Глава 31 — День гнева
— За мной. Прикрывай!
Выстрел. Выстрел. Очередь. Грязные, узкие ступени — вверх, в темноту. Вспышка на площадке, ещё одна, звон гильзы по бетону. И новый рывок — подавляя, обезвреживая. Убивая.
Гарри остался с ними. Никуда не ушёл Гарри. И сейчас, пыхтя и потея, тащил на себе «свинью»: пулемёт M60. «Свинья» — потому что звук похож на хрюканье. Удобно со свиньёй. Поливать огнём, не давая поднять головы.
Пустоброд и Гарри шли первыми. За ним — Генри, за Генри — Триша, Прайс замыкал.
На очередном пролёте сверху ударили, отчаянно и зло. Пустоброд рухнул на площадку, вжался в стену. Пули высекали бетон над головой, крошка сыпалась за шиворот.
— Гарри!
Гарри встал на колено, упёр приклад в бедро и повёл стволом по верхним пролётам: долго, не жалея патронов. Сверху сыпалось: искры, крошка. Кто-то орал. Пальба захлебнулась, оборвалась. Потом снова раздались выстрелы.
Они перебежали площадку — по одному, пригибаясь за бортиками перил. Сверху палили нещадно, не давая поднять головы. За спиной кто-то охнул, выматерился. Но некогда оглядываться. Вперёд, только вперёд.
По ступеням запрыгала неуклюже брошенная граната: мимо, на пролёт ниже. Пустоброд крикнул, все упали за бортик и зажали уши. Шарахнуло громко; проём на мгновение заволокло дымом.
— Целые? — Он поднялся. — Пошли, пошли!
И снова площадка за площадкой — всё выше и выше. Из приоткрытой двери на одном из пролётов мерно стучал пулемёт: восставший Третий зачищали от войск Хаггарда.
— Сдавайтесь! — проорал вверх Пустоброд. — И никто не пострадает. Отпустите заложников. Выходите с поднятыми руками.
Про заложников узнали недавно. Пленный офицер, взятый в Пятом, рассказал про спецтюрьму. Сказал и про детей.
— Есть кто живой?
Ему не ответили. Сверху капало красным.
— Вперёд. В темпе!
Он мчался первым, перепрыгивая через одну, через две ступени за раз. Сердце бухало, но не от нагрузки. От волнения оно бухало. От того, что мог, но боялся увидеть.
И уже поднявшись ко входу, увидел. Мёртвого мужика в форме Погребённого и второго, в обычном камуфляже, сидящего у стены и что-то сжимающего в кулаке.
— Сдавайся…
— Чёрта с два…
Он сплюнул, выплюнул — что-то звякнуло. Чека! Пустоброд, ничего не соображая, прыгнул вперёд. Обхватил ладонями, сдавил чужую руку с гранатой. Мужик попытался вырваться, но сил уже не было.
— К… Комуняки… — Он закатил глаза и затих.
— Что стоите? — проорал Пустоброд. — Чеку найдите! Ну!
Кто-то сунул чеку в ладонь. Прижимая лепесток, он аккуратно вставил её на место. Разжал руки, выдохнул.
— Все целы?
Почти. Триша была ранена, но легко — в ногу. Её перевязали. Пустоброда тоже слегка зацепило пулями — обработали. Он и не заметил. Пёр вперёд, как заговорённый.
Он поднялся. Переступил через мёртвых защитников. Вжался в косяк. Гаркнул:
— Мы не хотим никого убивать! Бункер взят. Выходите.
В ответ бахнул выстрел. Гарри вскинул пулемёт, но Пустоброд придержал его за ствол.
— Вам не на что рассчитывать, — проникновенно сказал он. — Армия связана под Техасом, она не полезет под землю.
Тишина. Он лихорадочно прикидывал. Одного из Погребённых они накрыли. Но один он быть не мог: уж больно важное держали за дверью. Значит, засел в темноте, и скорее всего — командир.
