Глава 25 — Голос из прошлого
Строчки бежали перед глазами. Одна, вторая, третья. Пустоброд забыл обо всём: о Льюисе, Дамбе, даже о Мелиссе. Лишь пальцем по стрелке тыкал, прокручивая до конца отцовское письмо.
Здравствуй, сынок.
Если ты читаешь это, то меня, скорее всего, уже нет в живых. В этом нет ничего страшного. Я знал, на что шёл.
Я оставляю это письмо в каждом из терминалов в надежде, что ты прочтёшь его достаточно скоро. Генерал обещал мне, что вернётся и покончит с Бункерами, когда укрепится на поверхности. Что найдёт и прочтёт тебе это письмо. Я знаю, что он не подведёт. У тебя наверняка тысяча вопросов. И главный из них: зачем я поднял мятеж. Дело в том, что я узнал правду. Ужасную правду, которую скрывали от всех.
Но давай по порядку.
Ты, возможно, помнишь, что твой отец был «яйцеголовым». Я должен был заниматься наукой: выживанием людей в замкнутых пространствах, прогнозами о восстановлении планеты и многим другим, что должно было помочь нам быстрее выйти на поверхность. Но жизнь распорядилась иначе.
Смерть Президента Колдуэлла изрядно расшатала и без того трещащие по швам Бункеры. Люди сходили с ума, сводили счёты с жизнью. Многие из моих коллег тоже не видели смысла бороться дальше.
У меня был смысл. Потому что у меня был ты. Стиснув зубы, я продолжал работать, беря на себя всё новые обязанности. Наукой я уже не занимался, вместо этого всё больше погружался в мир компьютерных систем, которые некому стало обслуживать.
Как это обычно бывает, вместе с обязанностями я получил и полномочия. Людей катастрофически не хватало, и мне предоставили доступ в самые закрытые системы. Я честно делал всё, что мог. Я не собирался ничего менять.
Всё перевернула встреча с генералом Рэймондом Кроссом. Мы познакомились в Континентальном-Один, на церемонии вручения наград за хорошую службу. Я думал, что наш Бункер живёт не лучше и не хуже остальных. Генерал тоже так думал. Как оказалось, мы оба глубоко заблуждались.
Нам устроили фуршет. Красное мясо, шампанское, устрицы. Ты, наверное, и не знаешь, что такое «устрицы». В нашем научном Бункере и курятину-то давали не каждый день.
Мы говорили об этом с генералом. Сначала там, на банкете. Потом через сеть, когда я смог пробить к нему дорожку. Кросс понравился мне сразу: олицетворение спартанского духа, скромный, строгий и справедливый. Ты, возможно, не знаешь, но солдаты носили его на руках. И когда он увидел, что его люди гниют в подземных казармах в то время как чинуши объедаются деликатесами, забыть этого уже не смог.
Я до сих пор вспоминаю, как он стоял в углу в своей чистой выглаженной форме, отбиваясь от настойчивых приставаний какой-то девицы. Я думал, он убьёт её. Сделает что-то безумное. Но он сдержался, лишь улыбался натянутой улыбкой. А уже потом, когда мы расставались, просто сказал:
«Это неправильно».
Он был настоящим лидером, тонким и думающим человеком. Отказался от перевода в президентский бункер. Вернулся к солдатам, о которых поклялся заботиться. А ведь ему предлагали пост министра обороны! И новую, красивую жизнь, не в пример лучше старой.
Это вызвало небольшой скандал, но дело замяли. Генерала боялись трогать. И пусть формально он не командовал Бункером, вся власть в нём принадлежала ему.
Когда он вернулся, своим людям не сказал ни слова. Наше общение тоже на время прервалось, словно мы боялись того, что напрашивалось. Жизнь потекла как прежде, по крайней мере всем так казалось. Но внутри я уже был другим. Хоть и пытался убеждать себя, что это не так.
Не знаю, зачем, но я принялся копать. У меня не было повода, лишь гнетущее чувство. Чувство того, что всё и вправду неправильно.
Я поднял подшивки довоенных газет, пытаясь восстановить хронологию событий. Про Алеутский кризис мы знали, про остров Колд-Бэй тоже. Ракетная угроза, строительство радарной станции. Блокада её евразийской флотилией. А вот остальное оказалось на удивление туманным.
Я не мог понять, отчего Евразийский Союз так болезненно отреагировал на происходящее. Радарных станций в одной Европе было выстроено немало. А тут, всего за пару недель, мы докатились до Третьей мировой войны.
