Глава 2 — Дорога на юг
До Форт-Хилла он добрался без приключений, если не считать беженцев в Бер-Крик. Грязные, оборванные, Пустоброд думал — южане, а оказалось, что аж с Манхеттена. Что у них случилось, Пустоброд так и не понял. То ли война, то ли мор. На востоке, если крупные города не считать, хреново. Вот и снялись всей деревней, подались куда глаза глядят. Одна только проблема: заняты давно места. А пришлые не нужны никому, одни проблемы от пришлых. Шериф им так и сказал: мол, в Канаду идите. Там места полно, селись — не хочу. Только в Канаду никому неохота. Холодно там, и людей почти не осталось. Потому и прутся все на запад. Будто им мёдом намазано.
Пустоброд не стал с ними общаться — протиснулся к колодцу, наполнил флягу. Какой-то мужик преградил дорогу, заговорил: быстро, отрывисто. Изо рта у него воняло, как из помойки. Пустоброд отодвинул мужика в сторону и молча двинулся дальше. Не его проблема. Пускай шериф разбирается.
Нужный караван обнаружился на удивление быстро. Прямёхонько до Салема, без остановок. Кони крепкие, молодые. Повозки всего две. Охрана: пара парней с ружьями и мужик постарше с ржавым автоматом. Немного, но для севера нормально. Южнее такую охрану на смех поднимут.
Хозяин каравана, сухой жилистый мужик по имени Бен, оглядел Пустоброда с ног до головы. Задержался взглядом на кольте. На плаще.
— До Салема, говоришь?
— До Салема.
— Серебром?
Пустоброд молча выложил пару монет. Бен взял их, кивнул. Вопросов больше не было.
— Вон на той поедешь. — Он указал на заднюю повозку: крытый латаным брезентом фургон на скрипучих деревянных колёсах.
— Сколько ехать?
— Дня два-три. Сегодня до Уилламины, заночуем там. Завтра через Даллас до Салема. Если без приключений.
— А что, случаются приключения?
Бен вздохнул. Понизил голос.
— Всякое бывает. Пошаливают. Говорят, это пришлые. Так что как повезёт.
— Мне надо в Салем, — твёрдо сказал Пустоброд. — Безо всяких «как повезёт». Если надо — помогу отбиться, но тогда с тебя скидка. А не согласен — гони назад монеты.
— Ладно, ладно, — вскинул руки Бен. — Будет тебе Салем. Это я так…
Он ещё раз оглядел Пустоброда. Уже по-другому — с уважением. И ушёл куда-то по своим делам.
Пустоброд забрался в фургон сразу. Нечего светиться, даже здесь. Знакомых рож он, правда, не видел. Но это не значит, что в Форт-Хилл не занесло из Бей-Сити кого-то из любопытных.
В фургоне уже сидели двое: баба средних лет с корзиной и тощий парень, похожий на мелкого торговца. Остальное место занимали мешки и ящики. Пахло солёной рыбой и чем-то кислым.
Пустоброд кивнул попутчикам, устроился в углу. Разговаривать не хотелось.
Тронулись чуть позже. Зацокали копыта, заскрипели по камням колёса. Вздохнув, баба вытащила из корзины завёрнутый в промасленную бумагу сэндвич. Парень достал пару очищенных яиц.
— Угощайтесь, — нехотя предложил он.
Пустоброд покачал головой. Он был не голоден, да даже если бы и был… Брать еду у случайных попутчиков — надо быть идиотом. Особенно если ты курьер с посылкой. Особенно с такой.
Мысли крутились вокруг загадочного пакета. Открывать его, конечно, никто не собирается. Но ведь и думать про содержимое не запрещено. Тем более когда скучно и нечего делать.
Считается, что курьеры не задают вопросов. Пустоброд и не задавал, просто любил поупражнять мозги. Это полезно: и для мозгов, и для шкуры. Иные посылки ведут прямо в могилу, и примеров на своём веку он видел предостаточно.
Что он везёт в Харбор? Не наркоту же. За наркоту там вешают. И на севере вешают. Много курьеров на том погорело, особенно тех, кто не задавал вопросов. А Пустоброд задавал. И сейчас задаёт. Такая привычка. Неявно связанная с долголетием.
Он перевернулся на другой бок, лицом к стенке. Сощурился, сосредоточенно размышляя.
Пакет предназначен самому Чифу, главе городского совета. Потом должен последовать ответ, из чего вытекает, что в пакете какое-то послание. Какое? Чёрт его знает. Возможно, деньги. Или драгоценности. За это голову не снимут. Но и не погладят, если что-то пойдёт не так.
Бред. Зачем Чифу деньги? Харбор сам кому хочешь ссудить может, торговля с Мексикой идёт будь здоров. Нет, тут что-то другое. Что-то важное. Достаточно важное, чтобы вызвать к себе среди ночи. И, кстати, почему среди ночи? От кого прятался всемогущий Гуннар в ржавом сарае на окраине доков?
