
И тут до него дошло, зачем. Прямо вот озарило. Пустоброд выматерился. Плюнул ещё раз.
Идиоты. Ну форменные же идиоты!
И главное, вокруг — ни души, только собака побрёхивает. Уже не Гэрин ли пёс? Да, видать, его. Ну точно его, вон и хибара, а заборчик теперь чисто символический. Впрочем, это ничего не меняет. Один хрен — слабоумные.
Давно он так не злился, как сейчас. Что ж ты будешь делать — сначала Бо, теперь эти… И тянуло одновременно — вперёд и назад. Ну не его это проблема, не его!
И всё же он повернул.
Спустился, задыхаясь, по тропинке, прислушиваясь к колотящемуся сердцу. Сейчас он найдёт рыжую. Скажет ей пару ласковых. Дура. Как есть — дура. Это ж надо было такое удумать!
Мелиссы как назло нигде не было. И вообще никого не было. Лишь стрекочут цикады да журчит в грязном русле мутноватый ручеёк. Вымерли они все, что ли? Куда подевались?
Чутьё подсказало идти к луже. Он и пошёл, старательно обходя грязюку. Шёл — и ругался. Матерился, сжимая кулаки. Он скажет своё — и уйдёт к чертям. Пусть дальше выгребают сами.
Вдали послышались голоса. Точнее голос — кто-то говорил. Пустоброд понял, что не ошибся. Прибавил ходу. И вылетел прямо на собрание.
Да, собрание, по-другому и не скажешь. Сидят на брёвнах, у большого костра. Толкуют о чём-то. Точнее, не они толкуют. Они слушают. А толкует какой-то мужик в замызганном рабочем комбинезоне.
Пустоброд остановился. Прислушался. Он не боялся, что его увидят. В спустившихся сумерках видно было плохо.
— …шток целый, — говорил мужик. — Резьба держит. Я вчера наверх лазил, проверял. Если крутить — пойдёт. Створка опустится, сядет на ложе. Если не повело, конечно. А по виду — не повело. Сухо там.
— А штырь? — спросил кто-то.
— Штырь — да. Вбили на совесть. Через маховик в шток, насквозь. Сидит намертво, заржавел. Но вынимать — снаружи, из маховика. Шток не повредить — это главное. День-два, если с толком.
В круге зашелестели голоса. Спокойно — не спорили, уточняли.
— Сколько воды-то наберётся?
— К осени — не знаю. К весне будет. Родники бьют, ручьи идут. Чаша большая, дно держит. Будет вода. Главное, дома успеть перенести. Но мы вроде успеваем.
Пустоброд заиграл желваками.
«Штырь». «К весне будет».
— Со вторника начинаем, — сказал мужик. — Сменами, по двое. И с домами продолжаем, на левый склон, по списку.
В ответ: гомон, согласный.
Пустоброд смотрел на это, и в груди у него горело.
Они что, серьёзно?
Серьёзно. По лицам же видно.
— Спасибо, Диего.
Мелисса поднялась с бревна, улыбнулась. Повернулась к остальным.
— Хотела добавить, что по инструментам всё закрыли. Деньги собрали, всё, что надо, купили. Трос из Кампо — обещают к понедельнику, Хуан съездит и заберёт. Отчёт тоже будет в понедельник, Иветт повесит на доске объявлений. Спасибо, Иветт, я знаю, что это нелегко.
Иветт? Это та, что устроила тогда у лужи скандал? Ну точно — сидит, кивает важно. Карга старая.
— Иветт, если что — Терри вызвался помочь, — продолжала Мелисса. — Считать и писать он пока не умеет, но может подсобить по хозяйству. Спасибо, Терри. Ты нас всех очень выручаешь.
А вон и этот, водовоз чумазый. Привстал аж, лыбу давит. Благостно-то как. Благостно, ёлы-палы!
— Вопросы? — Рыжая улыбнулась, обвела народ взглядом. Тут-то Пустоброд и вмешался. Тут-то и вышел.
— Есть один. — Он шагнул вперёд, в свет от костра. — Если позволите.
Рыжая замешкалась, народ принялся оборачиваться. Загомонил.
Пустоброда шатнуло, ноги ослабели, лоб взмок. Кончился адреналин. Но сдаваться он не собирался.