У генерала тоже не было ответов. Лишь стандартные фразы о кровавых евразийцах, желающих захватить весь мир. Я в них не верил. Генерал и сам в них не верил. Про евразийцев мы знали мало, если не сказать — ничего. Воевали они хорошо, а в остальном держались особняком. Если не считать поддержки местного рабочего движения, которое они, учитывая жестокие подавления, просто не могли игнорировать.
В целом, если судить по газетным статьям, складывалось впечатление некоторого затишья. Союз хозяйничал в восточном полушарии, мы — в западном. Нам обещали, что евразийцы вот-вот обрушатся под грузом экономических проблем. Что вечно так продолжаться не может. Мы верили этому. И ждали так сильно, что не заметили разгорающийся пожар у себя дома.
Предвоенные Штаты впали в тяжёлый кризис. Не военный, не политический — там мы были сильны как никогда. Но экономика летела в пропасть. И чем больше я вникал, тем больше понимал, что, не случись Войны, Америка рисковала всем.
Я вспомнил довоенные новости, которые досматривал уже в Бункере. Бездомные, безработные, на улицах — беспорядки. Пропаганда кричала о «красной заразе», обвиняя во всём врагов. В то время как настоящие враги сидели у нас дома, в Вашингтоне.
В какой-то момент я понял: нашу страну было не спасти. Ей срочно требовалось радикальное решение. И Война пришлась подозрительно кстати.
Смешно, что я дошёл до этого, читая газеты. Поначалу я и не думал искать ответы в других местах. А ведь у меня был доступ в святая святых. Мне всего лишь надо было им воспользоваться.
Первым я раскопал дневник Хаггарда. Он был зашифрован, но у администраторов есть ключи ко всем шифрам — стандартная предосторожность на случай измены. Я был администратором, и все ключи хранились теперь у меня. Вскрыв его дневник, я узнал, что Колдуэлла убил он. И Вице-президента, и министра обороны, и ещё многих, многих других. Он расчищал дорогу к власти, действуя аккуратно и методично. Он никого не жалел, лишь просил Господа о прощении. Мерзкий сумасшедший негодяй.
И знаешь, что самое страшное? Когда читаешь его записки, невозможно оторваться. Словно он завораживает, даже через бумагу. Я понимаю, почему за ним шли. Почему верили. Он умеет убеждать. Не лозунгами — самой своей убеждённостью, до дрожи, до фанатизма. И от этого становилось ещё страшнее.
Но Хаггард убивал не ради себя. Он был одержим, сетуя на «слабаков вокруг» и не раз упоминая о некоем «Пороге». Но что это за Порог, он не пояснял. Пришлось искать дальше.
В известных мне системах ничего не нашлось, оставался один сервер, и доступ к нему можно было получить лишь физически. Как ни странно, его установили не в президентском бункере, а в военном. Возможно, из соображений безопасности. Я подговорил Кросса, передал ему программу взлома на особом носителе, — мы называли их «флешками». Кросс подключил её к серверу, после чего я смог получить доступ. И то, что узнал, потрясло меня до глубины души.
Радарная станция оказалась прикрытием. Мы разместили на острове баллистические ракеты и сделали так, чтобы евразийцам стало об этом известно. Спровоцировав обострение, мы потопили их эскадру и сразу после этого нанесли глобальный удар. Мы хотели уничтожить врага, застать его врасплох. И нам это, судя по всему, удалось.
Жертв ответного удара никто не считал. Правительство и олигархи укрылись в заранее построенных бункерах, связанных между собой сетью туннелей. Спустя пару десятилетий они должны были выйти на поверхность, чтобы заново отстроить мир, без красной угрозы и по новым лекалам.
Вся эта мерзость называлась проектом «Порог». Они стёрли цивилизацию с лица земли, чтобы выстроить новую, без всякой свободы и демократии. Они фашисты, Эрик, обезумевшие фашисты. Считающие себя элитой, а остальных — бессловесной скотиной, предназначенной лишь для зарабатывания денег.
Однако не стоит думать, что все они были заодно. Да, Президент знал, но, судя по тому, что писал о нём Хаггард, мучился совестью до конца своих дней. Хаггард называл его «тряпкой». Но он называл так любого, кто посмел ужаснуться содеянному и раскаяться.
Вот отчего «застрелился» Колдуэлл. Вот почему Хаггард ликвидировал своих. Он попросту считал их неблагонадёжными, боялся, что не доведут дело до конца. Он опасен, очень. И, пожалуй, один из немногих, кто истово верит в успех этого безумного предприятия.
Я надеюсь, что наш мятеж спутает им карты. Но если мы потерпим неудачу, я хочу, чтобы ты знал ещё кое-что. В горах к северу от Энсенады есть секретный объект под кодовым обозначением «Зулу». Это не оружие Судного дня, как ты можешь подумать. Эта пусковая специально вынесена в Мексику на случай вторжения врага в Континентальные Штаты.
