Глава 15 — Калеб
На совет Пустоброд пришёл при полном параде. Рабочую одёжу скинул, оделся в привычное. Оружие в кобуре, плащ, ботинки — всё как положено. Даже цирюльника нашёл, чтобы щёки старой бритвой выскоблить. Ну, и постричься. А то оброс уже как дикобраз. «Встречают по одёжке» — так отец говорил. Какой из них — Пустоброд не помнил. Но совет дельный. Правильный. Хочешь, чтобы тебя слушали — надо выглядеть. И в старом мире так было, и в новом не поменялось.
Он специально пришёл пораньше, чтобы не глазели. Сел на переднее бревно, поближе к костру — тот уже весело потрескивал. За костром в этот раз следил Гэри, Пустоброда он, само собой, узнал. Но не сказал ничего, лишь кивнул, да отошёл за дровами.
Вечерело. Потихоньку подтягивался народ. Пустоброд наблюдал лениво, слушая обрывки разговоров. Кто-то замечал его, кто-то нет. Рядом, оживлённо кудахтая, уселись две тётушки. На Пустоброда даже не посмотрели. Тот слегка выдохнул, расслабился. Не кидаются — и ладно.
Он обернулся, провёл по людям взглядом. Заметил Джонни, кивнул Мартину, что уселся подальше от костра. Мелиссы не было, но Пустоброд знал, что она придёт. Ожидания не обманули — рыжая вскоре показалась. Стрельнула глазами, отвернулась, поздоровалась с кем-то. Прошла мимо, встала у костра. Откашлялась, привлекая внимание.
— Всем доброго вечера.
Народ одобрительно загудел. Кто-то даже похлопал. Мелисса слегка зарделась. Подняла ладонь, призывая к порядку.
— Сначала давайте о воде расскажу…
Она заговорила: спокойно, обстоятельно. Про плотину, задвижку, про перенос домов. Что и куда будет идти, по каким каналам, да сколько кубометров. Говорила со знанием дела. Явно вникала, готовилась.
По всему выходило, что воды будет много. Если перекрыть задвижку к осени, то к следующей весне Дамба наполнится на четверть. Этого с лихвой хватит на всё: собственные нужды, полив, даже небольшую торговлю. Торговать планировалось с Дульсурой и Кампо. Остатки — раздавать, кому за деньги, кому и бесплатно.
— По этой теме всё. — Мелисса заложила руки за спину. — Вопросы?
Вопросов особо не было. Джонни поднял руку, отрапортовал о ходе работ. Сроки чуть сдвигались, но не смертельно. Неплохо бы ещё пару людей в бригаду, он просил. Но тут встала Иветт и сказала, что с деньгами сейчас туго, поэтому придётся своими силами. Джонни, сукин сын, сильно не расстроился. Всего у него хватает, Пустоброд-то знал. Но почему бы не попробовать? А вдруг дадут?
Потом встала ещё одна тётушка и сказала, что хибару ей собрали криво. Эту хибару Пустоброд помнил, и помнил, как уговаривал Джонни с ней не спешить. Его тогда, конечно, не послушали. И сейчас он не без злорадства наблюдал, как Джонни вертится ужом перед всем честным людом.
Он ждал. Точнее, выжидал. Когда все уймутся, когда рыжая решит, что тема закрыта. И когда заметил, не спеша поднялся.
— Ещё один вопрос, если позволите. Мэм.
Мелисса удивлённо вскинула брови. Повисла тишина, но Пустоброд не сплоховал. Говорил уважительно, спокойно. Разумно. Он в уме уже не раз репетировал. Чтобы никто прицепиться не мог.
— Я в прошлый раз тут исполнил, вы простите. — Он повернулся к людям, склонил слегка голову. — Но на вопрос свой, всё же, ответа не получил. А хотелось бы понять, каким образом вы… мы планируем обороняться. Вопрос не праздный, вопрос серьёзный. С восточного склона всё видят и в Потреро докладывают. Уверен, у них и здесь свои люди есть.
— Давай, Мелисса. Растолкуй ему! — крикнул кто-то.
Но Мелисса лишь покачала головой.
— Спасибо за вопрос, Эрик, но я за это не отвечаю. Флинт, мне кажется, это по твоей части.
— Да уж по моей, — поднялся с места шериф. — Но хотелось бы заметить, что мы тут каждому встречному отчёт давать не обязаны.
Пустоброд не обиделся и не разозлился. Это он тоже в уме разыгрывал. Поэтому улыбнулся скромно и пропел:
— Ну какой же я встречный? Я тут живу, работаю. Поэтому имею право знать. Разве нет, сэр?
Флинт опешил. Дёрнул челюстью. Но быстро взял себя в руки.
— Планы имеются. Голыми руками нас взять не получится. Есть оружие, люди…
Пустоброд перебил:
— Сколько оружия? Какого? Сколько людей и где они поставлены? Я не просто так интересуюсь. Если сюда придут мои парни, вам придётся туго. Они обучены. Хорошо вооружены — а сейчас картель им ещё подбросит. Поэтому и спрашиваю — как мы планируем, если что, отбиваться?
— Да какое твоё дело? — взорвался Флинт. — Ты кто такой вообще?
Ага. Попался.
— Дело моё простое, — скромно улыбнулся Пустоброд. — Военное. Я знаю, как сражаться, особенно с теми, кого учил. Вы простите, шериф, но вот ваше дело — порядок поддерживать. С армией вы не справитесь. С ней справится только другая армия.
Чутьё не подвело. Он прямо чувствовал, как открывается перед ним, что называется, окно возможностей.
— Я хочу предложить себя на пост генерала. Я был генералом там и справлялся неплохо. Понимаю, что доверия ко мне у вас нет. Но и выбора особого нет тоже. Вы хотите воду? Справедливо. Но за воду надо драться. Гас Монтойя не позволит вам раздавать её бесплатно. Даже продавать не позволит. Гас Монтойя наложит на неё лапу. Потому что вода — это сила. И власть.
— А ты что, нас защитишь? — крикнул кто-то. — Прямо вот обещаешь?
— Обещать не могу, — серьёзно ответил Пустоброд. — Но скажу одно. Я — ваш единственный шанс против Штатов. И я костьми лягу, чтобы не дать Монтойе вас захапать.
— Побожись.
— Слово даю. А под моё слово можно в банке занимать.
Флинт ловил ртом воздух. Народ оживлённо переговаривался. Ещё немного, и Пустоброд бы их дожал. Но всё, конечно же, испортила Мелисса.
— Мне кажется, ты не готов. — Она перевела взгляд на собрание. — Мне кажется, мы пока не можем ему доверять.
Пустоброд смотрел на неё с каменным лицом. Мелисса вздохнула и продолжила мысль:
— Ты привык быть сам за себя. В Пустоши это, может, и правильно, а среди людей подводит. Тебя уже один раз подвело — там, у вас. А здесь по-другому. И ты ещё по-нашему жить не научился.
Как птицу на лету! Пустоброд заскрипел зубами, но сдержался.
— А ты не находишь, что это замкнутый круг? — поинтересовался он. — Вы мне не доверяете, но и шанса себя доказать не даёте. И что же мне делать? Угроза-то серьёзная, согласись.
— Верно! — поддержали из толпы. — Пусть докажет. Тогда можно и генералом.
— Я докажу, только как? Ещё год хибары разбирать? Так вы мне и тогда не поверите. Разве нет?
