Глава 14 — На задворках истории
Больше Мелисса не приходила. Не сказать, что Пустоброд расстроился — девчонка изрядно действовала на нервы. И всё же, наверное, где-то в душе ждал. Не столько продолжения разговора, сколько возможности высказать в лицо всё накопившееся.
Заступаться она не будет… Это ещё посмотрим, за кого и перед кем придётся заступаться. Он не пацан, не сопляк какой-нибудь. И за слова свои отвечает. Идиоты они, как ни крути. Идиоты. Во главе со своей рыжей предводительницей.
Он понял, что идёт на поправку именно потому, что мысли о Мелиссе не отпускали. Раньше он проваливался в сон без каких-либо усилий. Сейчас ворочался, думая и изредка бормоча сквозь сжатые зубы. Отработать… Денег она, видите ли, не возьмёт. Сначала он собирался их послать. Вот просто встать — и уйти. Но нехорошо, не по совести. И не в репутации тут дело, вовсе нет. Знал он, понимал прекрасно, что никто никому не расскажет. Тут в другом дело. В чести профессиональной. Он всегда платил по счетам, не раньше, так позже. Потому что нельзя иначе. Ну нельзя! Один раз себе простишь — и всё, и покатишься по наклонной. А в Пустоши скатываться нельзя. Очень быстро переходит… в свободное падение.
А лечение в Пустоши стоит дорого. Всегда стоило. И ничего удивительного тут нет. Во-первых, лекарей толковых не так много. Это повезло ещё, что Мария у Агнес нахваталась, а так бы сидеть Дамбе без помощи, даже зуб больной выдрать некому. Во-вторых, лежачего надо кормить. Обслуживать. Защищать. Лежачий больной — обуза, на которую уходят ценные ресурсы. А уж какой обузой был для Дамбы Пустоброд, даже думать не хотелось. Он бы себя лечить не стал. Подлатал бы немного — и выгнал. Даже не выгнал бы, а передал в руки Штатов. Чтобы не связываться. Чтобы не навлекать.
Штатов… Язык не поворачивался так их называть. При мысли о том, что сейчас творится в его стране, Пустоброд застонал и снова врезал по глиняной стенке. Страшно было — наверное, так. Но не перед Гасом. От бессилия. Сделал его Монтойя. Прожевал и выплюнул. Интересно, давно ли задумал? Наверное, давно. Где-то после Текате, когда денежки потекли в карман, а Пустоброд всё больше забирал власть. И потом, когда случился комитет, а Пустоброд не поддержал и пригрозил. Или чуть после, когда отказался от затеи с Карлосом. Вот тогда, наверное, Монтойя и решился. И примерно тогда же слёг с загадочной болезнью Рамон. Может, конечно, и правда болел. А может — думал, получив выгодное, от которого не смог отказаться, предложение.
Так он и валялся в койке, то ругаясь, то молча, то проваливаясь в сон. Мария приходила регулярно — спрашивала, проверяла, поила какими-то отварами. Лили тоже нет-нет, да заглядывала. Помогала маме с важным видом. Позвякивала склянками, улыбалась. Пустоброд вообще понял, что в Марии ошибался. Поначалу, ещё в Харборе, подумал, что у них с Джеймсом типичный брак по расчёту. Мало ли таких в Пустоши, что смазливую мордашку меняют на безбедную жизнь за стеной. Но сейчас видел — нет, ошибся. И Джеймса она не бросила, и дочурку любила. И молилась всё так же — тихонечко, в углу. Когда думала, что Пустоброд спит.
Вот и в тот вечер он не спал. Лежал, отвернувшись к стене, слушая тихое шептание. Что-то про бога, про Иисуса. «О, благодать, спасён тобой…»
— Мария?
Шёпот прервался. Скрипнула лавка, зазвенели торопливо склянки.
— Мария, послушай…
— Что?
Она ответила не раздражённо, скорее, испуганно. Словно за чем-то неприглядным её застукали. Как Пустоброда в отрочестве — с затёртым до дыр «Хастлером», который отец нашёл под матрасом.
— Надо поговорить. Можно?
Он чувствовал, что идёт сейчас по незнакомой территории. Не умел Пустоброд разговаривать — так вот, по душам. Никудышный он психолог. Не прокачан навык.
Мария не ответила. Он повернулся, глянул. Та отвела глаза.
— Я хотел спросить… — Он выругался про себя. Как пацан, ей-богу. — В общем, чем тут у вас заняться можно?