— Заложники живы? — спросил он темноту. — Если живы — не трогай. Будешь отвечать по всей строгости.
Ответом было молчание. Выходить Погребённый не собирался.
— У тебя нет выхода, — прижимаясь к стене, крикнул Пустоброд что было мочи. — Прямо сейчас наши штурмуют президентский уровень в Континентальном. Старой власти больше нет. Будешь упорствовать — подохнешь зря.
Он кивнул Гарри. Надвинул на лоб фонарь. Сходиться с отчаявшимся Погребённым в темноте не улыбалось. Но выбора не было.
— На счёт три, — шепнул он. — Раз. Два…
— Я сдаюсь, — истерично крикнули из темноты. — Пожалуйста, не стреляйте!
Пустоброд переглянулся с Гарри. Сделав знак остальным, осторожно высунулся в проход.
— Оружие на землю и толкни к нам. Без глупостей, слышишь? Если жизнь дорога.
Послышалась возня. Что-то звякнуло — раз, другой, третий. Затем по плитам, чуть дребезжа, выехал автомат — простой, без обвесов. Стукнулся о бортик стволом и замер.
За ним последовал пистолет. И нож. Пустоброд напрягся. Что этот чёрт задумал?
— Если собрался себя подорвать…
— Я не собрался. — Темнота всхлипнула. — Пожалуйста, не убивайте.
Недослушав, Пустоброд фурией влетел в тёмный проём. Луч метался по стенам, высвечивая знакомые, чуть тронутые ржавчиной прутья. Охранника он не заметил: споткнулся о него, едва не кувыркнувшись через голову. Чертыхнулся, отпрыгнул, думая, что это такой хитрый приём.
— Не двигаться!
Но тот и не двигался: стоял на коленях, заложив руки за голову и щурясь от яркого света. Парень, молодой, в самой обычной форме. Глаза широко раскрыты от ужаса. Подбородок дрожит.
— Ты кто такой?
Луч фонаря пошёл вдоль камер. Распахнуты, пусты, выпотрошены.
— Где заложники? — рявкнул Пустоброд. — И где, мать твою, командир?
Парень попытался ответить, но от страха лишь что-то просипел. Пока он собирался с мыслями, из темноты, из дальнего угла, заплакал вдруг ребёнок: громко и басовито.
Мейсон. Ну точно, Мейсон! Неужто живы? На лбу выступила испарина.
— Эрик. Эрик, это ты? — крикнула темнота.
Он дёрнулся, повёл лучом в сторону.
— Я здесь, Мария. Я иду!
Перекинув автомат, он рывком поставил парня на ноги.
— Выпусти их, — страшно процедил он. — И если хоть один волос…
Всхлипывая и дрожа, парень повёл его к дальней клетке. Они были там: бледные, измученные. И смотрели на него, не веря своему счастью. А Мейсон всё плакал.
— Открывай, — прорычал Пустоброд. — Что ты возишься?!
Но парень не мог открыть: задеревеневшие от страха пальцы не слушались. Он тыкал ключом вокруг да около и никак не мог нащупать скважину. Пустоброд вырвал у него связку, вставил в замок, провернул. Распахнул клетку, всё ещё не веря, что видит друзей живыми.
— Как вы?..
Он недоговорил: на шею бросилась Мария. Она рыдала, и благодарила, и что-то шептала — быстро, тихо, неразборчиво. Следом кинулась Луиза. А Лили просто подошла и обняла за ногу, уткнувшись лицом в карман с оторванной, да так и не пришитой пуговицей.
Так они и стояли — втроём. Пустоброд не знал, что говорить, лишь приобнял их неумело да чуть прижал. Беа нянчила вопящего Мейсона. И Лоренсо там был. И сразу понял, что Пустоброд знает.
— Я…
Он вскинул ладонь. Высвободился из женских объятий.
— Не надо. Было — и было.