Протокол подразумевал удары по крупным американским городам крылатыми ракетами с ядерными боеголовками. Операция пост-Судного дня. Удар возмездия по центрам сосредоточения противника.
В дневнике Хаггард пишет, что собирается использовать его по-другому. Он хочет уничтожить те немногие центры жизни, что ещё остались в Америке. Города вроде Нью-Йорка, не так сильно пострадавшие от Войны. Цели в Мексике, чтобы проредить и ослабить картель. Также он упоминает Техас — там тоже сейчас выстраивается некое подобие государства. Всё это должно сгореть.
Но это ещё не всё. Хаггард не забыл про евразийцев, он считает, что им нет места на планете. Старые столицы Союза он называет «гнёздами» и требует «выжечь их до основания». Он боится, что рано или поздно евразийцы восстановятся и придут за ним. Он хочет ударить первым. Сначала — из «Зулу», по Москве и Пекину. Затем, когда доберётся до оставшихся пусковых, ударить снова. Возмездия он не боится: боеголовок у евразийцев не хватало, а если что, он и его свита пересидят удар в Бункере и снова выйдут на поверхность, едва уляжется пыль.
Таким образом он устранит конкурентов и укрепит свою власть. Нельзя позволить ему этого сделать. И я ему не позволю. Я заблокирую все туннели, закрою Форт-Сьерру. К Зулу туннеля нет, это сделано намеренно на случай, если противник захватит бункерную сеть. Поэтому Хаггарду придётся добираться до него по поверхности. А без ушедших с нами солдат ему это вряд ли быстро удастся.
Я говорил об объекте с генералом. Он постарается добраться до Энсенады. Не знаю, получится ли, ведь город попал под власть картеля, о чём мы можем судить по перехваченным радиопередачам. Но у нас нет выбора. А если мы всё же провалимся, то я молю бога, чтобы это смог сделать ты.
Прости, что вывалил всё это на тебя. Хочу, чтобы ты знал — я очень сильно тебя люблю. Если я не выживу, генерал позаботится о тебе. Он сможет тебя воспитать. А я буду смотреть на тебя с небес.
Сейчас у меня глубокая ночь. Я вызвался снова проверить терминалы, чтобы «вшить» в них это письмо. Всё случится завтра. Я надеюсь, удачно. И очень надеюсь, что когда-нибудь ты действительно это прочтёшь.
Прощай, сынок. И знай: мы не всегда можем изменить обстоятельства. Но всегда отвечаем за свои поступки.
Крепко, очень крепко тебя обнимаю.
Помни меня.
Твой папа.
Пустоброд дочитал до конца. Не веря глазам, перечитал снова. И снова перечитал — целиком, потом кусками. Странное ощущение: всё, вроде, ясно, и одновременно — нет. Так бывает, когда не хочешь понимать. Не хочешь знать. Так уже было, когда бледный, постаревший за одну ночь генерал сказал маленькому Эрику, что отца больше нет.
«Помни меня». Кулаки сжались до хруста в пальцах. Хаггард. Мелисса. Он захлопнул крышку и уставился в стену.
Генерал должен был вернуться. Закончить начатое. Но не закончил. Не смог. И про письмо ни словом не обмолвился. Почему? Хаггарда боялся? Возможно. Или просто не хотел под опостылевшую гору возвращаться. А потом другие заботы появились. Не до Бункеров стало. Понадеялся, что там, внизу, и так все сдохнут.
— …Сэр?
Про Льюиса он забыл.
— Сэр, вы в порядке?
Пустоброд рванул ворот — будто воздуха не хватало. Поморщился, потёр шею. Пододвинул стакан и оттолкнул.
— Я в порядке, — соврал он. — В порядке…
Льюис переступил с ноги на ногу.
— Что будем делать, сэр?
Пустоброд уткнулся лбом в сцепленные ладони. Закрыл глаза. Взмолился.
Что же это такое, Господи? За что ему всё?
Но Бог промолчал, который раз уже. Оставил его Бог. Покинул.
Стало тошно. Нахлынула злость. Где же ты, боже, когда так нужен? А может, и нет тебя? И не было никогда?
Отец писал, что Хаггард завораживает — даже через сухие строчки дневника. И ведь правду писал, Пустоброд и сам это чувствовал. Морок наводит старик. Лжепророк, и сила у него имеется. Много в Пустоши таких, один Калеб чего стоил. Говорила же старуха Мэдлин о дьяволе-под-горой…
Пустоброд скрипнул зубами. Издал не то рык, не то мычание. Как же его, выходит, обставили. Как пацана, как дурачка. Мало выборов, мало Мелиссы с Зиком. А отец ведь надеялся. Думал, наверное, что раз Пустоброд до терминала добрался — значит, победил. Значит, не зря всё было.