— А ты что, решил остаться?
Ему показалось, что она обрадовалась. Пришлось разочаровать:
— На время. Вы помогли мне, я — вам. Место у вас, прямо скажем, странное, всё не пойми как устроено. Не хочу в лужу сесть… В прямом и переносном смысле.
Мария задумалась. Машинально поправила склянку на полке.
— Не знаю, с чего начать. Тут и правда немного… непривычно.
— Ну попробуй.
— Ладно. Решает у нас совет. Совет — это все, кто хочет прийти. Не выбранные, никого специально не назначали. Кто пришёл — тот и совет. Голосуют по делам — сколько на что потратить, чем заняться. На ответственные места назначают людей. Ну как назначают — по жребию, на полгода. И зарплату платят. Из общих денег. Казначей тоже по жребию. Сейчас вот Иветт.
— По жребию?
Мария кивнула.
— Да. Я сама сначала не понимала, думала, Мелиссу выберем и всё. А та сказала, что так нельзя. Что когда выбирают, то люди начнут делиться на тех, кто делает и тех, кто управляет. Говорит, это Рэй их научил. А жребий — он как будто перемешивает, не даёт расслоиться. Понимаешь?
— А тебя тоже по жребию?
— Меня — нет. — Мария улыбнулась. — Я же никем не управляю. И потом, врач же не может всё время меняться. Я работаю, мне платят. Не хватает — на совете так и говорю. Пока хватало.
— Ловко. И что, все прямо вот так сразу согласились?
— Да нет, конечно, — пожала плечами Мария. — Никто поначалу Мелиссу не слушал. Она ходила, уговаривала. Что нельзя, мол, так жить. Потом придумала лужу углублять.
— Лужу? Углублять?
— Ага. Раньше ведь как было — кто первый придёт, тому чистая вода и достаётся, а остальным — муть со дна поднимать. Дрались, скандалили. А она знаешь, до чего додумалась? Пришла однажды вечером и стала в луже копаться. Глубже её делать, чтобы меньше воды уходило. Стояла и копала, по колено в грязи. Потом я к ней пришла. Джеймс. Потом Флинт с Терри — все копают. Земли накидали — целый холм, запачкались все по уши. Зато воды больше стало — за ночь набирается. Хватает всем. Только Мелисса на этом не остановилась. Она всех собрала и сказала: раз воды теперь больше, то давайте очередь нормальную сделаем. Каждому поровну, чтобы хватало. И каждый раз с других начинать, чтобы каждый чистой водички набрать мог. Ну ей сразу: а кто следить за этим будет? А она говорит — как кто? Вы и будете. Жребий кинем, раз в неделю меняем. Первому выпало Гэри. Он отнекиваться стал, ругался даже. Но договор есть договор. И ты знаешь, как-то… пошло. Понравилось ему, за порядком следить. И другим тоже понравилось, что свой за ними приглядывает. Ругались, конечно, куда без этого. Я и сама не верила, что так можно. Но когда Гэри через неделю поменяли, все уже привыкли. И никто особо не спорил. Ну а дальше стали везде так делать. Даже как-то само собой получилось. Мелисса говорит, потому и работает, что свои же решают. А если просто кого-то выбрать, он так к месту и прирастёт. Или не он, или следующий. Но прирастёт обязательно. Как гарь на сковородке. Сколько ни чисти, налипает.
— И что, никто не спорил? Что за сказка?
— Да какая сказка, — отмахнулась Мария. — Хватало проблем. Рауль вот, к примеру. Сыр продавать по старым ценам хотел. А что делать, козы-то его. Сидит на этом сыре, с караванщиками торгует, мимо нас. Несправедливо. Флинт злился, силой решить хотел. Мелисса не дала. Сказала: нельзя силой. По-другому надо.
— Интересно, — подобрался Пустоброд. — Как же она этот вопрос решила?
— А очень просто, — Мария улыбнулась. — Водой он пользуется? Пользуется. Животных кто ему лечит, осматривает? Мы с Агнес. Ну, совет ему и насчитал. Плати, мол, сыром, или сам воду ищи. Тот сначала скандалить стал, ругаться. Но ведь если подумать, то всё по справедливости. Он уйти грозился, в Кампо, ему сказали — скатертью дорога. Коз и без тебя найдём кому разводить. Так что он подумал и согласился. Сейчас работает как все — сыр отдаёт, жалованье получает. И всё нужное тоже получает, за это Дамба платит.