Мелисса явно колебалась. Пустоброд, как антенна, чуял это колебание нутром.
— Ты всех собрала — зачем? — напирал он. — Дело, говорила, есть. Так, может, я с этим делом помогу? И если помогу — тогда мы к вопросу об армии и вернёмся. Верно, ребята?
Народ ободрительно загудел. Мелисса растерянно озиралась.
— Надо проголосовать…
— Да пусть попробует! — перебили из толпы. — Чего разводить-то?
— Так что за дело? — повторил Пустоброд. — Где оно, дело-то? Ау!
Тут в дальнем ряду поднялись двое. Чернокожий мужчина и белая женщина, оба в запылённых дорожных балахонах. Он в возрасте, она средних лет, но волосы у обоих седые. Пустоброд вскинул руку. Толпа стихла.
— Это по вашу душу мы здесь? — Прозвучало резко, Пустоброд это понял и смягчился. — Пожалуйста, проходите к костру. Не стесняйтесь.
Незнакомцы подошли. Встали нерешительно. Оглянулись.
— Расскажите, — тихо попросила Мелисса. И пояснила: — Они пришли ко мне. Думали, я главная. Я сказала, что решает совет. Тогда они попросили пообщаться с советом.
— Меня зовут Беа. — От волнения голос женщины осип. — Это Лоренсо. Мы пришли из Дульсуры просить у вас о помощи. Мы не знаем, кого ещё просить. Мы вообще не знаем, что делать.
Её глаза заблестели. Она сглотнула, смахнула слезинку. Потом не выдержала — закрыла лицо руками, отвернулась и заплакала.
Лоренсо растерянно её приобнял. Пустоброд сделал жест, и Мелисса, сообразив, метнулась к Беа и повела её к бревну.
— Ничего страшного, — Пустоброд ободряюще улыбнулся. — Говорите. Мы все вас слушаем.
Лоренсо втянул ноздрями воздух. Выдохнул. Провёл рукой по серебристым кучерявым волосам.
— Мы из Дульсуры. Вы знаете, это недалеко. К нам пришла беда. Всё началось с того, что в холмах на севере поселилась Стая.
Стая. Когда так говорят, имеют в виду одичалых. Ай, нехорошо. От этих, если придут, просто так уже не избавиться.
— Года полтора назад, — продолжал Лоренсо, — сначала коровы пропадали, потом люди. Мы не сразу поняли, искали. Одичалые умеют прятаться, когда их мало.
Он кивнул усевшейся напротив Беа. Та уже не рыдала, тянула из жестяной банки успокоительный отвар.
— Мы пытались их прогнать, но ничего не выходило. А потом пришёл он. — Взгляд Лоренсо потяжелел. — Калеб. Поселился у нас, сказал, что поможет. И правда помог. Люди пропадать перестали, одичалые отошли. Мы тогда вопросов не задавали, на радостях чуть мэром его не сделали. Он, наверное, очень хотел, чтобы мэром. Но и без этого справляется.
— Я что-то не пойму, — перебил Пустоброд. — Одичалые ушли, беда-то в чём? Да вы этого Калеба на руках носить должны. Стаю отогнать — ой как непросто.
— В том-то и дело, сэр, — кивнул Лоренсо. — Что носили. А потом он этим воспользовался. Культ основал, или что-то вроде этого. Так и сказал — к природе надо поближе. Потому, мол, с одичалыми и договорился, что язык их понимает. Хвастается, что звери дикие его слушаются. Что боятся его. А сам смотрит… Верите, сэр, он не мигает никогда. И кажется, мы с Беа одни это видим.
— Он школы закрыл, — вмешалась Беа. — Ну как — закрыл, дети туда больше не ходят. Калеб говорит, не нужно это им. Что все беды от того, что человек много думать стал. Вот и бегают весь день — родители-то позволяют. Здоровые, правда, не болеют. Калеб хвастается. Так-то оно так, только что-то он с ними делает. Глаза тупые, говорят всё меньше. — Она всхлипнула. — Дочь моя, Луиза, тоже к ним ушла. Я не отпускала, да она взрослая уже. Не послушала. Я говорю — что ты там нашла? А она молчит, улыбается. Ты, говорит, не поймёшь. А я и правда не понимаю.
— А от нас-то вы чего хотите? — поднялся Мартин. — Всё ж таки Калеб — это ваше дело. Внутреннее. Нет, Стая — это плохо, тут вопросов нет. Но лезть в чужой посёлок — это ж как в чужую семью.
Лоренсо сник. Покивал. Вздохнул.
— Я боялся, что вы так скажете. Ну наше — так наше. Пойдём, Беа.
— Погодите. — Пустоброд отчаянно соображал. — Калеб — дело общее. Сегодня он там, а завтра у нас. Или хотите, чтобы ваши дети тоже… с тупыми глазами? И вообще, — он воодушевился, — нам вместе держаться надо. А я верно понимаю, что если мы Дульсуре поможем, то она нам этого не забудет?
— Да мы, сэр, тогда уже вас на руках носить будем, — в слезах воскликнула Беа. — Вы не смотрите, что мы вдвоём пришли. Много нас, просто Калеб всех запугал. Вот и молчат все, рот открыть боятся. А мы подумали — раз самим ничего не сделать, надо других просить. Унизительно это — просить, уж поверьте. Мы сами свои проблемы всегда решали. Да что поделаешь.
Пустоброда кольнула жалость — редкий, между прочим, случай. Он подошёл к Беа, положил ей руку на плечо.
— Я помогу. Мы поможем.
— Постойте, но решение ещё не принято…
Он прервал Мелиссу укоризненным взглядом. Потом посмотрел на собрание.
— Правильно тут сказали: чего разводить? Я схожу, посмотрю. Пойдёт кто со мной?
— Я тоже пойду, — поднялся с бревна капитан Джеймс. — Только домой схожу, за ружьём. На всякий случай.
Мелисса сделала неопределённый жест. То ли грусть, то ли разочарование. Пустоброд в душе ликовал. Вот это и называется — перехватить инициативу.
— Прямо сейчас никто не пойдёт, — заметил он для порядка. — Ночь на дворе, да и гости устали. Завтра с утра выдвигаемся. Думаю, все согласны.
— Ну, завтра — так завтра, — почесал затылок Джеймс. — Заодно с Марией поговорю.
— Поговори, — кивнул Пустоброд. И, повернувшись к Мелиссе, бросил:
— У нас всё. Можете продолжать.
— У нас тоже всё, — вздохнула девушка. — Разве что кто-то выступить хочет…
Но выступать никто не хотел. Пустоброд, что называется, «украл шоу».
Первым делом он заглянул к Иветт, чтобы забрать из сейфа кольт. У неё же одолжил потрёпанный, но крепкий ещё рюкзак. Рюкзак принёс в оплату наложенного штрафа какой-то залётный караванщик, он потом так и не вернулся. А вещица хорошая, Пустоброду понравилась. Пришлось, правда, тоже оставить залог. Но небольшой, пятьдесят центов. На что была выписана квитанция.
Придя домой, Пустоброд принялся собираться. Он, если честно, немного нервничал, ожидая, что придёт Мелисса и начнёт качать права. Но рыжая, слава богу, не пришла. И, подложив под голову рюкзак, чтобы соседи по «общежитию», чего доброго, не спёрли, Пустоброд провалился в глубокий сон.
Утром он проснулся рано, ещё затемно. Вышел к луже, нетерпеливо попинывая ботинком камешек. Джеймс уже был на месте. Лоренсо и Беа подошли чуть позже.