Пустоброд нахмурился, закусил губу. Что-то большое затеял господин Торсен. Потому и скрывался: не иначе, от глаз конкурентов. Потому и приблизил к себе опытного «стрея»: бродягу, излазившего Пустошь вдоль и поперёк. А затем отправил к тигру в пасть, а точнее — в Портленд за картами.
Карты. На черта ему карты? В Портленде почитай с самой Войны не живут. Даже в Канаде живут: вдоль южной границы. А в Портленде — нет. Потому что дурные слухи про него ходят. И люди пропадают. Пустоброд и сам, когда там шарился, чуял спиной чей-то взгляд. Следили за ним. Ненавязчиво, но внимательно. Кто — чёрт его знает, он так и не понял. Но спал на всякий случай только хорошо заперевшись: в заброшенных, пропавших пылью домах на сохранившихся окраинах. А ведь там ещё и радиация, нехилая. Пятьдесят лет прошло, а она толком не спала.
За тот поход он выкатил Гуннару внушительный счёт — и это плюсом к зарплате. Был уверен, что Торсен его пошлёт. Но он не послал — оплатил, как миленький. И даже на чай оставил.
А были и другие походы, за довоенными побрякушками и золотом. Где искать, иногда подсказывал Торсен. Часто — нет. И тогда приходилось искать самому, в чём Пустоброд был мастер. Он искал. И находил. То, чего другие найти не могли. Например, старые книги. Журналы. Оружие. Ещё — кое-как действующие лекарства.
Много по Пустоши припрятано на чёрный день. И вот день тот настал, и даже прошёл, а ценности так и остались в земле. Некому их выкопать, некому вспомнить: истлели давно хозяева. А дети их, если остались, дай бог, чтобы умели читать. Да что читать? Друг друга не едят — и ладно.
Так зачем, всё же, Торсену карты? И не лежат ли они, часом, в посылке? Как часть некоего заманчивого предложения. Несомого в Харбор одним не очень далёким курьером.
Пустоброд похолодел. Сглотнул. Вспомнил снова увесистый пакет. Прикинул.
Если там лежат карты, то там может лежать и золото. Как аванс. Демонстрация доброй воли. У Торсена есть чем торговать, но нет флота. А у Харбора он есть: надёжные ещё, довоенные корабли, которые вполне могут дойти вдоль берега до Бей-Сити. И тогда Торсен срывает куш, подминает под себя доки и весь город. Да что город — он и окрестности подомнёт, вплоть до Салема. Торговля с Харбором — это же мечта! А других нормальных доков на побережье не сыскать.
А ведь есть ещё Край. «Викинги». Север Канады, Аляска: свирепые, холодные места. Но есть там и плюсы. Много плюсов. Нефть, золото, рыба, лес. Про то, правда, только слухи ходят, на юг эти ребята почти не спускаются. Может, и правильно. Только вот с помощью Харбора Торсен может дотянуться и до них.
Пустоброд не удержался и тихонько присвистнул. Серьёзная заварилась каша, а он, выходит, в самой гуще. И если всё так, то его могут искать. И тогда нужно быстрее добраться до Харбора. И постараться вернуться оттуда живым.
Может, конечно, ерунда. Фантазия. Только отчего Торсен отправил именно его? А не передал пакет с надёжным караваном? И потом, есть ведь радио. Плохонькое, хрипящее, но есть. Короткое сообщение можно передать, не из Бей-Сити, так из Салема. Можно, но… нельзя. И значит Пустоброд всё понял верно.
Есть в происходящем, впрочем, и хорошее. Когда такие масштабы, Торсен точно не будет мелочиться. Заплатит, как и обещал. А если всё пойдёт хорошо, даже пристроит к новому делу. Почему бы и нет? Пустоброд его ни разу не подводил. А надёжных людей нынче мало. Не на Марти же Проныру, в самом деле, полагаться!
Копыта лошадей зацокали по растрескавшемуся асфальту. Двадцать вторая, старая Орегонская трасса. Теперь по ней до Уилламины. И в Даллас придётся заглянуть — там, вроде, в Войну не долбануло. Скукотища, конечно. Но что делать. Всё лучше, чем тащиться пешком.
Пустоброд вынул флягу. Отхлебнул. Затем подложил под голову рюкзак: хитро, чтобы если потянут, сразу вскочить. Закрыл глаза. Вспомнил ещё раз Гуннара. И заснул.
Он проснулся уже под вечер, когда караван не спеша втягивался на стоянку. Мимо проплыла деревянная вывеска на двух почерневших от времени столбах. Красные буквы на тёмном фоне выцвели и облупились: «Willamina High School». И ниже, помельче: «Elementary Complex».
Старшая и младшая школы. Тогда, до Войны, детей учили долго — лет десять, а то и больше. Читать, писать, считать. Историю, географию. Всякую ерунду, которая теперь никому не нужна. Впрочем, читать и считать по-прежнему полезно. Особенно считать. Особенно деньги.