— Не может быть. — Пустоброд покачал головой. — Не верю. Вы всё у него отобрали, а он и рад?
— Во-первых, никто ничего не отбирал, — обиделась Мария. — Ему же предложили за деньги, как раньше. А во-вторых — чего ему расстраиваться? Раньше, когда каждый себе, он ночей не спал. Если что с козами, или засуха, или караван не придёт — всё, пиши пропало. Никто не поможет. А сейчас — другое дело. Голодать не будет. Так что это как посмотреть. С одной стороны — можно сказать, что раньше его, а теперь не его. А с другой стороны — что изменилось-то? Работает как раньше, зарабатывает примерно столько же. Никто не суётся, не диктует. Сделает больше — получит больше, излишек караванщикам продадут. Просто раньше он деньгами распоряжался, а теперь Дамба. Иветт. А потом, после Иветт, ещё кто-то. Может, я, может, Гэри, а может, и сам Рауль. И он это знает, потому и не жалуется. Ну, жалуется, конечно, но не сильно.
— А если деньги не ему достанутся? Излишек? Зачем ему работать?
— Может быть, и не достанутся, — согласилась Мария. — Может быть, потом добавят, если стараться будет. У нас не разбогатеешь. Никто не разбогатеет. У меня жалованье ненамного больше его. Это, я понимаю, кому-то не подойдёт. Кто хочет — уходит. У нас Перес ушёл, в Кампо. Сказал — мне тесно. Не поднимешься. Дурачок. Куда в Пустоши подниматься? Куда расти? А вот упасть можно больно. Я после Харбора поняла.
— И никто не схитрит? Не утаит, не продаст налево?
— А куда он денется? Все друг друга знают. Караванщики приезжают на склад, не к нему лично. Захочет обмануть — поймают. Один попробовал — Сомса, охотник. Он тут полгода был. Часть шкур не сдавал, продавал тайком. Флинт поймал. Совет постановил — выгнать.
— Жёстко.
— А что с ним делать? Если оставить — другие так же начнут. Дамба маленькая, нечестных не выдержит. И потом, так же лучше. Это поначалу кажется, что отбирают. А у нас теперь школа есть для детишек, бесплатная. Маленькая, правда, там только читать и писать учат. Но в Харборе бы сказали: город построил, или Нэйтан. А тут мы. И это тебе странно, я знаю. Мне самой было странно. Только люди здесь правда изменились. Наверное, потому, что от них что-то зависит.
Она задумалась. Откинула со лба прядку.
— Если честно, Рауль долго недоволен был. Считал, что ему больше положено. На совете скандалил, грозился ферму спалить и уйти. А Мелисса говорит — давайте я попробую. И отвела его — в школу. Утром. Показала, как детки сыр на завтрак едят. Мордашки лоснятся, хохочут. Его сыр, понимаешь? Проняло нашего Рауля, успокоился. А Мелисса стоит, улыбается. Хитрая.
Пустоброд не понимал. Точнее, понимал, но умом, абстрактно. Не может такого быть, чтобы фермер своё ранчо отдал. Зачем ему работать? Зачем стараться? Тут одно из двух: либо он идиот, либо Мария чего-то недоговаривает. Надо разобраться самому. Хватит валяться на перинах.
— Мне нужна работа. Должок отдать. Вашей Дамбе.
Он закряхтел, привстал на локтях, но Мария ему не дала — подскочила, уложила обратно.
— Даже не думай. Не сейчас. Минимум неделя постельного режима, а там посмотрим.
— Но мне…
— Успеется, — отрезала Мария. — Здесь я врач и я решаю. Это понятно?
Пустоброд с уважением на неё глянул. Лицо твёрдое, губы сжаты. Изменилась она. Сильно. Словно почву под ногами обрела.
— Понятно, мэм. — Он откинулся обратно. — Как скажете, мэм. Командуйте. Мэм.
***
Несмотря на протесты и уговоры, Мария выписала его через десять дней. Напоила последний раз горьким, пощупала зачем-то лоб.
— Здоров? Трудоспособен?
Мария сарказма не поняла, кивнула серьёзно.
— Я выйду, а ты пока переоденься.
Оделся Пустоброд быстро: знал уже, где и что искать. Вышел, щурясь от утреннего света. Вежливо козырнул.
— Спасибо за всё, доктор. Я на столе плату оставил. Немного, но от чистого сердца.