Двинулись на запад, прямо по Девяносто четвёртой. В эти края Штаты ещё не расползлись, до Дульсуры тоже не дотянулись. Мимо, поскрипывая, то и дело проходили караваны, в том числе и штатовские. Пустоброд не прятался, шёл гордо. Наверняка в Потреро знают, что он жив. Захотят прикончить — один чёрт не убежишь.
Было что-то в этой дорожной лёгкости. Словно собой опять стал, сбросив груз забот и волокиты. Снова есть только он, да дорога. А что впереди — то вскрытие покажет.
К Дульсуре подошли ещё до полудня. Миновали мёртвый посёлок — старую Дульсуру у шоссе. Заросшие хибары, ржавые остовы машин в кустах, столб со знаком, на котором ещё угадывалось «Сан-Диего: 30 миль». Здесь давно никто не жил, только ящерицы да пауки. Оно и понятно: Мексика рядом, а место открытое. А зачем жить на открытом, коли неподалёку, считай, готовая крепость, она же застава Браун-Филд?
Дальше дорога пошла под уклон. Миновали церквушку, потом заброшенное ранчо. На склонах показались козы, между холмами — заборы из жердей и колючки. На одном виднелся бычий череп. На другом — какие-то тряпки. Кто как может — так и украшает. Пустоброд не осуждал.
Ещё милю спустя, на пригорке, показалась и сама застава. Бетонный периметр, ржавые столбы прожекторов, сетка с заплетёнными проволокой дырками. Заржавевшие ворота открыты нараспашку, над ними — лист жести с корявой надписью «ДУЛЬСУРА» от руки.
— Это что, пчёлы?
Сразу за оградой начинались ульи. Десятки выкрашенных в синий, белый и охряной ящичков. Над ульями роились облачка пчёл. Облачка трудолюбиво гудели.
— Дульсура. «Сладость». — Беа впервые за всё время заговорила. — Здесь всегда мёд был. И до Войны, и теперь.
Пустоброд сделал себе пометку. Мёд — это валюта. Лекарство. Деликатес. А ещё мёд — это связи. Не вода, конечно, куда ему. Но тоже весомо. Весьма.
Следом за ульями тянулись низкие казарменные коробки, давно уже обжитые. На крышах сушилось бельё, из труб тянуло дымом. Поодаль возвышалась пожарная станция: ворота открыты, внутри, вместо машин — телеги. Чуть в стороне — длинная серая полоса аэродрома, потрескавшаяся, поросшая травой. На полосе паслись козы. И пчёлы паслись, окучивая пробившиеся сквозь бетон ароматные сорняки.
Место выбрали с умом: забор, обзор, скважины. Погранцы своё дело знали. Обороняться — можно. Брать — тоже можно. Но не штурмом. Штурмом будет тяжеловато.
— Вот там была школа. — Лоренсо кивнул в сторону невысокого сарайчика. — Я там преподавал.
— Вообще, не сказать, что у вас тут как-то плохо, — пробормотал, озираясь, Джеймс. — Посёлок — как посёлок. Даже, вон, пчёлы имеются.
— Здесь-то имеются, — грустно улыбнулась Беа. — А вот там — уже нет. Пойдёмте, я покажу.
Она провела их чуть дальше вдоль стены. Там тоже стояли ульи. Рассохшиеся и заброшенные.
— Джереми у Калеба полгода как, — прокомментировал Лоренсо. — Мы недавно столкнулись. Я спросил — не скучает ли по пчёлам. Он сказал, что нет. Что вообще ни о чём не скучает. Это Джереми-то, который от пчёл всю жизнь не отходил! И взгляд такой же, как у остальных. Пустой и довольный.
— Эй!
Со стороны казарм к ним направлялся человек. Высокий, худой, в потёртой джинсовой рубашке. На груди — потускневшая жестяная звезда, прихваченная проволокой. На бедре — кобура с револьвером. Он шёл размеренно и не спеша. Уверенно шёл.
— Шериф наш, — тихо сказал Лоренсо. — Маркос. Питомец гнезда Калебова. Старого Эктора уломал уйти.
Маркос подошёл, остановился в шаге. Окинул всех взглядом. Он смотрел спокойно, без удивления или любопытства. Словно подсчитывал и записывал.
— Здравствуй, Лоренсо. Здравствуй, Беа.
— Здравствуй, Маркос, — как можно спокойнее ответил Лоренсо.
Беа промолчала.
Шериф повернулся к Пустоброду. Глаза серые, ровные. Не моргнул, пока шёл. Не моргнул и сейчас.
— Меня зовут Маркос. Я тут шериф. Кто вы и зачем пришли?
— Эрик Кросс. С Дамбы. Со мной — капитан Джеймс. Лоренсо и Беа вы знаете. Больше никого.
— С Дамбы. С Дамбой у нас отношений нет. Но люди оттуда заходят. Нам всё равно. Можете остановиться у Беа, у неё дом. Если понадоблюсь — спросите. Меня все знают.
— Спасибо.
— Оружие у вас есть?
— Есть.
— Сдайте.
— Не сдам. — Пустоброд буравил шерифа глазами. — Можете считать, что я официальная делегация. Так что оружие останется при мне. Сэр.
Маркос нахмурился, положил руку на кобуру. Пустоброд не шевельнулся, глядя прямо в глаза. Он догадывался, что в своём праве. Что нет в Дульсуре таких законов. Везде можно хранить оружие. Почти везде, кроме местечек типа Сакраменто. Потому что нет в Пустоши такой власти, чтобы безоружного человека уберечь. Шериф — это хорошо, но и он часто приходит после.
Руку с кобуры Маркос убрал. Помедлил, словно с мыслями собирался. Затем кивнул:
— Окей. Обычно такое не допускается, но раз официальная…
Пустоброд воспользовался заминкой.
— Я хочу увидеть Калеба. Мы хотим. Немедленно.
— Калеб занят, — снова нахмурился Маркос. — Какое у вас к нему дело?
— Важное. Официальное, — напирал Пустоброд. — Если ты нас к нему не отведёшь, он будет недоволен.
— Зачем вам Калеб? — Шериф говорил медленно, словно мысли давались с трудом. — Есть мэр. Есть…
Пустоброд перебил:
— Нам. Нужен. Калеб, — с расстановкой сказал он. — Где он? Я хочу его видеть.
— Он здесь, — раздался чей-то голос. — Вы позвали — и он пришёл.
Лоренсо вздрогнул, Беа посерела. Пустоброд повернулся, стараясь, чтобы не вышло слишком суетливо.
Калеб стоял на пороге хибары. Не нормального, оставшегося от заставы здания, а именно хибары. Высокий, выше Пустоброда на полголовы. Лет сорок, может, больше — лицо неподвижное, без морщин. Длинные сухие волосы, выгоревшие до пепельного, перехвачены сыромятным ремешком. Голый торс, на плечах — линялая холщовая накидка. На поясе — нож. На ногах — ничего.
Он медленно двинулся к ним. Размеренно, плавно, по-кошачьи.
По-звериному.
Пустоброд почувствовал, как на загривке встают волосы. Он знал, видел таких в Пустоши. Тех, кто не считает других за ровню. Тех, для кого люди — только корм.
Калеб подошёл, остановился. Глянул белёсыми, словно выцветшими глазами. Зрачки — узкие, как у кошки на солнце. Джеймс не выдержал — громко икнул.