— Пошли.
Он поднялся, одёрнул форму. Застегнул воротничок.
— Заводи мотор.
Он посмотрел на себя в зеркало. Причесал пятернёй волосы.
«Помни меня».
Помни.
Он позвал Марию. Строго-настрого приказал сидеть в штабе. Вышел, прорычал на перепуганных караульных: чтобы ни ногой. В столе загудел терминал: Хаггард не оставлял попыток дозвониться. Но он захлопнул дверь и сел в машину.
— Дамба. Гони.
В этот раз ехали молча. О своём каждый думал и делиться не хотел. Льюис смотрел за дорогой: не кинется ли кто снова под колёса. Может, и не думал особо, кто его знает. А вот Пустоброд думал, словно луковицу чистил, слой за слоем. Только вот луковица — это он сам. А обдирать больно.
Но надо.
Последний раз он так «обдирал» лет пять назад, когда вляпался в историю с Моретти. Грязная история, нехорошая: карточные долги, да немалые. Долго выпутываться пришлось, отрабатывать, чтобы в покое оставили. Чисто не вышло — всё равно Моретти его заприметил. Но отпустил. По плечу напоследок похлопал — и отпустил.
А потом Пустоброд стоял перед зеркалом. Стоял — и говорил с собой, по-честному, как есть. Что проблема у него, с картами и выпивкой. Что на крючок себя, как пацан, поймать позволили, за что потом самому же расплачиваться пришлось. Много, очень много он тогда наговорил. Неприятно было слушать. Но полезно. С тех пор с картами завязал, больше за стол даже «на интерес» не садился. Помог тогда разговор по душам. Вот и сейчас время пришло.
Почему он во всё это вляпался? Потому что Хаггард обманул. Но Хаггард, конечно, пусть и тварь, а сам-то он куда смотрел? Известно куда — на власть, флаг и славу. Хотел ведь обмануться? Хотел.
И — чпок. Отделился слой. И новый показался. Который тоже вот так — по-живому надо.
Были ведь «звоночки». Были! Джеремайя — обманутый и растоптанный. Пусть и зверь, а всё же. Сначала поманили, потом на помойку выкинули. А если бы не выкинули? Стал бы новым Вождём?
Стал бы, почему нет? А Хаггард за ним, со своими Погребёнными. Потом бы, конечно, Джеремайю убрали. Но и он был удобен. Вполне себе план Б.
И этот слой отошёл. А под ним ещё один. Имя которому Мелисса.
Почему он её отпустил? Потому что за жизнь её боялся? Или занозу хотел вытащить? А ведь хотел же. Хотел! Пусть Хаггард его заколдовал. Пусть мозги запудрил. Но ведь и он ему подыгрывал. Надоела рыжая хуже горькой редьки. Сбагрить её мечтал. Вот и сбагрил, с глаз долой. А когда одумался — поздно уже было.
А ведь мог не отпускать. Упереться, в штабе посадить. Не убил бы его Хаггард и Зика натравить не посмел. А Мелисса бы рядом сейчас была. Пусть и формально под арестом.
Но это ладно, цветочки. Потому что самое ядро луковки осталось. То, где пульсировало главное — больным, бьющимся нервом.
Почему он раз за разом оступался: что раньше, со старыми Штатами, что сейчас? Почему купился на лесть Хаггарда? Не задумался?
А потому и не задумался, сказал он себе безжалостно. Потому и не хотел, что иначе, выходит, ты никто. Не герой, не спаситель нации. Не Президент никакой, а обычный бродяга. И за Хаггардом пошёл, потому что в уши то, что слышать хотел, напели. И за Бо так же собачкой увязался. «Америка», «ядерная держава». А сам — пацан, что так и не вырос. Что доказать всё кому-то пытается!
А если разобраться — что он из себя представляет? Что умеет, почему в лидеры метит? Стреляет хорошо — это да, это плюс. Пустошь знает. Да только немало кругом таких.
И вот тут он понял, что попал, да в самую сердцевину. Больно стало, гадко — не передать. Но он не остановился. Продолжал, с садистским каким-то удовольствием. Потому что знал — в этой проклятой сердцевине ответ и кроется. И если не дожать, так всю жизнь в дурачках и пробегаешь.
Не может рыба на дерево влезть. А бродяга — стать Президентом огромной страны. Он, правда, как лучше хотел. Но это не оправдание. Потому что по итогу вышло то, что вышло. Всех он подставил, особенно тех, кто ему доверился. Мелиссу похитили. А Дамбу сожгли.