Фургон выкатил на старую парковку — широкую асфальтовую площадку, всю в трещинах и выбоинах. Кое-где асфальт провалился, обнажив песок и щебень. Пророс травой и упрямыми кустиками.
Выцветшая жёлтая разметка ещё угадывалась — ровные линии, когда-то отмечавшие места для машин. Теперь вместо машин стояли телеги и фургоны, а между ними бродили расседланные лошади.
Пустоброд выбрался наружу, разминая затёкшую шею. Огляделся.
Школа была длинная, приземистая, из тёмно-красного кирпича. Широкие окна забиты где досками, где листами ржавой жести. Крыша местами просела. Но место обжитое: у входа дымила полевая кухня, сновали люди — не то охранники, не то местные.
— Располагайся, — подошёл к нему Бен. — Можешь ночевать в фургоне, или в школе, если места есть. Двадцать центов за ночь, приличная койка. Правда, говорят, клопы покусывают.
— Нет уж, я лучше здесь.
Клопов Пустоброд не боялся. Вот клещей, особенно крестовиков — боялся, потому как заразу разносят. Чужих глаз, опять же, опасался. А клопы… Да что клопы? Безобидные, в общем, создания.
Баба с корзиной куда-то запропастилась. Видать, сюда и ехала. Бен уже отошёл и толковал о чём-то с местными. Тощий паренёк помогал выгружать из фургонов ящики. Снова запахло рыбой.
Пустоброд отошёл чуть в сторонку. Достал галету, медленно разжевал. Осмотрелся.
В Уилламине он не был ещё ни разу. В местах этих — да, а с Уилламиной как-то не срослось. Впрочем, много он не потерял. Типичная дыра, на которую жалко тратить боеголовку. До Войны, говорят, была побольше Бей-Сити. Но то до Войны. Сейчас Бей-Сити разросся, отстроился. А здесь словно ничего и не изменилось.
Заморосил лёгкий дождик, забарабанил по крышам фургонов. Одна из лошадок повела ухом и фыркнула. А люди даже ухом не повели.
Лет двадцать назад они бы забегали. Фоллаут, мать его. Радиоактивные осадки. Красивое слово для дряни, которая сыпалась с неба и убивала медленно, но верно. Сейчас другое дело. Полвека прошло — вся гадость давно в земле. Теперь не боятся радиации. Теперь боятся друг друга.
Стемнело. Тут и там зажглись костры, потянуло дымком и чем-то жареным. Экономные караванщики не хотели платить за постой в бывшей школе. Да и пассажиры тоже всё больше остались на парковке. Парковка… странное слово, оставшееся в далёком прошлом. Но даже сейчас вокруг виднелись ржавые остовы машин, аккуратно растасканные по краям. Чьи они, интересно, были? Почему остались здесь? Теперь уже не узнать. Полвека назад в Уилламине прозвенел последний звонок. А спустя три коротких страшных дня мир замер навсегда.
Бен тоже развёл костёр. Сказал что-то тощему, сел на картонку, грея руки над огнём. Тощий опустился рядом и вопросительно посмотрел на Пустоброда. Тот вздохнул: надо идти.
Знаменитое караванное гостеприимство. Можешь молчать, можешь спать в углу, но хоть раз покажись у общего костра. Поздоровайся. Дай на себя посмотреть. Иначе — Loss of trust, как говорили когда-то. Потеря доверия. А без доверия в пути туго.
Пустоброд подошёл, кивнул. Сел на перевёрнутый ящик. Бен протянул ему жестяную кружку — пахнуло травяным отваром, горьковатым, горячим. Пустоброд отхлебнул. Кивнул ещё раз — в благодарность.
— Далеко едешь? — спросил тощий. Голос у него был неожиданно густой и басовитый.
— В Салем.
— А дальше?
— Дальше видно будет.
Тощий хмыкнул, но допытываться не стал: не принято. Бен подбросил в костёр щепок. Отпил из дымящейся кружки.
— Слыхал, на юге неспокойно, — сказал наконец он. — Ребята из Юджина рассказывали. Говорят, Койоты зашевелились.
— Они всегда шевелятся, — пожал плечами тощий. — Это ж Койоты.
— Не, тут другое. — Бен понизил голос. — Ходят слухи, они куда-то собираются.
— Куда собираются? — спросил Пустоброд.
Бен пожал плечами:
— А хрен их знает. Может, к нам, может в Техас. У них с техасскими счёты. Те им не раз харю кровили.
— Брешут, поди, — отмахнулся тощий. — Какой «к нам»? Слишком далеко.
— Может, и брешут, — согласился Пустоброд. — Может быть…
— Озверели они совсем, — буркнул Бен. — Посёлки жгут, людей угоняют. Истинно койоты. Не люди. Рейдеры.
— А ты больше слушай, что другие мелят, — проворчал Пустоброд.
— Люди же говорят…
— Люди и про голос с востока говорят. И про Проводника болтают, что в прошлое уводит. Тоже верить будешь? Или головой сначала подумаешь?
— Ты ещё скажи, что Бункерных нет, — прищурился тощий.