— Я Калеб. — Голос негромкий, ровный. Как порыкивание наевшегося тигра. — Слышал, вы хотели меня видеть.
— Эрик Кросс. С Дамбы. — Пустоброд взял себя в руки.
Он смотрел, не отрываясь — глаза в глаза. Как зверю, как псу. Было нелегко. Но Калеб, похоже, оценил.
— Знаю. — Он расползся в тёплой улыбке. — Дамбу — знаю.
Он протянул руку.
Пустоброд пожал сухую ладонь. Задержался взглядом на ногтях: длинных, желтоватых, с тёмной кромкой. Нестриженых.
— Эрик Кросс. — Калеб повторил имя так, будто пробовал на вкус. — С Дамбы. Что привело вас ко мне?
— Нас привели Лоренсо и Беа, — медленно ответил Пустоброд. — У них к вам вопросы. У меня, если честно, тоже.
Калеб перевёл взгляд на бывшего учителя. Его зрачки ещё больше сузились.
— Лоренсо. Беа. Я вас люблю. Вы это знаете.
Лоренсо сглотнул. Беа отвернулась.
— Пойдёмте ко мне. — Калеб развёл руками, обращая жест ко всем. — Пообедаем. Поговорим.
— Ну давай, поговорим, — кивнул Пустоброд.
Калеб развернулся, двинулся первым. Шёл всё так же — без спешки, без напряжения. Босые ступни шлёпали по утоптанной земле. Пустоброд машинально тронул кобуру.
— Сэр, вам помочь? — крикнул вслед Маркос.
Калеб, не поворачиваясь, покачал головой.
Хибара изнутри оказалась чище, чем снаружи. Земляной пол утрамбован и подметён. У стен — лежанки из шкур. В центре — низкий стол, доска на чурбаках. На столе — глиняные миски, ложки из рога, кувшин.
В углу, у очага, возилась женщина — молодая, светловолосая, в холщовом платье. К гостям она не обернулась. Так и стояла спиной.
— Садитесь, — Калеб сел первым, по-турецки. — У нас просто.
Расселись вокруг стола. Лоренсо и Беа — рядом, плечом к плечу. Джеймс по правую руку от Пустоброда. Сам Пустоброд сел прямо напротив Калеба.
Женщина принесла котелок. Поставила на стол. Отвела глаза. Калеб взял её за запястье — мягко, почти ласково:
— Спасибо, милая.
«Милая» помедлила, улыбнулась. Потом высвободила руку и скользнула за занавеску.
— Угощайтесь.
В котелке было мясо. Тушёное, тёмное, с травами. Пахло обыкновенно. Хорошо пахло, по правде.
Калеб первым зачерпнул. Пожевал медленно, прикрыв глаза. Улыбнулся.
Пустоброд глянул на Лоренсо. Тот сидел, сложив руки на коленях, не двигаясь. Беа смотрела в стол. Ни он, ни она ложку не взяли.
Он зачерпнул. Понюхал. Положил в рот. Козлятина. Самая обыкновенная, с диким луком и какой-то горьковатой травой — может, шалфей.
— Вкусно?
— Нормально.
— Вы боялись, что мы вас отравим? — Калеб улыбнулся. — Не бойтесь, Эрик. У нас просто. Что в природе есть — то и едим. Что природа разрешает — то и можно.
— Так-то в природе и людей едят.
Калеб не сдержался, хрюкнул.
— Людей? Вы поэтому пришли? Да кто ж людей-то есть станет? Это то немногое, что природа нам запрещает. Много что разрешает, а это — нет. Не должны люди друг друга пожирать. Мало нас осталось. И болезни от этого всякие. А болезни просто так не появляются.
— А что ещё природа запрещает?
— Да больше почти и ничего. — Калеб развёл руками. — В том-то и дело. Это люди себе нагородили: можно, нельзя. От ума. А ум всё врёт, Эрик. Поглядите, куда вас ум довёл.
— Куда?
— Сюда. — Калеб обвёл хибару взглядом. — В пустыню. С козами и пчёлами. Был мир, были города, самолёты — всё уничтожили. Чем? Умом. Человек хотел быть особенным, думал, что выше природы. А сам творил глупость за глупостью, приближая собственную кончину.
Он отложил ложку. Выпрямился, убрал руки со стола.
— Знаете, в чём между нами разница? Вы думаете, что Война — случайность. Что могло быть по-другому. А я говорю, что не могло. Что природа долго терпит, но карает всегда. Вот и нас она покарала. И поделом.
Лоренсо поднял глаза. Сказал — тихо, упрямо и зло:
— За что же она нас покарала? Детей, женщин, стариков? Сколько людей сразу погибло, сколько потом ещё мучилось? Они в чём виноваты? В том, что жили и заботились друг о друге?
— Вот! — поднял палец Калеб. — Заботились. Защищали. Оберегали. Придумали страны, границы, оружие. Власть. А такого в природе быть не должно. Каждый сам за себя. Вот ты, Беа…
Беа вскинулась. Посмотрела затравленно.
Калеб мягко улыбнулся.
— Ты злишься на меня за свою дочь. А знаешь, почему? Потому что решила, что у тебя на неё есть права. Что раз родила — то владеешь. А это не так. Ложь это. Луиза сама себе хозяйка, и так было всегда, с самого рождения. Но у человека есть ум, и ум говорит «ребёнок — это моё». Словно человек — это вещь, которая может принадлежать. А когда ребёнок уходит, человек принимается страдать. Ум его мучает. Нашёптывает: «своё упустил».
Он взял ложку, зачерпнул немного похлёбки.
— Не знаю про вас, а я счастлив, что родился в это время. Что судьба меня наградила Пустошью. Прошлое было безумным. Ревущим, жгущим, грохочущим. Опаляющим. Оно сожрало себя и наконец стало тихо. Ум устыдился, ослабил хватку, увидев, что натворил. Как нашкодивший пацан: молчит, забившись в угол. И пускай молчит вечно, пускай совсем угаснет. Его эпоха прошла. Сейчас пришло наше время.
Беа молчала, её била мелкая, нервная дрожь. Но Лоренсо не сдавался. Не мог он молчать, это было видно.
— Так не может больше продолжаться. Люди не волки и не звери. Человек должен учиться, расти, преодолевать. Должен, понимаешь?
— «Должен», — проворчал Калеб. — «Должен, должен, должен». Вот он, ум в действии. Сначала — забота, потом тирания. Никто. Никому. Ничего. Не должен. И тебя, Лоренсо, тоже никто ни о чём не просил. Это ты решил — мир спасать. А мир уже не спасти, он умирает. И по-старому жить больше нельзя.
— Посёлок наш умирает, — тихо сказал учитель. — Ты хоть это видишь?
— Неправда, — повысил голос Калеб. — Он будет жить. Здесь, в этих холмах, в наших детях и внуках. Сильных, здоровых, свободных. Настоящих!
— Довольно! — взвизгнула, вскакивая, Беа. — Где моя дочь? Что ты с ней сделал, подонок?
Она тяжело, хрипло дышала. Лоренсо схватил её за руку, словно предостерегал.
— Вы бы ей ответили, сэр, — с угрозой сказал Пустоброд. — Нехорошо получается — у матери ребёнка забирать.
Калеб моргнул, сцепил перед лицом пальцы. Ухмыльнулся — недобро. Так что холодок по коже.