— О чём это вы? — подозрительно спросила Беа.
Он качнул головой.
— Ни о чём.
Глаза Лоренсо предательски заблестели. Он отвернулся, сделав вид, будто что-то заметил.
— Простите меня.
— Я же сказал…
— И всё равно, сеньор. Простите.
— Прощаю. Забудь. А где Мелисса? Она же с вами?
Мария ответила не сразу — не решалась. Потом покачала головой. Беа поджала губы.
— Её здесь нет, — тихо сказала Мария. А Иветт осторожно добавила:
— И не было.
— Как — не было? — опешил Пустоброд. — А где же она?
— Хотела бы я знать.
Мелиссу по его просьбе искали всюду. В осаждённом Континентальном люди Диксон перерыли тюрьму, где он видел девчонку в последний раз. Ничего. Ни следа. И допросы пленной охраны не помогли: все божились, что ничего не видели и не слышали.
Как же так?
Вспыхнул свет — кто-то щёлкнул выключателем. Он повернулся к парню, которого подоспевший Гарри предусмотрительно скрутил.
— Имя и звание.
— Сержант Сэм Райкер.
— Где все остальные? Командир твой где?
— Ушёл, — парень судорожно сглотнул. — Оставил меня, ещё Фила с Девятнадцатым… Вы их убили. Они там, на лестнице.
— Что ты несёшь? — поморщился Пустоброд. — Что значит — ушёл? Сбежал?
Парень затряс головой. Заблеял:
— Никак нет. Получил приказ и ушёл. Их тут двое было — Погребённых. Убить должны были пленных, если бы мистер Хаггард приказал. Потом старшему позвонили, сказали. Он собрался и ушёл, только нас с Филом оставил. Ну и этого, Девятнадцатого. Он младший, вроде, был. По званию.
— Бред…
— Я клянусь, сэр! — со слезой заорал парень. — Не убивайте. Вы когда пришли, Девятнадцатый говорит: на площадку. А я дождался боя и назад, сюда. Не хотел я умирать. А людей ваших пальцем бы не тронул! — Он шмыгнул носом.
— Как тебя сюда занесло? — проворчал Гарри. — Вояка…
Парень издал нечленораздельный звук. Потёр трясущейся рукой вспотевшую шею.
— Меня призвали, как всех. Служил в охране — а где ещё? А потом вы… Ну, то есть, восстание. Нас туда, потом сюда, по уровням высунув язык метались. Сначала ничего, а потом, когда арсенал потеряли, совсем туго стало. Мы и воевать-то, сэр, толком не умели. Так, автомат в руки дали — и вперёд. Стреляли поверх голов, клянусь. А потом по нам палить стали, друзей моих прикончили — когда на минус тридцать девятом заваруха, помните? Но я и тогда убивать не хотел — так, делал, что скажут. Это Погребённые всё, это они распоряжались. А потом меня вместе с Филом — сюда. Сторожить, говорят. Ну, я и сторожил.
— Да на кой же тогда чёрт Фил твой подорваться собирался? — не отставал Гарри.
Парень помотал головой.
— Я не знаю, сэр — зачем. А только страшно это, когда люди друг на друга с оружием идут. Соседями были, дружили. А потом резня, как взбесились. Не соображал Фил, боялся. Нам-то рассказывали, что вы красные, евразам служите. Что всех за ноги подвешиваете и шкуру живьём спускаете. Мы поначалу не верили, но когда каждый день ребята гибнут — и не в такое поверишь. Наверное, поэтому…
Он говорил что-то ещё: сбивчиво, торопливо. Пустоброд оборвал:
— Достаточно. Скажи лучше, кого ещё тут держали?
— Н-не знаю, сэр. Кого прикажут… Приводили людей, уводили. Но немного. А много нельзя, тюрьма-то особая. Мистер Хаггард распорядился…
Пустоброд взял его за грудки и легонько тряхнул.