— Скажите, мисс, что вы планируете делать во-он с ними? — Он указал пальцем на восточный склон, где светилась электрическими огоньками ферма Бо. — И если уж на то пошло, что планируете делать с Континентальными Штатами, ныне захваченными наркокартелем и могущими наложить лапу на ваше хозяйство?
— Припёрся, — буркнул кто-то. — Президент недоделанный.
— Генерал, — поправил Пустоброд. — Если уж мы о титулах.
— Чего тебе надо? — поднялся с места Флинт. — Подлечили — так и вали. Никто не держит.
— Мне что надо? — Пустоброд усмехнулся. — Это что вам надо, я спрашиваю? Дамбу хотите наполнить? Зачем? Вас, идиотов, не трогали, только потому что вы на хрен никому не нужны. Были.
Народ нехорошо загудел. Терри вскочил. Флинт набычился.
— Вы бы, сэр, за языком следили. Сами же тогда сказали. Когда драку здесь устроили.
— А ты что, шерифом заделался? — Пустоброда несло, отчасти от слабости. — Давно ли в рейдерах ходил? А, сэр?
Флинт побледнел. Шагнул к Пустоброду, которого от вечности отделял сейчас один хороший удар.
— Я тебе говорю — вали.
Но тут в дело вмешалась Мелисса.
— Флинт, не надо. — Она шагнула между ними, предостерегающе подняв руку. — Человек нездоров. Ему нужно лечь.
— Мне? Лечь? — расхохотался Пустоброд, хотя ноги уже правда не держали. — Это вас всех скоро положат. Если не уймётесь.
В боку вдруг засаднило — резко, тянуще. Он провёл по рубахе ладонью, поднёс к глазам, поморгал.
Кровь. Липкая, густая. Похоже, шов разошёлся.
— Чёрт. — Он удивлённо посмотрел на Мелиссу. — Какого чёрта, ребята?
Он хотел что-то добавить, но вышло неразборчиво. А потом коленки подогнулись, и Пустоброд принялся заваливаться на песок.
***
Он пришёл в себя на знакомой лежанке. Снаружи дул тёплый ветерок, мешковина чуть колыхалась. Орали кошки — громко, противно, словно гвоздём по стеклу. Но сейчас это не бесило. Сил не было беситься.
Вспомнив вчерашнее, Пустоброд замычал и попытался встать. Не вышло: сердце заколотилось, он рухнул обратно как подкошенный и хрипло задышал, закатив глаза. Кажется, он ненадолго вырубился, придя в себя от влажных прикосновений.
Встревоженная Мария обтирала его лоб влажной тряпкой. Рядом стояла Лили. И Джеймс. И Мелисса.
— Как ты? — спросила рыжая.
— Лучше всех. Когда выписываюсь?
— Вы с ума сошли? — Мария промокнула тряпку в тазике, глянула — серьёзно, озабоченно. — Зачем вы пытались уйти? Вы же могли умереть.
— На кой чёрт я вам сдался? — хрипло закашлялся Пустоброд. — Я враг. Меня гнать надо, а не лечить.
— Вы, прежде всего, — человек, — строго заметила Мария. — И мой пациент. И я запрещаю без моего ведома куда бы то ни было уходить, понятно?
Пустоброд заперхал — до того комично это прозвучало. Но Марии было не до смеха, и он заткнулся.
— Ну хоть ты им скажи, — обратился он к Джеймсу. — Меня могут искать. Чтобы добить. Придут сюда, узнают про ваш план с задвижкой. И понесётся.
Лили подошла к нему, тихо погладила по голове. Пустоброд опешил, глянул растерянно. Девчонка сконфузилась, улыбнулась и выбежала на улицу.
— Ты не злись на неё, — сказал бывший капитан. — Очень, понимаешь, к тебе привязалась. Скучала.
Он вздохнул, сложил руки на толстом животе.
— Тут, видишь, какое дело — мы про задвижку вместе решили. Так что как я им скажу? Если и сам не против был?
— Да что ж вы за остолопы, — жалобно протянул Пустоброд. — На черта вам это сдалось? Водой торговать? Так не дадут же.
— Водой торговать не будем, — твёрдо сказала Мелисса. — Она всем принадлежит. Не нам.
В этот раз платья не было. Вместо него был джинсовый комбинезон, как у Диего. Рыжие волосы стянуты в пучок, лицо — строгое, сосредоточенное. Боевое.