Подставил. И снова в яблочко, снова боль. Потому что пошли ведь за ним люди. Поверили. А он, дурак, старался. Флаги везде развешивал, выборы устроил. Америка, мол, вернулась. А Америка сгнила давно в том Бункере и в мутанта похуже одичалого обернулась.
Оставалась, правда, одна гаденькая мыслишка. Последний выход для самолюбия, последний слой проклятой луковицы. Если, мол, не я, то кто? Хуже ведь будет, если не я.
Но в этот раз он не купился. Усмехнулся криво, лбом к стеклу привалившись. Если не он, то кто-нибудь другой. И даже лучше, если другой. Слишком старательно он голову народу дурил. Слишком хорошо получалось. А если не он, то, глядишь, и вопросы бы начались. Правда, если не он, то тогда Джеремайя. Но и Джеремайя лучше в этом раскладе. Потому что его ненавидели, а за Пустобродом шли и в рот ему смотрели.
И этот слой ушёл. А больше не осталось. И пришло понимание. И покой какой-то странный, будто сбросил с себя всё лишнее. Не Президент он. Не лидер. Никогда им не будет. Да и Хаггард ему не по зубам.
— Тормози.
Но Льюис и так уже затормозил — прямо посреди пепелища. Они стояли на западном склоне, неподалёку от чуть покосившегося на правое крыло шрайка. Кругом сновали люди: солдаты и Погребённые. Старика не было, и слава богу. Зато сразу подлетел вездесущий Сэмми.
— Господин Президент, мистер Хаггард…
Пустоброд сделал ему знак, чтобы заткнулся. Спросил не глядя:
— Выжившие есть?
Выживших было немного, буквально дюжина. Среди них из той, старой Дамбы — лишь Джонни и Терри. Да ещё потерявшая мужа и едва спасшая внучку Иветт.
— Больше никого?
— Никак нет, сэр. — Сэмми настороженно присматривался. — Мистер Хаггард…
— Передай мистеру Хаггарду, что я сам ему позвоню. А ты найди Зика Миллера. Это его рук дело.
Сэмми пристально посмотрел на него, потом на Льюиса. Скомандовал:
— Ты идёшь со мной.
Но Пустоброд перебил:
— Номер Три останется при мне. Если бы не он, валяться мне в канаве с простреленной башкой. Поэтому даже не думай. И Хаггарду передай, чтобы постоянный перевод оформил, или как это у вас там делается.
Сэмми слегка опешил, но быстро взял себя в руки. Кивнул:
— Есть.
И снова куда-то умчался.
Пустоброд посмотрел на Льюиса.
— За мной.
И они пошли, прямо по пепелищу. Раньше здесь ютились десятки хибар — горбатых, покосившихся, старых, из чего попало, и новых, что стали строить решением давно почившего совета. Теперь от них остались лишь чёрные пятна да торчащие из золы головешки.
Откуда-то выскочил пёс Гэри. Подбежал, ткнулся мокрым носом в ладонь. Шерсть на правом боку подпалена, на шее — рубцы. Рвался, похоже, с верёвки, прочь от горящего дома.
Пустоброд погладил его. Пёс заскулил, гавкнул и завилял хвостом.
— Веди, — сказал ему Пустоброд.
И пёс понял: снова гавкнул, хвост трубой. Побежал куда-то.
Повёл.
Иветт сидела на перевёрнутой тачке, прижимая к себе испуганную внучку. Терри копался в обгоревших остатках хибары, выуживая из золы почерневшие ложки и мятые кружки. Джонни стоял поодаль, опершись на лопату, и смотрел в пустоту — туда, где склон уходил вниз, и взгляду открывалась разрушенная, обгоревшая чаша.
Пустоброд подошёл к ним. Хотел сказать что-то, но слова застряли в горле.
— Пойдёте со мной? — выдавил он. — Есть крыша, еда. Помогу, чем смогу.
Иветт подняла на него глаза. В них не было злости — лишь усталость.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Но мы… мы тут как-нибудь.
Она глянула в сторону, где суетились Погребённые. Сэмми раздавал указания, ставил палатки, налаживал связь. Люди тянулись к нему — не к Пустоброду. Оно и понятно. Кто он теперь?
Пустоброд шагнул ближе.
— Послушайте. Я знаю, что наделал дел. Но сейчас не об этом. Хаггард, — он запнулся, подбирая слова, — вас в покое не оставит. Зика Миллера натравил он. И Зик вернётся. Если останетесь тут — вернётся.
Джонни медленно перевёл на него взгляд.
— А ты что, сможешь нас защитить?
— У меня есть план.
— План, значит, — глухо произнёс Джонни.