— Мелисса Картер. Молодая, рыжие волосы, веснушки. Доставили с поверхности, за убийство. Вспоминай!
Парень затряс головой.
— Не было такой! Клянусь! — Он мотнул подбородком на клетку. — Я всех знал: кормил, за порядком следил. Не было тут рыжих. И Мелиссы никакой не было.
— В рвань одета. — От воспоминания Пустоброда перекосило. — Грязная, замученная. Ты мог под тряпьём не разглядеть. Ведь мог?
Сэм затрясся и забулькал, всем видом изображая, что — нет.
— У нас с этим строго! — зачастил он, тыча пальцем в стену. — Вон, список. Поимённо. Кого привели, когда, номер дела. Я по нему лекарства получал, пайки. Да что пайки! Вы поймите, тут тюрьма-то непростая. Неопознанных сюда не берут — а ну как выкинут что? Поэтому: раздевали, осматривали, мыли. От вшей, если надо, опять же. И личность всегда устанавливали. Просто так никого бы не взяли, сверху потом голову открутят!
Пустоброд посмотрел на стену. Под мутным стеклом — листы: один, другой, третий. Имена, даты, отметки о прибытии и убытии. Он пробежался по ним глазами. Мелисса Картер в списках не значилась.
Он разжал руки. Парень обмяк и едва держался на ногах.
— Её могли убить? — тихо спросил Пустоброд. — Без актов, без списков? Могли?
— Никак нет, — проскрипел Сэм. — При мне такого не было.
— А вообще?
— И вообще. — Сэм дрожал как осиновый лист. — Тех, кого с поверхности — всегда оформляли. За них особый спрос. Мистер Хаггард и спросит…
Он встретился глазами с Пустобродом и пропищал:
— Я всё сказал, сэр. Не убивайте. Ну, пожалуйста!
— Идиот. — Гарри сплюнул. — И что с ним делать?
— Шкуру спускать, что ж ещё.
Сэм хрюкнул и принялся оседать. Его подхватили, опустили у решётки. С лестницы, далеко внизу, послышались голоса.
Спустя минуту тюрьма начала заполняться людьми в белых повязках: грязноватых бинтах, намотанных поверх рукавов. Первым, переступая через убитых, вошёл грузный мужик лет пятидесяти. Брезентовая пропылённая роба, шахтёрская каска с мигающим фонарём. Он вёл под руку раненого и ругался в голос, ни на кого не глядя.
— Засада! На минус двенадцатом! Говорил же: вместе надо идти! Силы не распылять. Тьфу!
— Уймись, Рой, — перебил Пустоброд. — План был утверждён в штабе. А твоим нужно повнимательнее. В Третьем ещё не безопасно.
Рой зыркнул исподлобья, но спорить не стал. Окинул, обвёл глазами тюрьму.
— Я, в общем, не жалуюсь. А вы теперь куда?
— Мы уходим, — ответил Пустоброд. — Убер-солдата — допросить и отпустить, пусть делает, что хочет. Пленных накормить, пролечить и разместить. И сообщите Диксон, что мы их разыскали.
— Куда? — вскинулась Мария. — Не уходи!
Лили тихонько заплакала, размазывая кулачком слёзы. Пустоброд растерянно замер на пороге.
— Мне нужно в Континентальный, — выдавил он. — Там идут бои, берут Овальный. Мы поможем и вернёмся. Обещаю.
Несчастная Мария смотрела, не отрываясь. Потом, подняв руку, быстро перекрестила.
— Ради Бога, возвращайся живым. Ты нам нужен… всем.
Бледная, исхудавшая, на лице выступили скулы. Лишь глаза горят: то ли верой, то ли ещё чем. И всё равно красивая: была и осталась. Ни Пустошь её не взяла, ни смерть мужа, ни тюрьма.
— Я вернусь. — Он подмигнул Лили. — Вернусь, слышите? Отдыхайте пока, отъедайтесь. И знайте: Хаггард ответит за всё.