— То есть раздадите всё? — Пустоброд не верил своим ушам. — Вот так возьмёте — и раздадите?
— Всё не раздадим, — покачала головой Мелисса. — А излишки — почему нет? Мы хотим разбить поля, отвести воду на полив. Руки рабочие есть, да и люди приходят. Иные бегут. Вот батраки ваши, к примеру.
Не выдержала-таки. Уязвила. Но Пустоброд реагировать не стал, не до того.
— То есть излишки всё же раздадите?
— Посчитаем, посмотрим. — Мелисса пожала плечами. — Кто сможет, будет немного платить, чтобы покрыть наши расходы. А у кого денег нет — тому бесплатно.
— Ну вы даёте, мисс. — Несмотря на слабость, Пустоброд злорадно ухмыльнулся. — Да любой скажет, что денег нет. А потом вёдрами брать будет, чтобы продавать на ближайшем перекрёстке. Больным продавать, нищим, калекам — втридорога. Вы что, не знаете, какие в Пустоши люди?
— Знаем, — сухо сказала Мелисса. — И будем с этим бороться в меру сил. А ты что предлагаешь? Самим стать такими? Драть втридорога со всех без разбору?
— Я хотел сказать…
Рыжая перебила:
— Ты сказал ровно то, что думал. То, о чём такие, как ты, мечтают. Всё продавать, всех подмять, заставить. Все вы одинаковые. И думаете одинаково.
От неожиданной отповеди Пустоброд опешил. Перевёл взгляд на Марию, словно помощи искал.
Не дождался.
— Мы, пожалуй, пойдём. — Дёрнув мужа за рукав, Мария потащила его за дверь. — Вы тут пока поговорите, да?
«Поговорите». Хорош разговор…
— Ты вчера пришёл, устроил скандал, — чеканила Мелисса. — Оскорбил, обозвал Флинта — за что? Никаких караванов он не грабил, наоборот — сам был караванщиком. А рейдеры у него брата убили. Так что тебе очень повезло, что он сдержался.
— Да плевать мне на твоего Флинта, — рявкнул Пустоброд. — И на посёлок ваш плевать, живите, как хотите. Когда вас придут убивать, — а они придут, — я буду далеко. И криков ваших не услышу. И никто не услышит, особенно те, кому ты водичку раздаривать планируешь!
— А это не ваше дело, мистер Кросс, — холодно ответила Мелисса. — Подлечитесь и можете уходить на все четыре стороны. Но я хочу вас предупредить: люди дальнейших выходок не потерпят. Так что держите себя в руках, если не хотите отправиться в карцер или просто получить по морде.
От злости и досады Пустоброда перекосило.
— Идиотка. Неужели не понимаешь, что нельзя в Пустоши по-другому? Что здесь добреньких не прощают, что их здесь жрут с потрохами? И потом, ты думаешь, Гас простит эту выходку? Будет стоять и смотреть, как вы переманиваете людей, как подрываете рынок? Они придут, понимаешь? Придут. И те же, кому ты хочешь помогать, вас первыми и заложат!
На «идиотку» Мелисса не отреагировала. Лишь вздохнула и немного сникла. Устала, понял Пустоброд. Да так, что еле на ногах держится.
— Слушай, извини…
Но девчонка упрямо мотнула головой.
— Пусть я идиотка. Пусть ничего не понимаю в жизни. Только я тебе одно скажу, Эрик. Даже если нет больше в Пустоши людей, даже если кругом одни уроды, мы так жить не хотим и не будем. Нельзя так жить, понимаешь? Вот ты попробовал, и чем закончилось?
Упрёк достиг цели. Пустоброд вскинулся.
— Меня предали, ясно? Если бы не Гас…
— То был бы другой Гас, вот и всё. Такой, как Монтойя, всегда найдётся. Если условия создать.
— Я отстраивал страну…
— А зачем?
Пустоброд опешил.
— В смысле — зачем? Чтобы жить по-человечески. Чтобы как всё раньше, до Войны этой проклятой.
— До Войны… — эхом отозвалась Мелисса. — До Войны много чего было. Одним — всё, другим ничего. Одни в Бункерах спаслись, а другие сгорели.