— План, — твёрдо повторил Пустоброд. — Мы вытащим Мелиссу. Решим, как нам жить дальше. Вместе решим, не я. Соберёте свой совет и решите.
— А остальные?
— Всех не спасём, — сказал Пустоброд. — Да и поздно уже. Не пойдут они с нами. Зик людей запугал.
Джонни сплюнул в золу. Помолчал. Потом отбросил лопату и шагнул к нему. За ним — Терри. Иветт встала последней, прижимая к себе внучку.
— Господь с тобой, Эрик. Веди.
Пустоброд качнул головой. Развернулся, пошёл обратно к машине.
— Поехали, — бросил он Льюису. — Обратно в штаб. Заводи.
Они набились в хамви: тесно, как сельди в бочку. Иветт с внучкой на коленях посадили вперёд. Остальные притиснулись друг к другу на широком заднем сиденье.
Машина тронулась, поползла вперёд, аккуратно раздвигая толпу. Внутри царило гробовое молчание. На Пустоброда даже не смотрели, каждый думал о своём.
— Как зовут? — хрипло спросил он девочку, когда машина вырулила на Девяносто четвёртую.
— Марта. — Та неуверенно улыбнулась.
— Лет тебе сколько?
— Тринадцать с половиной, сэр.
— Это хорошо. Хорошо. Лили Рид знаешь? Она тоже… спаслась. Пообщаетесь.
Снова повисла тишина.
Так, молча, они докатили до штаба. Снаружи — надо же — всё ещё стояли караульные. И не меньше их стало, а почему-то даже больше. Он подозвал одного из новеньких.
— Ты что здесь делаешь?
— Приказ генерала Холлиса, сэр. Велено охранять. Неспокойно.
— Неспокойно, — передразнил Пустоброд. — Серьёзно? Ладно, иди.
Он открыл дверь, прислушиваясь, не гудит ли в столе терминал. Но терминал молчал. В штабе было тихо.
— Располагайтесь. — Он обвёл комнату рукой. — Сейчас распоряжусь, чтобы чего-нибудь принесли. Душ и удобства во дворе, ходить по очереди. Третий… Льюис всё подскажет. А вот отдыхать негде, мало тут места. Поэтому женщины на кровати разместятся, а мы уж как-нибудь на полу.
С кроватью — это он молодец, что подсуетился. Хорошая кровать, широченная, уж не помнил, откуда её притащили. Решил себя побаловать, чтобы спать, руки-ноги разбросав.
Льюис притащил сухпайки, налил воды в дорогущий довоенный графин. Пустоброд позвал Марию и Лили. Погорельцы ели молча, рассевшись вокруг стола для совещаний, с которого хозяин убрал ненужные больше бумажки. Хорошо, хоть стульев и табуреток было вдоволь. И наступило затишье, пусть на время. Чтобы можно было собраться с мыслями.
Джонни заговорил первым. Дохрустел галетами, утёрся рукой. И спросил, прямо и без обиняков:
— Ну?
Все остальные тоже на него посмотрели — молча и недобро. Хотя чего он, собственно, хотел?
— Доигрался? — добавила Иветт. — Допрыгался? Всё главным хотел быть. Президент…
Не знал Пустоброд, что на такое отвечать. Не придумал. Просто вздохнул и выдавил:
— Простите.
— Простить? — Иветт повысила голос. — Это ты до всего довёл. Из-за тебя мы чуть не сгорели. Спаслись только тем, что вместе сбились. Саймон мой… — Она всхлипнула. — Мелисса пыталась. Остановить тебя, образумить. Далтон молодец, не испугался. А его убили. А её забрали.
— Пусть дети уйдут…
— Нет уж, пусть слушают, — настаивала Иветт. — Пусть посмотрят на своего Президента. И запомнят, что бывает, когда себя лучше других считаешь. Я стреляла. Я вот этими вот руками двух человек убила!
Но тут вмешалась Мария:
— Не надо им этого слушать. Девочки, идите поиграйте во дворе.
Пустоброд с благодарностью на неё посмотрел. Хотел ответить, но Мария ещё не закончила.
— Ты, Иветт, не права. Не надо валить в одну кучу. Нас с Лили Эрик спас, рискуя жизнью. И ничего с Зиком Миллером он поделать не мог.
— Да он же…
— Да, он ошибался, — твёрдо сказала Мария. — Но хотел как лучше. Кто мог знать, что до такого дойдёт? Даже представить было трудно.
— Трудно, — выдохнул Пустоброд. — Трудно, но я должен был…
Он сцепил зубы. Внутри всё клокотало.