— Конечно, нет, — отмахнулся Пустоброд. — А даже если были, то давно передохли. Пятьдесят лет прошло, парни. Где они, ваши Бункерные?
— Даже если сдохли, надо их раскопать, — с внезапной злостью сказал Бен. — И в Пустоши побросать, чтобы койоты жрали. Дерьма куски. Отсиделись. — Он сплюнул. — Пока мы тут горели и за кусок хлеба грызлись.
— Не любишь их, я смотрю. — Пустоброд усмехнулся. Отхлебнул из кружки.
— А кто их любит? — вмешался тощий. — Тут даже не в том дело, что попрятались. А только несправедливо это. Что те, кто мир спалил, за это не ответили. Другие за них ответили. Те, кто ни при чём.
— Справедливо, несправедливо, — покачал головой Пустоброд. — В Пустоши кто сильнее, тот и прав. Всегда так было. И будет.
— Всегда… — вздохнул Бен. — Может, и всегда. Только знаешь, чего не пойму? Ведь не хотели же люди той войны. Я точно знаю, мне отец рассказывал. Были, конечно, психи. Но психи всегда есть. А люди не хотели, ни у нас, ни у них. Протестовали, в самоволку сбегали, иные в тюрьму даже шли. А война всё равно случилась. Как так вышло?
Пустоброд помолчал. Отхлебнул остывший отвар.
— А так и вышло, — сказал он наконец. — Люди — они по отдельности, может, и ничего. А вместе — стадо. Куда погонят, туда и бегут. Кто громче крикнет, за тем и идут. А потом удивляются, что всё в тартарары полетело.
— Мрачно как-то, — поёжился тощий.
— А ты веселья хотел? — Пустоброд поставил кружку на асфальт. — Возьми хоть рейдеров. Думаешь, они с рождения звери? Да нет. Обычные были люди. Голодные, злые, напуганные. А потом пришёл кто-то и сказал: вот добыча, бей-хватай. И всё. Нет больше людей. И до войны так было. И сразу после. — Он пристально взглянул на караванщика. — Отец тебе не рассказывал, Бен?
— Он всякое рассказывал, — тихо ответил Бен. — А только не все люди зверьё. Были те, кто за банку консервов кишки выпускал. А были и те, кто последнее отдавал. У нас, когда еда кончилась — сосед поделился. Вот так пришёл — и пол-ящика тушёнки отдал. Дядя Сэм. Смешно, да? Дядя Сэм… — Бен сглотнул. — Он людей собрать хотел. Не как у других, все под одним. А чтобы сообща. Помогать, делиться…
— …а потом его убили, — тихо закончил Пустоброд. — Свои же. Так?
Караванщик кивнул.
— Почти. Он в соседний посёлок пошёл. Договариваться хотел, чтобы вместе держаться. — Бен помолчал, вздохнул. — Там его и убили. А через неделю к нам пришли. С оружием.
— И что община?
— Стояли. — Бен сглотнул. — До конца стояли. Людьми умерли, не на коленях.
— А ты?
— А я совсем мелким был. Отец нас с матерью вывел. Ночью, через овраг. — Бен смотрел в огонь, не мигая. — И ещё двоих детей забрал. Соседских. Они теперь мои брат и сестра. Названые.
В сердце кольнуло, но Пустоброд не подал виду.
— Отец мог остаться, — продолжал Бен. — Драться. Но тогда бы нас всех…
— Не осуждаешь его? — тихо спросил тощий.
— Нет. — Бен покачал головой. — Он детей спасал. Это тоже выбор.
Повисло неловкое молчание. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сырой воздух. В тёмном небе россыпью горели звёзды. Промелькнула яркая чёрточка: может, метеорит, или старый спутник. Они и сейчас там болтаются. Шлют сигналы. Не понимая, почему с поверхности больше не отвечают. А кто им ответит? Когда не все уже знают, что такое космос.
— Ладно, — Пустоброд встряхнулся. — Давайте жрать, что ли? Я угощаю.
— Ну уж нет, — покачал головой Бен. — Сегодня угощаю я. Надо помянуть дядю Сэма. У него сегодня День рождения.
***
У деревянных, обитых железом ворот Салема столпились несколько караванов. Досмотр, бумаги, «предъявите». Пустоброд терпеливо ждал. Подошла его очередь, досмотрщик полез было в сумку — и замер. Увидел печать. Толкнул рюкзак обратно.
— Проходите.
Даже на оружие не взглянул. Официальная корреспонденция, особое поручение — к таким и отношение другое. Молодец Гуннар. Спрятал на виду у всех, да ещё и пропуск выписал. Знал ведь, шельма, что через Пустошь до Харбора не дойдёшь.
Караван на юг тоже нашёлся быстро — Салем немаленький, торговля идёт бойко. Хозяин, пузатый мужик с рыжей бородой, оглядел Пустоброда и кивнул.
— До Сакраменто? Ладно. Выходим завтра на рассвете. Южные ворота.
— Почему не сегодня?