Мария вспыхнула, убежала внутрь. Вернулась, неся в руках серебряный доллар — последний, что у Пустоброда остался.
— Забери. Сию же минуту.
— Не могу, — отступил на шаг Пустоброд. — Это в счёт долга, лекарств и прочего. Не хочешь брать себе — положи в общую кассу. Или как она у вас называется.
Мария замешкалась. Так и стояла с монетой в руках, не зная, куда её девать. Пустоброд это заметил, воспользовался моментом, чтобы ускользнуть. Куда идти — он не знал. Куда-нибудь. Выведет дорога.
Он шёл по узким улочкам, мимо остатков заборов и полуразобранных хибар, мимо огородиков, верстаков, бельевых верёвок и покосившихся сарайчиков. Шёл — и понял вдруг, что изменилось. Не заборы, нет, хотя это тоже, конечно, заметно. Другое изменилось.
Люди.
Раньше их не было видно. У лужи, разве что, да у туда они нехотя ползли. В посёлке их не было, вот что. На улицах. Каждый, набрав воды, юркал обратно, за родной забор. И носа наружу без нужды не казал. А теперь и люди ходят, и даже дети бегают.
Вот бабы у общего кострища, толкут что-то в ступе. Мужик со скобелем строгает бревно. Двое пацанов гонят по тропе козу, перебрасываясь ругательствами на спанглише. Девчонка идёт куда-то — с книжкой и стареньким рюкзаком. С книжкой! В Пустоши! В маленьком, богом забытом поселении, где ещё вчера за воду дрались!
Это у них, в бывших Штатах, школа была. И то платная, и не каждый себе позволить мог. А эта коза-дереза идёт, задрав к солнцу покрытый веснушками нос. И жизни радуется. И не платит за неё никто. Потому что к кого на Дамбе есть деньги на школу? Тут не до жиру, не то, что у него, в несостоявшейся Америке.
При воспоминании о Штатах настроение резко испортилось. Но беда не приходит одна. Девчонка скрылась за поворотом, а из-за него, прямо на Пустоброда вырулил Флинт.
— А… — Губы шерифа искривились в ухмылке. — Доброе утро. Сэр.
С ним был ещё какой-то парень. Они остановились, пристально изучая гостя. Тот, не желая уступать, тоже вперился в них взглядом.
— Я смотрю, вам лучше, генерал? — ехидно поинтересовался Флинт.
Парень тоже ухмыльнулся. Что, мол, съел?
Пустоброда обдало жаром. Ах, вы, гады. Но он сдержался. Улыбнулся вежливо.
— Вашими молитвами, шериф. Ищу работёнку. Не подскажете, нет ли у вас чего?
— Работёнку? Тебе? — Флинт усмехнулся. — Не у меня, генерал. В караулы только своих беру. Тех, кому верю. А тебе у нас веры маловато. Уж не обижайся.
— Я не обижаюсь. — Пустоброд равнодушно развёл руками. — А к вам, сэр, проситься и не думал, где уж. «У вас» — я имел в виду здесь. В поселении. Мне нужны деньги, чтобы расплатиться за лечение.
Флинт усмехнулся, смерил его взглядом.
— Тогда вон. — Он мотнул головой на западный склон. — Там канаву копают. Когда задвижку закроем — тут всё зальёт, вода поднимется и пойдёт через верх к новым полям. Иди туда. Спросишь Хорхе. Это бригадир. Скажешь, я прислал.
— Канава, значит?
— Канава. Если для генерала это ниже достоинства — другой работы нет. То есть, она, конечно, имеется, да не про твою честь, поскольку веры тебе никакой. Поработай, осмотрись. Может, через месяц что поинтереснее сыщется.
Пустоброд молчал. Флинт подошёл, хлопнул по плечу.
— Ну-у, генерал, вы чего это? Лопата — она и для спины польза, и для головы. Удачи.
Он развернулся, пошёл дальше. И тут Пустоброд его окликнул.
— Эй, Флинт. А не пойти бы тебе с твоей канавой?
Флинт дёрнулся, развернулся. Заиграл желваками.
— Что ты сказал?
— Что слышал, — усмехнулся Пустоброд. — Ты здесь не главный, понял? Так что остынь. А работу я и без тебя найду. Хорошего дня. Сэр.
Флинт сузил глаза, потемнел. А Пустоброд коснулся пальцами лба, словно шляпу приподнимал, повернулся и зашагал прочь.