— Хаггард обманул меня. Обвёл вокруг пальца. Да, я виноват. Идиотом был самовлюблённым. Ничего у меня не вышло, факт. Дамбу не защитил, Мелиссу потерял. А дальше… С вами, без вас — как хотите. Отсюда вы либо со мной, либо сами. И ещё кое-что…
Он выложил им всё. Про письмо отца, про проект «Порог». Про то, что, выходит, Мелисса была права, а им всю жизнь вешали на уши лапшу. После этого все снова надолго замолчали. А потом Терри сказал — по-детски как-то, обиженно:
— Ты что хочешь сказать? Красные, выходит, хорошие?
— Я не знаю, — помотал головой Пустоброд. — Я уже ничего не знаю. Как по мне, так в этом мире хороших нет. Но факт остаётся фактом — всю эту кашу заварили не евразы. Они, кстати, живы. Говорят о чём-то по радио. Где они, сколько их — не знаю. Но, думаю, беспокоиться надо о другом.
— Попридержи коней, — вмешался Джонни. — Это что же получается…
— Получается то, что Хаггард хочет врезать по своим. По Нью-Йорку, Мексике, Техасу — по всем, кто хоть как-то пытается отстроиться. А потом, когда пыль осядет, останется королём. Посадит на трон Зика, а вся Пустошь будет пахать на Бункер. Кто против — в распыл. Никаких выборов. И он это сделает, парни. И мы его не остановим.
Джонни присвистнул, Терри шумно выдохнул. Побледневшая Иветт переглянулась с Марией.
— И что ты предлагаешь? — спросила Мария.
— Ничего героического, — грустно усмехнулся Пустоброд. — Предлагаю паковать вещички и сматывать удочки. Осядем в глуши, подальше от городов. Оснуем поселение. И будем надеяться, что туда не прилетит.
— А Хаггард?
— Хаггард будет строить империю, времени и сил ему потребуется много. Будем сидеть тихо — о нас и не вспомнят. А там видно будет. Глядишь, и у них всё рассыпется. А может, он раньше умрёт.
— Твой Хаггард не из тех, у кого рассыпается, — заметила Иветт. — Да и не один он там, бьюсь об заклад. Поэтому на «умрёт» я бы не рассчитывала. Не для себя одного он старается.
— Ежу ясно, — поддакнул Терри. — Найдётся, кому передать. А потом они — господа, а мы прислуга. А власть по наследству. Ловко придумано.
Пустоброд с интересом на него глянул. Повзрослел водовоз, поумнел. В школу, говорят, на Дамбе ходил. Не такой уж и дурачок, выходит.
— Всё так, — подтвердил он. — С армией, правда, неясно. Но Холлис послушный, и потом, у Хаггарда есть Погребённые. Они, если что, любого Холлиса причешут. Так что схема рабочая: королевство Америка с попкой-президентом во главе. А уж кого поставить — придумают. Какая разница — кого, если всё им принадлежит.
Джонни скривился.
— И что же, выходит, ничего нельзя сделать? А Мелисса? Бросим её под горой?
Вместо ответа Пустоброд подошёл к столу и, сделав всем знак молчать, вытащил из ящика терминал.
Он подождал, пока машинка загрузится. Выбрал нужное имя, утопил клавишу.
АБОНЕНТ ПОДКЛЮЧЕН.
РЕЖИМ СВЯЗИ: ЦИФРОВОЙ.
На этот раз Хаггард ответил моментально.
— Рад тебя слышать, сынок. Надеюсь, ты в порядке. Прости, что тороплю, но я должен знать. Что ты решил?
— Я решил, что мне это не нужно. — Пустоброд обвёл взглядом погорельцев. — Президентство, Америка — всё. Я проиграл. Ты выиграл. Теперь я хочу уйти. Не воевать, не спорить — уйти. Отпусти нас, и ты больше никогда обо мне не услышишь. Обещаю, что не буду мутить воду и пытаться свести счёты.
— Вот как… — Хаггард помолчал. — Очень жаль, ты мог бы стать отличным Президентом. Ну хорошо, сынок. Хорошо. Держать тебя силой не стану. Ступай с Богом. Я распоряжусь.
— У меня одно условие, — напряжённо добавил Пустоброд. — Ты должен вернуть Мелиссу. Привези её в штаб, и мы уйдём сегодня же. Даю слово.
Пауза.
— К сожалению, я не могу этого сделать.
— Почему? — Пустоброд сжал микрофон в кулаке. — Зачем она тебе?
Хаггард не ответил.
Кровь ударила в голову. Пустоброд шарахнул по столу кулаком.
— Ты убил её, старая сволочь, — уже не сдерживаясь, процедил он. — Убил, да? Так и скажи. Будь ты проклят. Будь вы все там прокляты. Думаешь, я не знаю, что ты задумал?