— А пропуск у тебя есть? — Рыжий хмыкнул. — Даже транзитным теперь бумажка нужна. Особое положение.
— Это ещё с чего?
— А хрен их знает. — Рыжий пожал плечами. — Говорят, на юге неспокойно. То ли рейдеры шалят, то ли ещё что. Комендант перестраховывается. — Он сплюнул. — Короче, топай в комендатуру, третий кабинет. Там оформят. Только очередь с утра займи, а то до вечера просидишь.
В комендатуре и правда была очередь — длинная, унылая. Пустоброд тоже приуныл. Но тут к нему подскочил шустрый парень в чистенькой рубашке.
— Срочно надо, да? Могу помочь. Услуги оформления, всё официально. Десять долларов — и через полчаса заберёте.
— Официально, значит?
— Абсолютно. — Парень и глазом не моргнул. — Мы с комендатурой работаем. Партнёры.
Партнёры… Вот за это он Салем и не любил. Воруешь — так воруй. Или порядок наводи. А когда ни так, ни эдак… Впрочем, чего ещё ждать от нацгвардии? Отец про них рассказывал. Вояки недоделанные.
Хотя, если честно, тогда они город удержали. Пока другие разбегались, эти собрались, окопались, порядок навели. Многие выжили только благодаря им. Но то было тогда. А сейчас у власти их дети и внуки. Которые сами ни черта не держали и не заслужили.
Развели полицейщину: патрули на каждом углу, пропуска, доносы. Зеков бывших из местной тюрьмы понабрали — людей-то не хватало. Вот и вышла помесь ужа и ежа. Тьфу!
Пустоброд отсчитал деньги. Через двадцать минут ему вынесли пропуск — настоящий, с печатью и подписью. Всё чинно. Всё благопристойно.
Салем.
А ведь со стороны посмотреть — город как город. Улицы метут, патрули ходят. Правила строгие: за насилие, кроме мелких драк — расстрел на площади. Комендант речи толкает: про закон, порядок, про светлое будущее. Соседние посёлки под себя подмял, и дальше тянется — амбиции у него, видишь ли. Новое государство строит.
Только вот фундамент гнилой. Сверху красиво, а копни — труха. Сынок торгует пропусками. Начальник стражи крышует бордель. Судья берёт взятки. И все молчат. Потому что так заведено. Потому что «партнёры».
А Пустошь такого не прощает. Она вообще вранья не любит. Рано или поздно — треснет. И посыплется. Пустоброд это видел не раз: крепкие вроде городки, с амбициями и планами. А потом приходят рейдеры, или мор, или просто голодный год — и оказывается, что стоять-то не на чем. Что те, кто должен защищать, драпают первыми. Или продают своих за пропуск на выход.
Впрочем, не его это дело. Он тут проездом. А Салем — да гори он огнём. Людей только жалко. Тех, что не судьи и не начальники.
До Сакраменто добрались за четыре дня. Шли по Континентальной-5 — бывшей Пятой межштатной, которую незадолго до Войны расширили и укрепили. Бетонное покрытие вместо асфальта, усиленные мосты, широкие обочины. К Войне готовились, ясен пень. Тогда все к ней готовились.
Зато дорога до сих пор держится. Кое-где просела, кое-где заросла. В паре мест зияют старые воронки — объезжают по обочине, по грунтовке. В мосты, слава богу, не попали, так что идти можно. И идут — ещё как. Чем дальше на юг, тем больше караванов. Одни тянутся по Пятой к Харбору — рыба, соль, мексиканские товары. Другие сворачивают на «восьмёрку», на восток: там зерно и патроны. И вода. На юге без привозной никак — немало источников до сих пор фонят. Воду берут из Колорадо, она чистая, с гор. Набирают в цистерны, везут через пустыню. Дорого, долго, но выбора нет. Акведуки разнесло первыми же ударами.
В Юме Восьмая Континентальная упирается в Переправу, а на Переправе сидят Койоты. Дань берут со всех — и ничего, платят. Потому что иначе никак. Иначе западу крышка. Впрочем, Койоты не злобствуют и берега видят. Живи и дай жить другим. Как-то так.
После Салема переночевали в Реддинге. Городок маленький, но крепкий. Живут охотой и тем, что с караванов капает. Люди неразговорчивые, себе на уме. Пустоброд таких понимал.
Проехали Ред-Блафф, объехали стороной Чико. Там когда-то был университет — большой, богатый. Сейчас в корпусах живут одичалые. Не такие, как под Фриско, но лучше не соваться. И держать оружие наготове. Что Пустоброд и сделал.
Он ехал в хвосте каравана и всё больше помалкивал. Смотрел, слушал. Чем больше попутчиков, тем больше новостей. И тем проще затеряться.
Снова говорили про Койотов. Неудивительно: чем южнее, тем больше про них говорят. Судачили, что они снова грызутся с Техасом. Что взяли пару поселений, до которых раньше не дотягивались. И даже лезут куда-то на восток.