— Не читайте мне мораль, мистер Кросс. Не таким, как вы, про «хорошо» и «плохо» речь вести. Люди убивают друг друга уже пятьдесят лет. Режут, грабят, насилуют. И до Войны это было, и после. И зря вы притворяетесь, что интересуетесь судьбой девушки исключительно ради несчастной матери.
Пустоброд молча вытащил кольт. Положил перед собой на столешницу, дулом к хозяину. Медленно взвёл курок.
— Покажи. Ей. Луизу.
Калеб вздохнул, поморщился. Махнул рукой — убери, мол.
— Кричать и пугать ни к чему, вы могли просто прийти и попросить. Луиза свободна, с ней всё хорошо. Пойдёмте, я отведу.
***
Пустоброд думал, что их поведут в Пустошь, к холмам. Но ошибся. Несколько раз свернув, они оказались на краю бывшего аэродрома. Справа в марево уходила серая полоса с остатками разметки. Слева, чуть наискось, примостился старый ангар: облупленные ворота нараспашку, бетонная стоянка отгорожена самодельным забором. Проволока, тряпьё, листы шифера. У низкой калитки Калеб остановился:
— Сюда.
За калиткой был двор. Бетонная площадка, метров двадцать на тридцать. У дальней стены — открытый зев ангара, в нём полумрак и блики света через щели в крыше. По сторонам — низкие стенки служебных пристроек. И в этом загоне, на бетоне, под кое-как разбитым тентом, — сидели они.
Несколько человек возились у длинного стола: разбирали травы, перекладывали в холщовые мешочки, методично, не разговаривая. Дружно подняв глаза, оглядели гостей. Так же, не сговариваясь, продолжили.
— Это… ваши? — спросил Джеймс тихо.
— Мои, — с любовью ответил Калеб. — Только эти ещё несут.
— Что несут?
— Себя. — Калеб приостановился, обернулся через плечо. — Не все могут отпустить. Кому-то трудно. И всё ещё больно. Они с нами, помогают, делают что могут. Но их «я» ещё цепляется. Не получается у них отпустить… свой ум.
— А они хотят?
— Хотят. Все хотят. — Калеб с интересом посмотрел на Джеймса. — Но не у всех получается. Это как петь, все по-разному могут. Кто-то сразу, кто-то долго учится. У кого-то и вовсе не выходит. Тоже ничего страшного.
Он подошёл к одному из сидящих, положил на голову ладонь, что-то тихо произнёс. Тот улыбнулся — глуповато и весело. Показал гордо туго набитый мешочек.
Они двинулись дальше. Беа со всхлипом вздохнула.
— Ну а Маркос? — спросил Пустоброд на ходу. — Шериф ваш. Он, вроде, в себе. Разве нет?
Калеб коротко кивнул:
— Маркос — пока несёт. И будет нести. Кто-то должен идти в старый мир, говорить по-вашему, ходить с вашей звездой. Маркос страдает вдвойне, потому что из тех, кто может отпустить. Каждый день он приносит себя в жертву. И за это я ему благодарен.
Он остановился, развернулся. Его глаза смотрели прямо и серьёзно.
— Самые тяжёлые здесь — это мы с Маркосом. Те, кто стоит у края. Внутри — там тише, там почти не больно. А мы стоим у границы. И это наша работа.
— Где моя дочь? — вскрикнула Беа. — Ты обещал!
— Она здесь. — Калеб указал на ангар. — Заходите.
Пустоброд их заметил сразу, ещё из двора. Беа и Лоренсо — только сейчас.
Человек тридцать. Может, сорок. Они сидели, лежали, бродили. Один сидел у стены на корточках, другой валялся на спине в пыли, третий прислонился к соседу, да так и обмер. На длинной деревянной лежанке — четверо, вповалку, спутавшись руками и ногами, спали или не спали, не разобрать. У дальней стены женщина медленно перебирала пальцами волосы другой.
Зоопарк. Он видел старые фотографии в журналах. «Обезьянник» — так, кажется, это называлось. Только это не обезьяны. А люди.
Воздух был тёплый, плотный, пахнущий несвежим телом. В углу, за лежанкой, двое совокуплялись: «х-ха… х-ха… х-ха». На них никто не смотрел. Они сами ни на кого не смотрели. Сделав дело, парень отвалился, а девушка, полежав, поднялась, села на корточки и закрыла глаза. По её лицу блуждала радостная, туповатая улыбка. Ей было хорошо.
Пустоброд почувствовал, как заломило в висках.
— Они так — всегда? — тихо спросил Джеймс.
— Они так — когда им хочется, — мягко ответил Калеб. — Никто никого не понуждает. Тут каждый делает, что тело просит. И не делает, чего не просит. Это и есть свобода. Ещё не та, что нужно. Не звериная. Но шаг к ней. Скоро я перестану их подкармливать. Скоро отпущу на волю. И тогда слабые умрут, а сильные останутся. Научатся охотиться, дадут потомство. Пустошь примет их как родных детей. Уведёт за собой. Умножит. А старое будет гнить и осыпаться. Дома ещё долго будут ждать людей. Но люди в них больше не вернутся.
Беа стояла, прижав ладонь к губам. Калеб заметил это, усмехнулся.
— Посмотрите, как им хорошо. Никто никого не бьёт. Никто не плачет. Не врёт. Не интригует. Не строит планов и ожиданий. И поэтому нет страдания. У страдания всегда есть основание: «я хотел — и не получил». А здесь не хотят.
— А дети? — тихо спросил Лоренсо. — Мои ученики? Они тоже тут?
Калеб улыбнулся:
— Они в холмах, учатся жить в природе. Охотятся, общаются, метят территорию. Вчера убили первого койота. Они уже счастливы. Они познали Путь.
— Ты монстр, — выдохнула Беа.
— Мама?
От дальней стены отделилась фигура. Молодая женщина, светловолосая, в мешковатом платье. Она с трудом поднялась, придерживая ладонью большой уже живот. Зелёные глаза были прикованы к Беа.
— Луиза? Доченька!
Что-то проступило в лице девушки. Узнавание. Боль. По лицу прошла судорога. Губы дрогнули.
— Мама?..
Но Калеб уже был рядом. Он положил ладонь ей на затылок. Прижал голову к плечу, мягко, без нажима. Что-то зашептал. Это были не слова — низкое горловое гудение, на одной ноте, как голубь в трубе.
Луиза закрыла глаза, её плечи опустились. Спустя секунду лицо разгладилось. Спустя ещё пару мгновений она отняла голову от плеча. Посмотрела на Беа спокойно, словно не узнавала.
— Здравствуйте.
Она вернулась к стене. Уставилась в потолок, разглядывая лоскут неба через прореху в крыше. Улыбнулась — глупо и счастливо. Разве что пузыри не пустила.
Беа закрыла лицо руками. Пошатнулась. Лоренсо поддержал её за локоть.
— Видите? — мягко сказал Калеб. — Ей хорошо. Чуть-чуть всколыхнулась — это бывает. Старое цепляется. Я просто помог отпустить. Без насилия. Без слов. Тело знает, как.
Пустоброд посмотрел на Джеймса. Тот стоял бледный, часто моргая.
Калеб шагнул к нему.
— Тяжело, да? — сказал ласково. — Я вижу. Позволь.
Его ладонь легла на затылок капитана. Калеб прижал его. Зашептал, погладил, словно отец — сына.