Тришу ещё раз осмотрели, сменили повязку: бросать отряд та отказалась наотрез. Двинулись вниз по лестнице, но недалеко — до той самой приоткрытой двери. Потом от неё до неработающего лифта. И снова вниз, по новому, пошире и ухоженнее, пролёту.
Дошли до межбункерного Т-112: не чета Т-400 — залитому и брошенному. Этот был живым: кабель по стенам, плафоны под потолком, рельсы блестят свеженькой смазкой. И электровоз там был — шик, какого на поверхности не сыщешь. Низкий, приземистый, весь в пыли, с токоприёмником на крыше. Две платформы с деревянными лавками вдоль бортов. Не люкс, конечно, зато тепло и быстро. А иначе придётся топать добрые несколько миль.
Они вскарабкались на платформу. Расселись по лавкам, поставив стволы между колен. Над головой искрил кабель. Гарри, кряхтя, положил «свинью» на пол.
— Трогай.
Машинист — пожилой, важный, — кивнул и дёрнул рычаг. Машина загудела, дёрнулась, грохнула сочленениями — и состав, под искры и гул, тяжело двинулся.
— О чём задумался, шеф? — хохотнул Гарри.
— Да так, ни о чём.
Но он соврал. Потому что думал. О заложниках думал, которых Хаггард внезапно забыл. О сэмах райкерах, погибающих сейчас ни за понюшку табака. А больше всего думал о Мелиссе.
Где она? Куда, чёрт возьми, её дели?! Может, убили во время штурма? Но Диксон расстаралась, проинструктировала людей. Пару раз приходили сообщения: нашли, мол, схожую покойницу. Но все, к счастью, оказывались ложными. Хотя нервы, конечно, потрепали.
Неопределённость злила и выматывала. И видение бредовое — там, в тюрьме — не отпускало. Но Пустоброд не собирался сдаваться. И искал. Искал при каждом удобном случае.
А сейчас вдруг понял одно. Даже странно, что раньше не додумался. Только Хаггарду ведомо, где Мелисса. И значит, ему нужен Хаггард.
И отпустило. И силы вдруг появились. Он найдёт старика, душу из него вытрясет. Но узнает.
Узнает!
Бывает такое: разом всё в тебе схватывается, как цемент. Мысли, злость, тоска — всё. Таран — вот он во что превратился. И стало ясно: стену прошибёт. Любую.
Континентальный встретил запустением. Было тихо: массивные перекрытия глушили звуки боя.
— Где? — спросил он подвернувшегося под руку мужика с повязкой.
Тот ткнул пальцем вверх.
— Минус тридцать шестой. Уже почти там.
Быстро управились. Сделав знак отряду, он припустил к лифту. Но лифт не работал. Пришлось и тут подниматься по лестнице.
Пальбу услышали уже на подходе. Сначала тихо, будто хлопушки. Потом всё громче и громче. Дойдя до нужной двери, он распахнул её и прыгнул в коридор, поводя стволом. За дверью было пусто. Перестрелка шла где-то впереди.
Они кинулись вперёд. Свернули пару раз, едва не заблудившись. Впрочем, заблудиться было трудно: палили так, что и глухой бы на звук вышел, а уж как порохом воняло — не передать.
Ещё одна дверь: выбитая, сорванная с петель. И знакомый, до боли, до зубовного скрежета коридор с ковролином и обугленными проёмами кабинетов.
Он кошкой подскочил к проёму. Высунул голову, дёрнул обратно.
— Чисто. За мной.
Они пошли — настороженно, вскинув оружие. В этом месте коридор уходил вправо. Бой шёл где-то за поворотом. Уже совсем близко.
Они не стали тормозить. Прибавили ходу, свернули. Из кабинетов их окликали, но Пустоброд не реагировал.
— Командир! — Триша похлопала по плечу. — Туда нельзя! Сэр! Слышите?