Теперь это стало делом принципа. Доверия ему нет? Показать себя должен? Так он покажет, поработает на совесть. А доказав — хлопнет дверью и уйдёт, не прощаясь. Надолго его запомнят в этом захолустье. Особенно Флинт.
Глупость, конечно. Мальчишество. Из детства ещё тянется, когда отцу доказывал, что не хуже Джеремайи. Ревновал, тяжко было сознавать, что не родной. Что младший брат генералу всё равно ближе. Вот и старался, из кожи вон лез. Бегал, стрелял, учился. Дрался. И со временем втянулся. Понял, что не в Джеремайе дело, а в нём. Что есть в жизни времена, когда хорошенько вложиться надо. Особенно как теперь, когда неясно, что впереди. И оно злит, это «неясно». И надо его продавить, заставить дорогу указать. «Преграда — это путь», так отец говорил. Вот и Дамба — такая же преграда.
Но было ещё кое-что. Холодное, злое. Расчётливое. Он должен отомстить. Монтойе, Рамону, Карлосу — всем. Особенно тем из его людей, кто предал. Кто в своих стрелял. Иначе не генерал он, а каша манная с сиропом. Как отомстить — он ещё не знал. Но точно знал, что отомстит.
Приободрившись, он зашагал веселее, даже засвистел. И сам не заметил, как вырулил на стройку.
Точнее, это была не стройка, скорее, наоборот: разбирали очередную хибару. Вокруг суетились, кто-то стаскивал с крыши проржавевший железный лист. Пустоброд решил, что это знак судьбы. Сунул в рот пальцы, свистнул заливисто.
— Эй, парни. Помощь не требуется?
— Иди, подсоби. Рассвистелся, — раздражённо рявкнули с крыши.
Пыхтя, они еле удерживали на весу тот самый лист. Пустоброд подскочил, принял на себя ношу. Тяжёлый, зараза. Он тут же взмок.
— Аккуратно, аккуратно. Заноси.
Уперев край листа в землю, они принялись аккуратно его тянуть. Те, что на крыше, не удержали — выпустили. Лист грохнул, процарапал краем фасад. Упал, подняв тучу пыли. Строитель плюнул.
— Sonofabitch, парни! Я же сказал!
— Прости, Джонни, — развёл руками парень на крыше. Его взгляд упал на Пустоброда.
— А ты что здесь делаешь?
— Помогаю.
Пустоброд его тоже узнал. Низкий, сутуловатый, только бинта на запястье больше нет. Один из тех, что сбежал от Монтойи. Встретились, значит. Видать и правда судьба.
— Шёл бы ты отсюда.
Пустоброд прищурился. Отряхнул руки.
— А если нет, то что? Выгонишь?
— В чём дело, Мартин? — поинтересовался Джонни. — У тебя с ним дела?
— У нас у всех с ним дела, — прошипел Мартин. — Это этот же… Генерал из Штатов, на коне тут красовался.
Джонни повернулся к Пустоброду. Смерил его взглядом.
— Это ты, что ли, у Марии лежал?
— Я, — не стал спорить Пустоброд. — Я лежал, я же на коне скакал. Только всё в прошлом — свергли меня, скинули. Теперь опять один, без рода, без племени. Ещё и должок за мной числится. Работу вот ищу.
— А ты часом не врёшь? — процедил Мартин.
— С чего бы?
— А с того, что знаем мы, как это у вас делается. Приходит такой, осматривается. Подходы ищет. Потом р-раз — и нет больше поселения. Штаты твои придут и нас сожрут. Ты же такое не раз проворачивал?
— Думаешь, я всё подстроил? — в тон ему ответил Пустоброд. — Изгнанника разыграл, бок себе продырявил, и всё ради вашей Дамбы? Сложновато, не находишь? Подмять вас под себя и попроще можно.
— Я ему не верю. — Переглянувшись с Джонни, Мартин тряхнул головой. — Вот как хотите — не верю. Гнать его надо. Пусть проваливает.
— А крышу ты разбирать будешь? — проворчал Джонни. — Нас тут на всё про всё трое. И четвёртый, я вам скажу, не помешает.
— Но…
— Я решил, — отрезал Джонни. — Он остаётся. Нам нужна помощь, иначе мы весь дом раскурочим. А ты давай, как там тебя?..
— Эрик.