Из горла Джеймса вырвался короткий звук — то ли всхлип, то ли вздох. Не страдание уходило — что-то глубже страдания. Сам Джеймс, всё, чем он был — улетучивалось, развеиваясь по Пустоши, словно взметённый ветром песок.
— Так, — шептал Калеб. — Хорошо. Ничего не нести. Ничего не надо.
Джеймс покачнулся. Глянул беспомощно.
— Убери руку.
Пустоброд это не сказал — прорычал. Но Калеб не послушался.
— Зачем? Ему же хорошо.
Пустоброд схватил его за запястье. Сжал до хруста. Попытался выкрутить.
Калеб даже не пошевелился, словно с ребёнком боролся. Отвёл руку, пихнул слегка в грудь, но этого хватило, чтобы Пустоброд отлетел на пару шагов.
— Что ты делаешь, Эрик? Посмотри, что творится вокруг.
А вокруг творилось нехорошее. Люди приходили в себя, вскакивали с лежаков. Кто-то зарычал, кто-то растопырил пальцы и пригнулся, словно готовясь к прыжку.
— Они разорвут вас на части, — спокойно сказал Калеб. — Они не позволят обидеть вожака. Это наш город, уже не ваш. Запомните это хорошенько.
Он убрал руку. Подтолкнул вялого Джеймса к Пустоброду. Оскалился.
— Ты тоже несёшь груз, я же чую. Я был таким же — цеплялся за прошлое. Потерял отца, мать. Жену с дочкой. Бродил по Пустоши. Но там, где другой бы сдох, я прибился к одичалым. Сам, никто меня не заставлял. Я понял, что за ними правда, потому что они нашли силы отпустить и жить по-новому. Встал на их путь. Прошёл его до конца. Я дрался за добычу, за землю, за самок. Поначалу меня чуть не убили, но потом я начал побеждать. В этом сила, Эрик. В этом — суть всей жизни!
Он развёл руками.
— И да, я привёл Стаю сюда. Использовал их, чтобы войти в Дульсуру. Дульсура — первая. Скоро вся обратится в Стаю. Через год — Потреро. Через два — Кампо и Текате. Через десять — ни одного города больше не останется.
Его голос стал тише.
— Не потому, что мы их завоюем, Эрик. А потому что покажем, как можно. И люди примут. Потому что людям тяжело.
Он опустил руки. Сказал проникновенно:
— Ты выберешь тоже. Не сегодня. Потом. Но выберешь. Я чую. Ты тащишь больше, чем тебе под силу. А я ждать умею. Природа не торопится.
— Заткнись, — тихо и страшно сказал Пустоброд. — Заткнись, мать твою.
Калеб усмехнулся. Приобнял подошедшую, страшно ощерившуюся на мать Луизу.
— Мне кажется, вам пора идти. И кстати, не советую распространяться об увиденном. Этим вы только приблизите крах города.
— Я тебя порву. Разберу на запчасти, — процедил Пустоброд. — Я слышал про таких, как ты. Но ты ещё не встречал таких, как я.
Они ушли. Молча. Калитка двора захлопнулась за ними.
За воротами заставы солнце валилось к холмам. Тени от казарменных коробок ложились длинными полосами через пыль. Где-то лаяла собака — протяжно, тоскливо. Словно чуяла. Собаки одичалых не любят.
Беа шла впереди, сгорбленная, маленькая. Лоренсо вёл её под локоть. Джеймс плёлся рядом — глаза мутные, ноги тяжёлые. Не падал, и слава богу. И на четвереньки вроде не встал.
— Туда, — пробормотал Лоренсо, кивая в проулок.
Свернули. Дом у Беа был маленький, глинобитный, пристроенный к старому казарменному корпусу со стороны посёлка. Один из тех домиков, в которые превратились бывшие служебные помещения, когда Дульсура начала прирастать к заставе. Рассохшаяся дверь болталась «на соплях». Над ней — выцветший пучок полыни и нацарапанный углём крест.
Беа толкнула дверь, вошла. И там, внутри, не выдержала. Села на земляной пол, прямо у порога, всхлипнула. А потом не заплакала даже — завыла. Низко, утробно, без слов.
Лоренсо опустился рядом. Положил руку ей на спину. Заговорил тихонько. Пустоброд отвёл взгляд и осмотрелся.
Комната одна, маленькая. Очаг в углу, две лежанки у стен, стол, лавка, ящик с тряпьём. На стене — детский рисунок на выцветшем куске картона: домик, солнце, три фигурки. Луиза, наверное, рисовала.
Луиза…
— Капитан, — сказал Пустоброд тихо. — Сядь.
Джеймс подчинился, опустился на лавку. Уставился в пол. Взъерошил отчаянно волосы, словно вырвать хотел.
— Что это было? — спросил он, не поднимая головы. — Я не помню. То есть — помню, что хорошо. Будто провалился. Ни Марии, ни Лили — ничего. И не хотелось. Понимаешь?
Пустоброд кивнул.
— Ничего страшного. Ты повёлся. Я остановил.
— Я повёлся?
— Легко повестись. Не вини себя.
Джеймс тяжко вздохнул. Снова уронил голову. И долго так сидел.
Беа так и подвывала у порога. Лоренсо молча гладил её по спине.
Ненависть: страшная, тёмная. Наверное, это он сейчас чувствовал. Чтобы успокоиться, Пустоброд вышел наружу, в маленький, прилепившийся к халупе дворик. Забор из жердей, у забора — две тощие козы. Они посмотрели на него, отвернулись. Заблеяли.
Он постоял. Посмотрел на небо. Оно было выгоревшее, бледно-розовое к западу и серое к востоку. Звёзд ещё не было. Только луна виднелась. Крупная, красная. Кровавая.
«Ты выберешь тоже, Эрик».
Он поморщился. Сплюнул в пыль.
«Не выберу. Слышишь, ты?»
Он постоял ещё немного, потом вернулся в дом. Беа уже не рыдала — сидела молча, обхватив себя руками. Лоренсо так от неё и не отходил. Немного оклемавшийся Джеймс разводил в очаге огонь.
Поужинали тем, что было: сухая лепёшка, чёрная фасоль, вода. Беа есть не стала. Лоренсо тоже почти не ел. Джеймс жевал автоматически. Пустоброд ел быстро, по-солдатски.
Тишина стояла, как перед грозой. Душно было. Тревожно. Лишь огонь потрескивал и согревал.
Огонь.
Огонь…
Поев, они легли спать. Беа на одной лежанке, Лоренсо с Джеймсом — на другой. Пустоброд разместился у очага, положив, по старой памяти, подле себя кольт. Ружьё Джеймса пристроил на колени. Приложился к стене затылком, закрыл глаза.
«Ты выберешь тоже, Эрик».
Голос Калеба. Спокойный, ласковый.
«Ты тащишь больше, чем тебе под силу».
— Сволочь, — еле слышно прошептал Пустоброд.
Он повторил это несколько раз — будто заклинание, отгоняющее голос. И постепенно, медленно, Калеб притих. Не ушёл — отступил, чтобы завтра вернуться. И послезавтра. И потом ещё. Калеб ждать умеет.
«Я тоже умею».
На этой ноте, с шорохом ткани и блеянием козы, он провалился в сон.
Сон был чёрный, без сновидений. Пустой и страшный, как глаза Луизы.
***
— Что будем делать? — мрачно спросил капитан Джеймс.
Пустоброд открыл глаза. Потянулся. Проворчал:
— Не спится?
— Какой там… — Джеймс отмахнулся. — Всё этот ирод снится. А хорошо он меня… приласкал.