— Это ты на что намекаешь? На отца моего? — Пустоброд разозлился. — Может, на меня? Может, лучше, чтобы и я сгорел?
— Прости. Я не подумала. — Мелисса провела ладонью по лбу, опустилась на табурет. — Конечно, ты не виноват. И отец твой тоже. Но только вот… Агнес много чего перед смертью вспоминала. А потом батраки твои с ранчо сбежали. Порассказывали, и прямо один в один. Безработица, банки. Долги. Всё, как тогда. И Гас твой — такой же, как те. Ты страну создавал, а принадлежала она — кому?
— Народу. — Пустоброд снова закашлялся. — Континентальных Федеративных Штатов!
Мелисса грустно улыбнулась.
— Народу? А народ — это кто? Батраки или Монтойя с Карлосом? Пока ты Америку строил, они всё скупили. И предали тебя, скинули. Потому что ты по их правилам играть не хотел.
— Говоришь как красные. Один в один.
— Красный, зелёный — какая разница? Рэй бы обиделся. А я, с тех пор как здесь очутилась, знаешь, что, поняла? Не во флагах дело. Не в гимнах. Главное в том, кому страна принадлежит. Твоя Америка принадлежит Гасу. А Дамба принадлежит всем.
— А когда моя Америка придёт за Дамбой, тогда что?
— Будем сражаться, — спокойно ответила Мелисса. — Благо есть, чем. Вы были в Харборе, мы тоже. И нашли кое-что, спасибо Джеймсу.
Так вот кто вскрыл тайник! Что ж, одной тайной меньше.
— А подлодку вы видели? — Он вперился в Мелиссу тяжёлым взглядом. — Класс «Торнадо», триста боеголовок. Это красные твои сделали. Это из-за них мы сейчас в дерьме по уши. Ты говоришь — какая разница? А в том и разница, что они напали первыми. На нас напали, понимаешь? На страну, которую Рэй с моим отцом защищали. И у них всё так, как у тебя было. Как ни крути — было! Всё общее, всё поровну. И нас они ненавидели, люто. И боялись. Свободы боялись, нашего образа жизни. Того, что один может быть богаче другого. Что у нас Президент, а не генсек, свинцовым задом к стулу приросший. Много чего они боялись, и знали, что мы победим. Иначе не развязали бы Войну из-за поганого островка.
Он говорил — и узнавал слова отца. «Образ жизни». Что-то старое, забытое. С футболом, то бишь «соккером» и ледяной бутылкой «Колы», которую он пил-то раз в жизни и на всю жизнь запомнил.
— Я не знаю, что было тогда, — спокойно ответила Мелисса. — Я знаю, что есть сейчас. А ещё… Мне почему-то кажется, что Агнес была права. Что Война с красными и твои батраки — это всё одно целое, как цепочка. Сегодня ты, завтра гасы, а послезавтра Три дня. Так может, не только в острове дело?
— Убирайся, — еле сдерживаясь, процедил Пустоброд. — И не смей сюда больше соваться, ясно? Я подлечусь и уйду, займёт пару дней. Денег у меня нет, буду должен. Но верну — и за постой, и за лечение. Можешь не волноваться.
— Я не волнуюсь, — покачала головой Мелисса. — Уверена, что ты человек чести. Хочешь уходить — иди, мы не держим. Только если желаешь расплатиться, то лучше отработай. Это моё условие.
— Хорошая попытка, но нет. Придётся взять деньгами.
— А я не приму, — сказала вдруг Мелисса. — Дамба — не примет. Не все деньгами меряется, мистер Кросс. Потому что если деньгами и выгодой — надо было бросить вас на Девяносто четвёртой, на растерзание стервятникам. Разве не так?
— Тогда я просто уйду.
— Уходи, — пожала плечами Мелисса. — Только до конца дней будешь знать, что сбежал, не заплатив.
— Думаешь, меня это остановит?
— Да мне, если честно, всё равно. — Мелисса поднялась с табурета и заново перехватила волосы резинкой. — Своим присутствием ты здесь никого не осчастливишь. Просто Дамба маленькая, и грех сейчас разбрасываться любой помощью. Но повторяю — придётся держать себя в руках. Больше я тебя защищать не стану.
Она ушла, оставив последнее слово за собой. Пустоброд отвернулся к стене, а потом, не выдержав, врезал по ней кулаком.