Люди вздыхали: при Генерале такого не было. Генерал Кросс держал Койотов в узде, за беспредел расстреливал. А как умер, как сынок его, Джеремайя, на трон взошёл, так всё и покатилось. В… известном направлении.
— А что Техас? — спросил Пустоброд.
Ответили, что с Техасом всё то же. Сидят на остатках нефтяных полей, гоняют рабов. Богатеют. Если бы не Койоты, давно пошли бы на запад. И слава богу, что не пошли. У них ведь как? Город сдался — ладно, живи. Будешь подданным, будешь платить, но живи. А если с боем — то всё. Всех в рабство, без разговоров. И неважно, что лично ты думал. Мэр твой гордый что-то решил, а тебе потом кирку в зубы — и в шахту. Вот и вся лотерея. Играть в которую не хочется.
Колокола услышали ещё за милю. Тяжёлые, мерные удары плыли над дорогой, над полями, над выжженными холмами на западе. Чуть позже показались стены: высоченные, из кирпичей и бетона, с разбросанными тут и там пулемётным гнездами. Над массивными, не чета салемским воротами, колыхался флаг: тёмно-синий, с белым крестом во всё полотнище.
— О, — сказал возница. — Сакраменто, господа.
Рыжий караванщик, ехавший рядом, сплюнул.
— Началось. — Он поймал взгляд Пустоброда. — Бывал тут?
— Нет. Я всё больше на севере.
— Тогда держись. Скучнее места на всей Пятёрке нет. — Рыжий понизил голос. — Ни выпить нормально, ни… — Он махнул рукой. — Да вон, сам посмотри.
Здесь тоже стояла очередь. Досматривали всех — неторопливо, тщательно. Молодые ребята в одинаковой одежде: серые рубашки, тёмные штаны, ружья и автоматы. У девушек — тоже пистолеты и ружья. И платки на головах. Все чистые, опрятные. И одинаковые, как близнецы.
— Оружие?
— Кольт. — Пустоброд откинул полу плаща, показал кобуру.
Парень кивнул. Записал что-то в тетрадь. Не отобрал — и на том спасибо.
— Что в рюкзаке?
— Личные вещи. Еда, одежда.
— Открой.
Пустоброд открыл. Предъявил рюкзак к досмотру. Парень порылся и кивнул. Тайник он, само собой, не заметил.
— Цель визита?
— Транзит. На юг.
— Караван отходит послезавтра на рассвете. — Парень говорил ровно, без выражения. — Гостевой квартал — по главной улице, второй поворот направо. Правила знаете?
— Нет.
— Узнаете, — сказал парень. — Проезжайте на площадь. Стоянка там. Храни вас Бог.
На площади перед бывшим Капитолием — теперь над ним висел огромный деревянный крест — толпились караванщики. Стояли кучкой, переминались с ноги на ногу. Ждали чего-то.
— Это ещё что? — спросил Пустоброд у рыжего.
— Проповедь. — Рыжий скривился. — Обязательная. Пока не отслушаешь — в город не пустят.
— Шутишь.
— Какие уж тут шутки.
На ступенях Капитолия стоял человек в чёрном. Немолодой, седой, с густой бородой. Пастор. Он ждал, пока соберутся все. Потом поднял руку — и площадь затихла. Каждому хотелось убраться отсюда побыстрее.
— Братья и сёстры, — начал громко святоша. — Вы пришли в город, который Господь уберёг от огня. Пятьдесят лет назад на нас летела смерть. И Господь отвёл её руку.
ПРО сбила, подумал Пустоброд. Или с наведением что-то. Вот и шарахнуло не по центру, а по холмам неподалёку. «Уберёг», как же. Полгорода пылью надышалось, и поминай, как звали. Но попробуй им, объясни. Блаженные.
— Вы спросите: почему мы? Почему не Сан-Франциско, не Лос-Анджелес, не миллионы других? — Пастор обвёл взглядом толпу. — Я не знаю. Это не моё дело — знать замысел Божий. Моё дело — благодарить. И хранить то, что нам доверено.
Он помолчал. Толпа нетерпеливо ждала.
— Старики рассказывают, — продолжил пастор тише, — что после Трёх Дней, когда развеялся дым и люди вышли из укрытий, над городом встала радуга. Огромная, от края до края неба. Как тогда, когда Господь заключил завет с Ноем. — Он поднял руку с потрёпанной библией. — «Не будет более истреблена всякая плоть водами потопа». И мы поняли: это знак. Господь даёт человечеству второй шанс.
Пустоброд покосился на рыжего. Тот закатил глаза, но молчал.
— Но второй шанс — это не прощение, — голос пастора окреп. — Это испытание. Старый мир погиб во грехе. Содом и Гоморра от моря до моря. Разврат, алчность, гордыня. Люди плевали в протянутую руку Божью — и Господь руку отвёл. — Он обвёл взглядом толпу. — Мы не повторим их ошибок. Здесь, в этих стенах, мы живём по заветам. Труд, семья, вера. Никакого блуда. Пьянства. Скверны. Наказание будет суровым. Запомните это.