— Мразь, — выдохнул Пустоброд. — Животное. Зверь.
Он понял, что вокруг ещё темно, а другие спят. Глянул на часы. Доходит три.
Пустоброд приложил палец к губам. Указал глазами на дверь: пошли.
Они вышли в предрассветный сумрак. Закурить бы сейчас, да где взять сигару в этом захолустье. Пустоброд порылся в кармане, достал, вставил в рот спичку. Стиснул челюсти так, что едва не перекусил.
— Я его остановлю.
— Как?
— Не знаю, как. Но остановлю. Мне рассказывали про таких — полулюди, полуодичалые. Но этот страшнее всех. Бешеный пёс. Мутант чёртов.
— Как он это делает, а? — жалобно спросил Джеймс. — Может, правда мутант?
— Я не знаю, кто он, и мне плевать. — Пустоброд ощутил в душе стальную решимость. — Это война, вот что я тебе скажу. Он всё человечество в ошибку природы записал. Меня, тебя, отца — всех. А сам-то куда зовёт? По лианам как мартышки прыгать?
Джеймс огладил бороду. Задумался.
— Я могу помочь? Если хочешь, сгоняю на Дамбу, приведу людей. Я быстро, если что. Одна нога здесь, другая там.
— Нет, брат, — покачал головой Пустоброд. — Это между мной и им. Я разберу этого ублюдка, по кирпичику. Зверь должен сидеть в клетке. Пошли.
— Куда?
— Идём, идём. — Пустоброд отшвырнул спичку. — Работа у нас впереди, много. До кровавых мозолей. Надо его остановить.
До утра они работали. Молча, яростно, не глядя друг на друга. Они знали, что делать. Люди всегда объединяются, когда в деревню приходит хищник.
Двор подожгли следующей ночью. Облили забор, бросили спичку. Полыхнуло знатно, смрадно, вонюче. Спасибо Беа — подсказала, у кого разжиться соляркой, чтобы Калеб не узнал.
Питомцы проснулись мигом. Завыли, зарычали, забегали. Пустоброд выбил калитку, проорал:
— Сюда! Быстрее!
Два раза повторять не пришлось.
Обезумевшая толпа (людей ли?) хлынула через ворота, едва не сбив Пустоброда с ног. Промелькнула Луиза, потом, чуть не на четвереньках, с воем выскочили несколько пацанов. Вчерашние школьники Лоренсо. Двоечниками, поди, были.
Животные боятся огня. Всегда боялись. Человек — единственный, кто его приручил. И потому встал выше животного.
— Лови её! — крикнул Пустоброд Джеймсу.
Догнав Луизу, он схватил её за плечи. Та вывернулась, попыталась укусить. Пустоброд выматерился, намотал на кулак длинные волосы.
— Стоять!
Он рванул — крепко, жестоко. Как поводок рванул или ошейник. Луиза заверещала, дёрнулась. В её взгляде что-то проглянуло.
Пустоброд подтянул её к себе. Сграбастал за загривок, встряхнул, так что у девушки лязгнули зубы.
— С нами пойдёшь, поняла?
Загривок у зверя — место чувствительное, любой собачник подтвердит. С псами работает. Сработало и с дочерью Беа.
— Человеком, стало быть, не нравится? — процедил Пустоброд. — А скотиной — самое оно? Ну вот и пошла в стойло. Давай-давай, шевелись, корова!
Он говорил грубо. И действовал так же. Не из ненависти. Из сострадания.
И снова расчёт сработал. Пройдя футов двадцать, Луиза вдруг остановилась. Всхлипнула. Повернула к ним мокрое лицо.
— Не надо. Пожалуйста.
— Что не надо? — рявкнул Пустоброд, прижимаясь к ней лбом. — Что не надо, я спрашиваю? Ты зверь или человек? Кто ты такая, отвечай! Руку!
Скованная ужасом девушка протянула руку. Пустоброд кивнул Джеймсу, и тот вложил ей в ладонь заранее зажжённый факел.
Луиза забилась, задёргалась. Огонь заплясал, разбрасывая повсюду снопы искр. Но Пустоброд крепко держал ладонь своими пальцами, не давая выпустить факел из руки. Искры обжигали. Больно. Но он не подавал виду. Потому что человек умеет терпеть.
— Держи, я сказал. Держи!
Постепенно дрожь унялась. Пустоброд отнял свою ладонь. Пламя выровнялось.
— Ты зверь или человек? Зверь, или…
— Человек, — тихо сказала девушка. — Я — человек.
— То-то же, — Пустоброд оскалился. — А теперь марш домой. Джеймс проводит. Хотя постой.
Он выхватил нож, схватил Луизу снова. Та побледнела.
— Не надо!
— Не бойся.
Он осторожно разогнул её палец. Кольнул остриём, чтобы выступила кровь. Провёл пальцем по щекам, оставляя две красные полоски.
— Теперь всё. Идите. Ну!
Джеймс не хотел уходить. Но Пустоброд настоял. Он остался один у догорающего двора. Пару подошедших пацанов отогнал дымящейся, обугленной палкой:
— Пошли!
Те завыли, отскочили, снова попытались подойти. Пустоброд достал кольт, выстрелил в воздух. Стая с воем рассеялась. Нет, ребята, далеко вам до одичалых.
А потом он ждал. Ждал, когда придёт их вождь. И по тому, как они осмелели и принялись собираться вокруг, понял, что тот на подходе.
— Эрик!
Калеб вылетел из-за угла: разъярённый, взъерошенный, оскаленный. Кольт снова предостерегающе рявкнул. Калеб встал как вкопанный.
— Я разогнал твою Стаю, — бросил ему в лицо Пустоброд. — И убил твою самку. Луиза же твоя, верно? Это ведь твой ребёнок?
— Ты врёшь, — прорычал Калеб.
Он подошёл поближе, втянул носом воздух. И вдруг завыл: жутко и протяжно. Кровь. Он учуял кровь.
— Что стоишь? — усмехнулся Пустоброд. — Боишься? Да на. Подавись. Мне не жалко.
Он убрал револьвер в кобуру. Снял её. Положил на бетон.
— Теперь не страшно?
Он снял плащ. Рубаху, оставшись голым по пояс. Похрустел шеей. Попрыгал.
— Ну давай, красавчик. Иди сюда.
Калеб взревел, кинулся. Вожак не мог простить нападения на стаю. Вожак понимал, что ему бросили вызов.
Джеб. Снова джеб. Уклон. И тут же апперкот.
Свистнули пальцы, ногти Калеба разодрали левую руку от плеча до предплечья. В ответ в воздухе мелькнула сталь. Калеб рыкнул, схватился за правую ногу, выдирая из мышцы армейский нож.
— Трус.
Пустоброд не ответил.
Вместо этого он развернулся — и побежал.
За спиной раздался рёв. Душераздирающий, удивлённый рёв хищника, у которого из лап уходит жертва. И тут же — топот, сначала ровный, на двух ногах, потом сбивающийся, перемежающийся. Учащающийся.
Калеб не выдержал. Калеб опустился на четвереньки.
Пустоброд это слышал по звуку — шлёпание ладоней, хриплое дыхание и фырканье. И позади, чуть дальше — вой. Стая шла. Но не быстро. Она боялась обогнать вожака. А ещё она боялась Пустоброда.