Он не ответил. Он рвался к Овальному, и никакая сила не могла его остановить.
Чуть дальше, поперёк коридора громоздилась сооружённая из чего попало баррикада. Опрокинутые столы, диваны, пара снятых с петель железных дверей. За ней, вжимаясь в пол и боковые проёмы, залегли бойцы Сары Диксон.
Напротив, футах в ста, поперёк коридора высилась вторая баррикада. Эту ставили всерьёз: два сейфа, книжные шкафы, опрокинутый мраморный стол, железные ящики картотеки — всё, что в этом царстве полированного дерева и ковров держало пулю. Бойницы — в три яруса. Поверх сейфа — пулемёт.
Между баррикадами образовался мешок киллзоны. Ковёр выжжен до основания, люстры расколочены. С обеих сторон палили. Пулемёт лоялистов дал длинную очередь, дырявя деревянные панели и разнося в щепу портреты и светильники. Очередь прошла совсем близко. Пустоброд выругался и рухнул на пол.
— Ты кто такой? — рявкнул, не оглядываясь, повстанец. — Вали назад. Ты мешаешь, понял?
Он дёрнул ногой, словно ботинком пнуть собирался. И Пустоброд — делать нечего — пополз: назад, за поворот, к боковой двери. За поворотом его подхватили чьи-то руки. Приподняли рывком, потащили, втолкнули в кабинет, где под портретом Линкольна в золочёной раме был оборудован импровизированный штаб. У стены бинтовали раненых, в углу были свалены коробки с пайками и походными аптечками. За большим столом в углу вместе с кучкой людей сидела Сара. И отряд его был здесь: они, в отличие от командира, спорить с Диксон не стали и к баррикаде не пошли.
— Явился. — Сара повысила голос. — Ты что устроил? Тебе кто давал право без приказа лезть на линию? Там и так тесно, люди локтями толкаются.
— Хаггард там? — хрипло спросил Пустоброд. — Скажи, там?
— Где ж ему ещё быть. — Сара щёлкнула зажигалкой, закурила. — Засел, как крыса в норе. Обложился. Скажи лучше, что с заложниками? Живы? Если нет, я этого старого чёрта за ноги подвешу.
— Мелиссу не нашёл, остальные живы. — Пустоброд рухнул в кресло, отставив автомат. — Ума не приложу, почему Хаггард их сдал.
— Ему сейчас не до них, — Сара криво усмехнулась. — Сам видишь.
— Кто с той стороны? Погребённые? Холлис?
Диксон помотала головой.
— Ни его, ни Погребённых. Возможно, их перебросили к Зулу. А Холлис — тёртый калач, встревать не будет. Кто победит — с тем и пойдёт. Как я и думала.
— Тогда кто?
— Тебе понравится, обещаю. Зик Миллер — собственной персоной.
— Что? — выдохнул Пустоброд. И переспросил: — Что?!
— Дерутся яростно, — мрачно добавила Сара. — Уж не знаю, что Хаггард им наплёл. Но Миллер здесь и стоит намертво. Ни переговоры, ни угрозы не помогают.
— Значит, Зик… — Пустоброд заиграл желваками. — Я думал, они только людей жечь могут.
— Как видишь, не только. И подозреваю, их накормили чем-то бодрящим.
Пустоброд не сдержался и врезал кулаком по столешнице.
— Этим делу не поможешь, — холодно заметила Диксон.
— Мы должны через него пройти. Как?
— Не знаю, — пробурчала Диксон. — В лоб их не взять. — Она смахнула со стола бумаги, развернула лист, чиркнула карандашом. — У них пулемёт, вот тут. Ты видел. У нас, правда, тоже. Спасибо Гарри.
— Гранаты?
— Никаких гранат. Замкнутое пространство, осколки. Да и по ушам бьёт так, что мама не горюй. Даже Зик не будет бросать камни в стеклянном доме. Но если полезем — может использовать. Если к баррикаде приблизимся.