— И что же я задумал? — осведомился динамик.
Мария делала ему отчаянные знаки замолчать. И в этот раз он справился. Прикусил язык.
— Дамба всегда тебе мешала. И ты натравил на неё Зика Миллера.
— У меня не было выбора, — с мертвецким спокойствием ответил старик. — Останься ты Президентом, Зик так и сидел бы на ферме. Но ты сомневался. Колебался. И мне пришлось искать альтернативу. Я уже говорил тебе, сынок, и повторю — Америку не возродить в белых перчатках. Но ты не желаешь этого видеть. Хочешь остаться чистеньким.
— Отдай мне Мелиссу. Слышишь? Отдай!
— Обойдёшься, — холодно ответил старик. — Забирай всех, кого спас, — и валите на все четыре стороны. Я не должен вас отпускать, но отпущу. И Третьему передай, чтобы не попадался больше мне на глаза.
Пустоброд помолчал. Потом спросил:
— Скажи, ты хоть о чём-нибудь жалеешь? О ком-нибудь?
В наушнике повисла пауза. Когда старик заговорил, голос его звучал устало и жёстко:
— Мы — орудие Господне. Не судьи, не палачи — орудие. А орудие не жалеет. Оно делает своё дело. Зик это понимает. Ты — нет. Поэтому говорить нам больше не о чем. Прощай, сынок.
— Хаггард!..
Но динамик уже замолчал. Пустоброд отшвырнул микрофон и стиснул голову руками.
«Орудие Господне». Только вот свой у него бог, особенный какой-то. Которому Мелисса — кость в горле. Сапоги целовать не кинулась, ни Хаггарду, ни «Президенту». Вопросы задавала. Неудобная.
И что теперь делать? Уйти? Спасти свою шкуру, а на неё — плевать?
Он представил, как садится в машину. Как катит на север, прочь от штаба, от пепелища, прочь от всего. Потом — пешком через границу. Канада. Леса, озёра, пусть замёрзшие, пусть и холод там собачий, и погода чудит. Ни Президента, ни войны, ни Хаггарда. Просто Эрик — пустоброд, почтальон, никому не нужный бродяга. Как всю жизнь до этого. Как раньше.
Заманчиво. Легко. И правильно — не умирать же зря.
Но затылок сверлила одна мысль. Упрямая, колючая, будто репей. Про отца. Про то, что тот писал о долге и выборе. Что отвечать за поступки надо всегда, а не только когда удобно. «Помни меня». И он помнил. Но раньше отец был просто воспоминанием — тёплым, грустным, далёким. А теперь восстал из могилы, взял за шкирку и тряханул так, что зубы застучали.
Но если не сбежать — что тогда? Лезть в одиночку в Бункер, с револьвером наперевес? Впереди — Хаггард, за спиной — Зик. Солдаты разбежались. А друзей он не нажил.
Смешно. Страшно. По-настоящему, до холодка под рёбрами.
А Энсенада? Сотни человек — своих и чужих — положил в том аду. Жёг кварталы, сносил дома, смотрел, как женщины и дети разбегаются под пулями. Шестьдесят три своих и пара сотен гражданских полегли, чтобы он вырвал для Хаггарда «Зулу» с ядерной кнопкой.
Уверовал он. «Орудие Господне». Вот она, цена его веры. Кретин.
Но сидеть и ждать, пока Хаггард задействует «Зулу»? Пока ракеты врежут по Нью-Йорку и Техасу? Пока Мелиссу убьют — или уже убили? А потом — что? Жить в мире, который построит старик? Королевство Америка с чёрной повязкой на рукаве. Ну уж нет. Отец бы не понял.
Потому что он тоже был один. Очкарик. «Яйцеголовый». Сидел, ковырялся в железках. А когда пришло время — рискнул всем. Что, страшно ему не было? Конечно, было — Хаггард за меньшее в порошок стирал. Только он всё равно как надо поступил. А сынок, выходит, в кусты?
А ещё у отца был Эрик. Который, если что, оставался совсем один. Мог и погибнуть. А у Пустоброда никого нет. Так о чём же тут думать?
Он поднял глаза. Осмотрел притихших погорельцев.
— Собирайтесь и уходите, — проговорил он. — Прямо сейчас, и как можно дальше. Идите на север, через границу. Если доберётесь до Канады, у вас будет шанс.
— А ты? — осторожно спросила Мария. — Как же ты?
— Я остаюсь. — Пустоброд сглотнул. — Дам бой этому подонку.
Он отодвинул другой ящик, достал что-то, завёрнутое в тряпицу. Развернул.
На столе лежал генеральский лазерник. Пустоброд принялся собираться.