Проповедь длилась ещё минут десять. Про одичалых за западной стеной — тех, кто отверг Бога и перестал быть людьми. Про то, что Сакраменто — светоч в темноте, последний оплот. Что каждый день — дар, и разбрасываться им грешно.
— Вы здесь ненадолго, — закончил пастор. — Но пока вы здесь — вы под нашей защитой. Уважайте это. Чтите наши законы. И вспомните Бога. Он про вас не забыл.
Толпа зашевелилась. Потянулись в город. Но кое-кто остался: задрипанного вида мужик и пара тёток в платках поверх засаленных волос. Мужик что-то тихо втолковывал пастору. Одна из тёток поцеловала святоше руку.
— Глянь, — кивнул рыжий. — Уверовали. Думают, тут молочные реки.
— А что, нет?
— Ага, щас. Первые пару лет — на стене. И в походы ходить, одичалых гонять. Потом — пахота. Тут только и знают, что пахать.
— Зато выстояли, — возразил Пустоброд. — Стена стоит. Город. Пусть верят.
— Город-то стоит, — согласился рыжий. — Зато люди падают, особенно бабы. Бабы тут знаешь, как? Рожают, пока не помрут. Пятеро, семеро. Дюжина, если повезёт. Господь велел. А надорвалась — значит, слаба верой. Удобно.
Пустоброд не ответил.
— И попробуй, вякни, — добавил рыжий тише. — Что устал там, или засомневался. Сразу к святому отцу на беседу. А не одумаешься — за стену. Без ничего. Господь, мол, рассудит.
— Сам видел?
— Не. Рассказывали. — Рыжий дёрнул плечом. — Может, брешут. А может, и нет.
Пустоброд посмотрел на чисто выметенную улочку, ведущую от площади. На детей, чинно идущих за матерью — он насчитал пятерых. Дети хилые, чахлые, мать не лучше. Едят, похоже, что придётся. Зато много. Как-нибудь да вырастут.
Мимо прошёл пузатый священник. Раскланялся с мамашей, — та улыбнулась беззубым ртом, осенил детей крестным знамением. Этот явно питается лучше: физиономия аж лоснится. А разве не сказано в Писании, что делиться положено? Особенно с детьми?
— Не нам их судить, — выдавил Пустоброд, проводив священника взглядом. — Живут — и ладно.
— Да кому они нужны, — отмахнулся рыжий. — Пойдём, расслабимся чутка. Пиво тут дрянь, и больше двух кружек за вечер не наливают. Но хоть поспать дадут. Они, прикинь, клопов повывести умудрились!
***
Пустоброд ушёл из пивной раньше рыжего — хотел выспаться перед дорогой. Заодно немного пройтись, осмотреться. И проверить, не тянется ли хвост.
Он не успел пройти и ста шагов, как понял — хвост тянется. За спиной мелькнула тень, послышались и стихли чьи-то шаги. Пустоброд зашагал быстрее, свернул в узкий глухой переулок. Прислушался. Почуяв движение, обернулся.
Двое вышли спереди. Один, отрезая путь к отступлению, сзади. Вышли беззвучно, как по команде. Слаженно вышли.
Не местные. И не оборванцы с большой дороги. Эти знали, что делают. И загоняли его сюда специально.
— Стой, — негромко сказал передний. Коренастый, в тёмной куртке, с аккуратной бородкой. — Пакет. Отдай — и разойдёмся.
Пакет. Значит, нашли. Значит, легенда Гуннара дала течь. Ай-яй-яй, как нехорошо!
— Какой пакет? — Пустоброд развёл руки в стороны. — Вы меня с кем-то путаете.
— Не тяни. — Коренастый шагнул ближе, в его руке блеснул нож. — Рюкзак на землю. Медленно.
Ножи. Не пистолеты. Умные. На выстрел сбежится стража, а так…
Пустоброд потянулся к лямке. Снял рюкзак: медленно, покорно. Вытащил пакет. Показал.
Трое подошли ближе, не отрываясь, глядя на добычу. Что, ребятки? Видать, много вам пообещали.
— Лови!
Пустоброд швырнул пакет в лицо коренастому.
Тот отшатнулся, вскинул руки. Второй дёрнулся. Третий, что сзади, кинулся вперёд с ножом.
Но Пустоброд уже двигался. И нож уже был в руке — выхватил одним движением, привычным как дыхание.
Отец учил: в бою думать некогда. Тело должно помнить само. Куда бить — горло, подмышка, бедро. Как бить — коротко, без замаха. Только так можно выжить. Не защищаясь — опережая!
Он ушёл от удара, полоснул третьего по предплечью. Тот взвыл, выронил нож. Пустоброд добавил локтем в висок — готов.
Коренастый сделал выпад. Пустоброд увернулся, ткнул его под рёбра. Провернул.
Коренастый охнул, осел на колени, зажимая рану. Второй попятился. Задрожал.
— Беги, — тихо сказал Пустоброд.
Тот бросил нож и метнулся прочь, в темноту переулка. Топот затих.