— Должен быть выход, — Пустоброд не отступал. — Не мог Миллер всё предусмотреть! Мелисса там, у Хаггарда, понимаешь? Больше негде, я всё обыскал.
— Выход-то есть, — задумчиво сказала Сара. — По крайней мере вариант. Боковые кабинеты, идут вдоль коридора анфиладой. Мы заняли парочку, но дальше хода нет — стоят намертво. Гнать туда людей — верная смерть. Да и мало их. Отряды Донахью завязли в боях у шлюза, а спецназа у меня не имеется.
Пустоброд схватил со стола бумажку, расправил, впился глазами, словно прожечь хотел. Время уходило. Он это шкурой чувствовал.
— Мы тут, верно? — Он поставил крестик и задумался. — Значит, отсюда, и вот сюда, и вот так…
Он яростно поскрёб щетину.
— Сколько их, в боковых?
— Не так много, но они начеку. Проёмы узкие, двух человек хватит, чтобы держать. Те кабинеты, что мы заняли, стоили нам жизней. Я не погоню людей под пули. Я не мясник.
Пустоброд не удостоил её ответом. Пробормотал что-то, ткнув ногтем в план.
— Это — самый дальний из наших кабинетов? Вот эта дверь — она же туда, по коридору?
— Этот кабинет пуст, — пояснила Диксон. — Нейтральная зона, ничейная полоса. А дверь в коридор выходит аккурат под пулемёт. — Она глубоко затянулась, прищурилась. — Ты что задумал, блаженный? Буйну голову сложить?
— А если и сложить, то что? — Он отложил бумагу и посмотрел на Сару в упор. — Если это даст вам Хаггарда, разве оно того не стоит?
— Я запрещаю тебе рисковать жизнью. — Диксон тщательно затушила сигарету в пепельнице. Сигаретный дымок вился к потолку и исчезал под панелями, где была спрятана вентиляция. — Рано или поздно мы их дожмём. Нам спешить некуда.
Пустоброд помахал, рассеивая дым. Опёрся на локти. Оскалился.
— Ты сама говорила: Старик задумал какую-то гадость. Ты же помнишь про Зулу? Что, если он отдаст приказ?
— Пока он здесь, ничего у него не выйдет. Все коммуникации перебиты. Он изолирован.
— А что, если они запустят без приказа?
— Никто не посмеет запустить без приказа. Он годами отстраивал под себя эту машину, оставлял лишь тех, кто слушается его беспрекословно. Но есть и обратная сторона — без Старика Погребённые не сдвинутся с места. Разве что Сэмми, но Сэмми отошёл в мир иной. Поэтому нет. Не верю. Скорее поверю, что они разбегутся с Зулу как тараканы. Если уже не разбегаются.
— Мы загнали крысу в угол.
— Он не мог всё предвидеть. Иначе сейчас мы дрались бы не с Зиком.
— А тебе не кажется, что всё как-то слишком легко?
Сара скрестила на груди руки.
— Ты на что это намекаешь?
— Неважно… — Он крепко задумался.
В лоб не возьмёшь. И по лбу тоже. Но должно же быть что-то. Должно!
Он вскочил. Прошёлся от стола к двери — четыре шага туда, четыре обратно, держа большие пальцы за поясом. Хрустнул шеей. Вернулся, снова вперился в бумажку с планом. Провёл ногтем по коридору — от мешка до пустого кабинета. И обратно. Палец встал на угол, на ту самую дверь. Так он и замер, склонившись над столом.
— Мне не нравится твой взгляд, — заметила Сара. — Повторяю — в одиночку действовать не дам.
Он поднял на неё глаза. Произнёс — медленно, с расстановкой:
— С вашего позволения, мэм. У меня есть план. И рискую я только собой.
— Какой план? — вспылила Диксон. — Какой, к чёрту, план? Объяснись!