Он бежал по выбранному курсу — прямо, по взлётной полосе. Ботинки стучали по бетону: пять шагов на вдох, пять шагов на выдох. Отец учил: дыши животом, не грудью. Плечи опусти, кисти не сжимай. И он опустил. Разжал кулаки. Сердце стучало громко, но ровно. Так долго можно бежать.
Он знал дорогу. Он её выбрал. Прошёл по ней, считая шаги и засекая время. Он всё рассчитал. Человек умеет рассчитывать.
Калеб приближался, пыхтел почти в затылок. Он хрипел, рычал, подвывал. Один раз чуть не ухватил за щиколотку — Пустоброд почувствовал, отскочил вбок. Но не упал: выправился, побежал дальше.
«Хорошо идёт. Быстрее, чем я думал».
Но надо бежать. Надо. Кровь Луизы, рана, адреналин от погони. Он уже плохо соображает, а будет ещё хуже. И надо показать. Им всем. Надо сломать. Ножом было бы слишком быстро.
Бетон внезапно кончился. Слева пронеслась арматура, торчащая из лопнувшей плиты. Справа — старая дренажная канава.
А прямо впереди — она.
Пустоброд видел метку — белый камешек, который положил Джеймс. Шесть шагов до неё. Пять. Четыре.
Калеб взревел — он уже догнал, уже почти схватил.
Три. Два.
Пустоброд прыгнул.
Прыгнул сильно, длинно, как через лужу. Приземлился на той стороне, перекатился, вскочил.
Калеб не прыгнул. Точнее, прыгнул — но он шёл на четырёх, в азарте, в скорости, и у зверя на четырёх нет плана прыжка, у зверя есть бросок. Он бросился вперёд всем телом — и попал в аккурат на настил.
Тонкие доски, прикрытые пылью, — треснули. Сухой, короткий хруст. Потом — звук, который ни с чем не спутаешь: глухой, мокрый, окончательный. Словно рубят топором мясо.
Калеб не закричал. Из ямы донеслось одно: длинный, затухающий выдох. Хрип в нём. Потом — тишина.
Пустоброд подошёл к краю.
Калеб лежал на спине. Из его груди торчал ржавый арматурный прут — выломанный из аэродромной плиты, заранее воткнутый в дно и заточенный. Прут вошёл под левую лопатку, прошёл сквозь грудь и вышел чуть ниже ключицы спереди. Накидка пропиталась чёрным. По пруту стекало.
Калеб ещё дышал. Прерывисто, поверхностно. Его пальцы скребли по бетону. Угасающие глаза блуждали.
Пустоброд присел на корточки у края. Втянул носом воздух.
— Ты выбрал, Эрик, — прошептал Калеб. — Выбрал.
Он закашлялся. Плюнул кровавой пеной.
— Ничего я не выбрал, — спокойно ответил Пустоброд. — Я тебя в яму загнал. Это разные вещи.
Калеб пошевелил губами. Может, хотел улыбнуться. Не вышло.
— Лёгких путей искал? — Пустоброд буравил его взглядом. — От всего избавиться? Не ты первый. — Он потрогал разодранную руку, поморщился. — А как звали твою жену? Дочь? Не помнишь?
Калеб попытался что-то сказать. Но выдавил из себя только хрип.
— За какую команду болел отец? — продолжал безжалостный допрос Пустоброд. — Где родилась твоя мать? Когда? Что, не помнишь? Вижу, что не помнишь. Зачем помнить, правда? Если можно вот так — на четвереньках.
Дыхание вожака оборвалось, глаза принялись меркнуть. Калеб уходил, но уходил тяжело. Лицо исказила мука. Похоже, он вспоминал.
— Иди к ним, иди, — прошептал Пустоброд. — А они спросят, почему ты их забыл.
Калеб снова прохрипел. Вздохнул последний раз. И умер.
Всё. Финита. Отбегался. Что на двух, что на четверых. Конец у всех один…
Пустоброд встал. Обернулся. Оглядел кучкующуюся вокруг стаю. Они видели яму, видели вожака, но близко не подходили. Ведь Пустоброд, пусть и один, пах огнём, дымом и кровью. Пах тем, чем может пахнуть только человек. И Стая боялась человека.
Один из них — в шкуре, на четвереньках — взвыл. Длинно, тоскливо. Другие откликнулись: каждый со своего места, по очереди.
Плач. Погребальный. Если вообще это можно так назвать. Ничего. Пусть поплачут. Это полезно. Люди должны уметь плакать.
Пустоброд отряхнулся. Снова пощупал разодранное Калебом плечо.
— Вожака больше нет, — сказал он. — Отныне — я ваш вожак. И вы возвращаетесь, в Дульсуру и в школу. Возвращаетесь к людям. Всем понятно?
Они не ответили, они всё ещё завывали. Но один — самый молодой, мальчишка лет двенадцати, голый, тощий, в саже — поднялся неуверенно с четверенек. Постоял, шатаясь. Потом сделал шаг в сторону поселения.
Со стороны холмов тоже донёсся вой. Далёкий, протяжный, тоскливый. Стая. Настоящая. Почуяли смерть. Ветер донёс.
— Я убил его! — гаркнул холмам Пустоброд. — Убил! Убирайтесь отсюда. Или я убью вас тоже!
В ответ с холмов кто-то пролаял. Снова завыл. Но Пустоброд знал: его услышали.
Покачиваясь, он двинулся обратно, к догорающему двору. Маркоса он увидел издалека, но плевать ему было на Маркоса. Главное, что вещи лежали там же, где он их оставил. Шериф к ним не прикоснулся.
Пустоброд надел рубаху, застегнул пояс с кобурой. Накинул плащ.
— Дай пройти.
Маркос молча посторонился. Опустил взгляд.
— Если ты человек — служи людям, — глухо сказал Пустоброд. — А если зверь — то сдай звезду и вали в холмы. Выбирай. Прямо сейчас.
Маркос сглотнул. Закивал. Глянул подобострастно.
Ничего он не выбрал, просто хозяина нового нашёл. Но это не потому, что зверь. Это и люди такие бывают.
— Я слежу за тобой. Понял? А теперь вали. Чтобы духу твоего здесь не было.
***
Беа благодарила его долго и бессвязно. Перебинтовала, кинулась было целовать, но Пустоброд вежливо отстранился.
Луиза сидела подле матери. Улыбалась, поглаживала живот. Беа тоже его поглаживала. И тоже улыбалась.
— Оставишь? — кивнул на живот Джеймс. — В смысле, будешь воспитывать?
— Оставлю, — тихо ответила девушка. — Мам, ты должна знать, чей это ребёнок.
Она сказала. Беа замерла.
— Мы не можем…
— Мы должны, — отрезала Луиза. — Должны, понимаешь?
— Почему? — вскочила Беа. — Почему мы должны?
— Потому что мы люди. — Луиза словно пробовала слово на вкус. — Люди…
— Она права, — поддержал Лоренсо. — Вовсе не факт, что родится второй Калеб.
— А если родится? — Голос Беа дрожал от негодования. — Что тогда?
— Воспитаем человеком. — Учитель мягко улыбнулся. — Калеб ведь тоже был человеком.
— Тебе легко говорить.
— Я помогу, Беа. Останусь с тобой. Я всегда хотел быть с тобой. Только не знал, как сказать.
Он подошёл к замершей Беа и прижал её к себе. Та расслабилась, всхлипнула. Обмякла.
Любовь пенсионеров. Надо же, какие страсти.
Пустоброд улыбнулся. Джеймс улыбнулся тоже.