— Очень приятно. — Джонни вытер руку о штаны, протянул. — Я Джонни, это Мартин, а второй, на крыше — Тимми. Нам надо домик этот разобрать, а потом, на склоне — собрать. Перетаскивать не надо, этим другие занимаются. Но сроки поджимают. Так что, возьмёшься?
— Возьмусь. — Пустоброд оглядел хибару. — Но хотелось бы знать, сколько платят. И угол мне ещё нужен.
Джонни покивал.
— Жалованье — пара долларов в месяц. На земляных работах меньше платят. Но харч бесплатно — в столовке бабы кашеварят, не оголодаешь. Койку дадим в бараке, тут недалеко. Старая конюшня, мы её под жильё переделали. Тюфяк, одеяло, стены. Без особых удобств, но крыша над головой будет. Пойдёт?
— Пойдёт.
— Что ещё?
— Переодеться надо. В этом строить не буду, жалко — Пустоброд кивнул на свой плащ.
— А-а. — Джонни почесал затылок. — К Иветт сходи, на склад. У неё рабочее старьё лежит, после ушедших осталось — рубахи, штаны, картуз какой-нибудь. Скажешь, Джонни прислал, для работы если — бесплатно. Если вещи какие, ценности, оружие — ей же сдашь, у неё сейф.
— Понял.
— Лопаты, кирки — за сараем у канавы, сам возьмёшь. Перчатки у Тимми есть, запасные. Через час чтоб был на месте. Вроде всё.
Пустоброд еле сдержался, чтобы не хрюкнуть от смеха. А потом, зайдя за угол, уткнулся лбом в стену и беззвучно, до слёз захохотал. Курьер, прошедший пешком всю Пустошь. Генерал несостоявшейся армии, без пяти минут Отец-основатель разбирает чью-то вонючую хибару на задворках истории. Послать бы их всех, да нельзя. Нельзя! Потому что один в поле не воин. И коли хочешь поквитаться с Гасом, терпи и жди своего шанса.
Впрочем, нельзя сказать, чтобы он особо терпел или унижался. Все силы уходили на работу. Даже с парнями немного сдружился.
— Хватай… Держи… Заноси!
И он хватал, и держал, и заносил. Потея, матерясь, переругиваясь с Тимми и Мартином. Его поначалу не слушали. Отчитывали. Посылали в хвост и в гриву, грозились уволить и выгнать в Пустошь чуть ли не босиком. Потом отчитывать стал он, и чем дальше, тем чаще. Ругал Мартина за то, что тот гвозди ломал — драл доски ломом без разбору. А каждый гнутый гвоздь — потом не вобьёшь, выбрасывай. А гвозди в Пустоши на деревьях не растут.
Тимми получил за то, что доски в кучу швырял абы как — и хорошие, и гнильё в одну. Потом сортируй заново, время теряй. И за то, что молоток бросал где попало: молоток у Тимми мог пропасть на полчаса, и потом все ждали, пока он найдёт. С Джонни тоже как-то сцепился. Когда Джонни решил, что одну стенку можно не разбирать, а просто опрокинуть. Быстрее же. Пустоброд уперся: упадёт криво, доски попортятся, и ещё, чего доброго, кого-нибудь придавит. Джонни спорил, потом махнул рукой. И всё же запомнил — Пустоброд это видел по взгляду. Не злость, скорее удивление: смотри-ка, не дурак.
К концу второй недели он знал всех в бригаде по родне до третьего колена. Знал, кто как держит инструмент, где халтурит, а где умеет. И они его знали тоже. Не любили — не в этом дело, — но привыкли. А привычка в Пустоши дороже любви.
С Мартином, правда, шло туго.
Тимми и Джонни после первой недели уже звали Пустоброда по имени. Мартин — нет. Бросал «эй» через плечо, или вообще обращался мимо: «скажи там, пусть лом подаст». Ел отдельно. Не плевал — но и не смотрел. Пустоброд видел и не лез.
А потом, как-то в обед, они оказались вдвоём. Тимми ушёл к колодцу, Джонни — за инструментом. Мартин жевал хлеб с луковицей, медленно, мелкими укусами. Передних зубов у него не хватало. Это Пустоброд ещё с коня заметил.
— Что с зубами-то?
Мартин не сразу ответил. Дожевал, сплюнул лушпайки. Ощерился.
— А ты не знаешь?
— Без понятия.
— У Гаса. На ранчо. Вышло так, что выработку я не дал — ну, мне и пояснили. Сеньор Монтойя лично. Сказал — чтоб другим неповадно было. А вы тогда наверху сидели, на веранде. Чай пили. Может, я и кричал, не помню — дальше отрубился.