Пустоброд перевёл дух. Вытер лезвие о куртку коренастого. Сел на корточки. Ткнул кулаком в рану.
— Кто послал?
Коренастый застонал, сцепив зубы. Пустоброд нажал сильнее. Из под кулака сочилась кровь.
— Я спрашиваю, кто? Салливан? Моретти?
— Я не знаю… честно…
Пустоброд вырубил его одним ударом. Быстро обыскал тела. Ничего — ни документов, ни знаков. Как он и думал.
Он подобрал пакет, закинул рюкзак на плечо и быстро пошёл прочь — другим переулком, задворками. В ночлежку возвращаться нельзя. Если нашли здесь — найдут и там. Могут уже ждать.
Пустоброд петлял, пока не убедился, что хвоста нет. Потом нашёл кладбище — старое, разросшееся, у восточной стены. Ночью туда не суются: кому охота тревожить мертвецов. А если и найдут — не накажут. Могилы целы, а что прикорнул за оградой — так мало ли, устал путник.
Он сел между надгробий, привалившись спиной к холодному камню. Нож убрал, кольт положил на колени. Для ночёвки сойдёт.
С рассветом надо уходить. Прямо в Харбор. Если это дело рук Моретти, то лучше, ей-богу, через Пустошь!
Следующим утром он отправился искать себе караван. Тот, про который сказали на воротах, забраковал сразу. Лошади хилые, охрана так себе. Отчаянный хозяин, видать, на грани банкротства. А идти пятьсот миль с гаком, да ещё через гиблые места… Нет уж.
К полудню он начал жалеть о своей разборчивости. Ничего путного не находилось. Были ещё караваны — но один шёл только до Мерседа, другой отправлялся через неделю, а третий… третий просто не понравился. Чутьё. Не раз спасавшее шкуру. Иногда стоит отказаться не раздумывая. Даже если очень торопишься.
Пустоброд уже почти отчаялся, когда на площадь, рыча, въехали грузовики.
Три штуки. На ходу, без лошадей. Старые «федералы» из довоенной службы доставки. Выцветшие буквы на бортах: «Continental Federal». Ржавчина на крыльях, стёртые покрышки. Но движки урчат ровно, не чихают.
Впереди и позади — «хаммеры». Четыре джипа, с автоматчиками и пулемётами на крыше. Стволы лениво поводили по сторонам. Местные уважительно расступались.
Толпа смотрела жадно, как на диковинку. Грузовики — ценность несусветная, особенно такие. У многих руки чешутся, но харборские своё не сдают. Попробуй, угони — рванёт так, что мокрого места не останется. Иные не верили. А Пустоброд однажды видел.
В том, что это харборские, он не сомневался. Грузовиков в этих краях ни у кого больше нет. Или почти нет. А у Харбора есть.
Ходят они с юга на север и обратно. К Койотам не суются. Что возят — лучше не спрашивать. Рыба, соль, мексиканские диковинки — это для виду. А запечатанные ящики — не твоё дело. Харбору многое прощают. Без их торговли половина Косты загнётся. Да и не пустили бы в Сакраменто вооружённый до зубов конвой, если он не оттуда.
Скрипнули тормоза, толпу обдало жаром разгорячённых моторов. Из грузовиков вышла охрана. Не местные, наёмники. Экипированы чуть вразнобой, но оружие у всех что надо. Двигаются собранно, смотрят цепко. Серьёзные ребята.
С такими можно ехать.
Пустоброд выждал, пока они припаркуются. Похоже, ненадолго — моторы не глушили, охрана не расслаблялась. Короткая стоянка, на «оправиться». Значит, действовать надо быстро.
Он подошёл к старшему — жилистому мужику с сединой в коротко стриженых волосах. Тот курил, привалившись к капоту. Окинул Пустоброда делано-ленивым взглядом. Отвернулся.
— На юг идёте?
— Попутчиков не берём. — Мужик всё так же смотрел в сторону.
— Я заплачу.
— Себе оставь. Лишние люди — лишние проблемы.
— Я не лишний. — Пустоброд откинул полу плаща, показал кольт. — И проблем не доставлю. Скорее наоборот.
Мужик хмыкнул. Заинтересовался.
— Стрей? Бродяга?
— Он самый.
— Что тут забыл?
— Пакет. К Чифу. Официалка. — Пустоброд снял рюкзак, продемонстрировал, не доставая, лежащий сверху пакет.
Мужик медлил. А Пустоброду показалось, что из толпы за ним следят. Ну же, давай! Решайся, болезный!
— Официа-алка… — Мужик затянулся, выпустил дым. — До Харбора — шестьдесят баксов. Или двадцать серебром. Жратва своя, место в кузове. В груз не лезть. Отстанешь — ждать не будем.
— Идёт.
— Выходим через десять минут. — Мужик протянул руку. — Коннор.
— Эрик.
Рукопожатие было коротким и крепким. Спустя ровно десять минут Пустоброд выехал из Сакраменто под завистливые взгляды зевак.