Пустоброд сцепил зубы.
— Не знал о таком.
— Конечно, не знал. Откуда. Тебя-то Монтойя другим угощал.
Они помолчали. Мартин доел луковицу, отёр губы рукавом. Зыркнул колюче.
— Что смотришь, генерал? Устал? Это тебе не в штабе задницу просиживать. Тут работать надо.
— Ты меня работать не учи, — холодно ответил Пустоброд. — Я такого в Пустоши повидал, что тебе и не снилось.
— Повидал он… — процедил Мартин. — Бедный…
Он хотел встать, но передумал и сел обратно. Глянул снова. И вдруг спросил:
— Знаешь, что я тогда понял?
— Что?
— Что нас в твоих Штатах нет. Совсем. Те, кто на плаву — Гас, ты, шерифы твои — это да, это ваша Америка. А мы — как воздух. Должников не считают. Должник он же не человек. Он — никто. Машинка такая. Деньгозарабатывающая.
— Что ты несёшь? — Пустоброд скривился.
— Нет, ты послушай, мистер Кросс, — завёлся Мартин. — У тебя там всё красиво было: флаг, законы, Конституция. Только не стоит это ни черта, если Гас всем заправляет.
Пустоброд почувствовал, что закипает.
— Монтойя — сволочь, гнида распоследняя. Меня предал, чуть не убил. А парней моих убил. Так что не тебе одному от него досталось.
— Вот в этом-то и проблема, — крякнул Мартин. — Монтойя — не сволочь, он обычный. И далеко не самый плохой, хочу тебе заметить. Он жил себе в Потреро, не тужил. И даже с людьми обращался нормально. А когда пришли деньги, вот тут он и покатился. Тут-то и озверел.
— Да с чего ему звереть? Деньги — это ж хорошо.
— Хорошо-то хорошо, — покачал головой Мартин. — Только это как посмотреть. С деньгами страх приходит, всегда. Страх всё потерять. Вот и Монтойя нас с земли согнал — почему?
— Потому что урод, — процедил Пустоброд. — Вот поэтому.
— А вот и нет. — Мартин поднял палец. — Не гад он, говорю же. Обычный. А с земли нас согнал, потому что конкурентов боялся. Whack-a-mole, слыхал? Игра такая раньше была. Кроты лезут, а ты им по башке молотком. Вот и он нас по башке, чтобы не вылезли. Потому что наверх вскарабкался, а обратно, вниз, уже не хотелось. Так-то.
— Не пойму я тебя. Ты его защищаешь, что ли?
— Ни боже мой, — работяга аж перекрестился. — Просто я когда у него сидел — себя в нём узнал. Страхи свои, грешки. И подумалось мне: а я бы на его месте что делал? И так, мне, знаешь, погано от мыслишки той стало. Ну прямо вот чуть не стошнило. Не лучше я Монтойи, понимаешь? Хотя, конечно, зубы этой паскуде никогда не прощу.
— «Ненавидь игру, не игрока»? — усмехнулся Пустоброд. — Знакомо. Только чего ж ты тогда на меня-то взъелся?
— А того, — очень строго сказал Мартин, — что ты в игру эту играешь. Да не как другие, от нужды, или потому что иначе не умеют, а с азартом, как волчара голодный. Страну, мол, возрожу, флаг повешу. Ты неужели не понимал, что этим всё кончится? Нельзя в Пустоши по-старому, пойми. То, что было — прошло, его уже не вернёшь. Время другое, люди тоже. Озверелые люди-то, друг друга всё скушать норовят. А ты им, такой — ну и ладно, кушайте, только меру знайте. А кто ж сейчас в Пустоши меру знает? Особенно когда большой куш глаза слепит?
— А как надо? Как?! — взорвался Пустоброд. — Плётками пороть, как в Техасе? Или как у вас предлагаешь? Да я даже не пойму, что это такое!
— Да я и сам не пойму, — вздохнул Мартин. — Община, не община, кто кому платит — тоже чёрт разберёшь. Главного нет, всё совет этот решает. Я тоже поначалу метался, босса себе искал. А мне говорят — нет тут боссов, не к кому наниматься. Что, говорят, умеешь? Фермы пока на тебя нет, можешь с домами помочь. Ну я и согласился. Работёнка, конечно, так себе, но платят ничего. И самое странное, что больше попросить всегда можно. Меня Джонни всё на совет таскал, ну я однажды обнаглел, решился. Встаю, такой, и говорю — мол, можно бы нам и побольше платить, работу-то важную делаем. Даже, веришь, принял для храбрости. Ну и вот. Думал, зашикают меня, погонят пинками. Джонни вообще молчит. А бабка эта, Иветт, выслушала. Покивала. Денег, говорит, особо лишних нет, но можем вам премию небольшую выписать. И бумажки достаёт какие-то, рассказывает. Ну, я подумал немного для важности, а потом согласился. Хорошо, говорю, спасибо. Джонни аж обалдел.
— Ты мне скажи, тебе здесь нравится или нет? — в лоб спросил Пустоброд.
Мартин задумался. Пожал плечами.
— Наверное, да. Точно даже. Мы когда с Бенисио сюда сбежали, нам неважно было, лишь бы от Гаса смыться. Бенисио, — это он тебя тогда negrero назвал, — тут не понравилось, он потом на север с караваном ушёл. Тут вообще не всякому нравится, на себя работать не дают особо. Мне тоже нелегко было, тоже думал — уйти, не уйти? Но потом с этой пересёкся, с Мелиссой. Она как почуяла, подошла, разговорила. Ну, я ей всё и выложил. Так, мол, и так, непонятно тут у вас, сложно. А она вздохнула и такая — ну да, сложно. Но это с непривычки. И объяснила, почему тут всё так.
— Дай угадаю. Утопию строит?
Мартин прищурился. Сплюнул. Сказал с расстановкой:
— Ты не обижайся, но мне кажется, ты слегка завидуешь.
Пустоброд хрюкнул.
— Я? С чего бы это?
— А с того, что у себя так не смог. И облажался. Уж прости.
Пустоброд покивал. Развел руками.
— Да, облажался. Хорошо так, по-крупному. Думал, новую жизнь строю, а построил картелю маршрут. Но у меня-то, хоть и старое, зато надёжное. Работало веками и неплохо. А у вас тут… помесь бульдога с носорогом. То ли лает, то ли кудахчет. Того и гляди развалится.
Мартин спорить не стал. Вздохнул.
— Есть такое. Сложно всё, непонятно. Оно, знаешь, в посёлке-то просто, а что будет, если расти начнём? Когда людей море, и каждый на совет не выйдет — что тогда? Не знаю. Может, Мелисса знает, она у нас голова. Но она мне тогда, знаешь, так и сказала. Не должно одной головы быть, которая за всех. Каждый должен решать, пусть даже плохо получается. Всё равно так лучше. Поэтому лично я — за Дамбу. Нигде такого нет, чтобы без главных. Здесь — есть.
— «В Дирхорне нет хозяев»?
Мартин отмахнулся.
— В Дирхорне они были, а у нас и правда нет. Потому что неоткуда взяться, потому что никто чужого в карман не кладёт. Решает совет, а если он кого поставил — так те тоже меняются, и ничего с этим не сделаешь. Вот и выходит, что если я дров наломаю, мне же потом перед соседями отвечать. Какие уж тут хозяева. Рэй это здорово придумал.
Пустоброд сорвал травинку. Пожевал сосредоточенно.
— Так ты говоришь, работает?
— Не веришь — сам посмотри. — Мартин закряхтел, поднялся. — Сегодня совет, Мелисса созывает. Дело у неё какое-то. Придёшь?
Совет. Совет… А может, вот он — шанс? Попытка — она ведь не пытка?
— Приду. — Пустоброд решительно отряхнулся. — Чего ж не прийти. А то сгинете, пропадёте без Отца-основателя. Не прощу себе потом. Ночей спать не буду.
Мартин сначала шутки не понял. Потом хохотнул, улыбнулся щербатым ртом. Протянул руку:
— Мир?
— Мир. — Пустоброд пожал пятерню. — И это… прости, если что. А с Гасом я поквитаюсь.
— Да чёрт с ним, — поморщился Мартин. — Дело прошлое. Только я тебе ещё кое-что скажу, между нами. Ты про себя-то забудь, коли здесь оставаться надумал.
— В смысле?
— В прямом, — тряхнул головой Мартин. — Тут не каждый себе, тут общее. А хочешь иначе — Пустошь большая. Никто не держит. Смекаешь?
— Смекаю. — Пустоброд не отвёл взгляда. — И спасибо. За совет.