— Нам нужен Хаггард. А мне — Мелисса. И я знаю, как пробиться через Миллера в Овальный. Прямо здесь и сейчас. Мэм.
Таран. Самый что ни на есть. И нравилось быть тараном. Не заслуживает Миллер хитрых планов.
— Думаешь, умнее всех? — Диксон мерила его взглядом.
— Думаю, у меня есть то, чего нет у вас. При всём уважении.
Поднявшись, он развёл в стороны руки. Покрутил кистями, размял пальцы. Приказал своим:
— Готовьтесь к штурму. У ничейной полосы.
Он стянул с себя автомат. Вытащил, положил на стол пистолет. Нагнулся, зашнуровал ботинки. Поправил ремень. И направился к выходу.
— Я приказываю, слышишь? — побледневшая Диксон привстала. — Стоять! Я приказываю! Кросс!
Он вышел в коридор. Пальба как раз прекратилась. Он глубоко вздохнул, прочищая лёгкие. И заорал:
— Зик. Эй, Зик! — Он кричал — и шёл прямо к баррикаде, весь натянутый внутри как струна. — У меня кое-что есть для тебя. Давай поговорим!
И не соврал ведь — «кое-что» действительно было. Он сам. И та ненависть, которую Миллер к нему питал.
Кто-то подбежал, попытался схватить, оттащить. Но Пустоброд вывернулся, легонько стукнув каблуком по голени:
— Не мешай, будь добр.
Руки разжали.
С той стороны несколько раз пальнули. Пришлось упасть.
— Зик Миллер. Это я, Президент Кросс! — Он залёг за ящиком. — Надо пообщаться, тебе не кажется? Преодолеть, так сказать, накопившиеся разногласия.
Снова кто-то пальнул, а потом с той стороны крикнули — нервным фальцетом:
— Выходи!
— Не так быстро, приятель. — Пустоброд нашёл в себе силы хохотнуть. — А что, если ты меня убьёшь?
— А что, если ты меня? — с надрывом проорали в ответ.
— Мне незачем тебя убивать. Я хочу, чтобы ты сдался. Всё кончено, Зик. Неужто не понимаешь? Хаггард бросил тебя подыхать, а Президентом назначил меня. Это он хочет твоей смерти. Я — нет.
— Что? Что?! — взорвался Зик. — Это я Президент. Я, слышишь?
Зависть. Младшего сына к старшему наследнику-брату. Страшное чувство — зависть. Сэмми не даст соврать.
— Тогда выходи и давай решим по-мужски, — гаркнул Пустоброд. — Хаггард считает, что ты дурак и трус. А я верю, что ты человек чести.
— И что? Думаешь, я на это куплюсь?
— Нет, не думаю. Я выхожу, слышишь? Оружия у меня нет. Давай решим всё и разойдёмся.
Он поднялся, вскинув руки. Прошёл мимо онемевших бойцов, вскарабкался, оступаясь, по баррикаде и спустился в коридор — прямо навстречу пулемёту. Сзади послышалась ругань, но следом никто не полез. А Миллер уже шёл навстречу. Он узнал его по длинным рыжим патлам.
— Добро пожаловать, господин Президент.
Издевательски ухмыляясь, Зик остановился шагах в десяти. В руках он держал автомат. Который тут же навёл на Пустоброда.
— Вздумаете стрелять — ваш ненаглядный Президент умрёт, — крикнул он. — А с тобой, — он оскалился, — мы ещё не закончили.
— Ты обещал, что будешь без оружия. Это нечестно, Зик.
— Нечестно? — взвизгнул Миллер. И повторил: — Нечестно?! Ты предал Америку, красная ты свинья. И ты смеешь говорить мне о чести?
Он нервно, зло расхохотался. Лицо свело судорогой, руки затряслись.
— Я убью тебя. — Отсмеявшись, Миллер направил ствол Пустоброду в голову. — Порежу на куски и скормлю койотам. Я сжёг твою Дамбу и тебя сожгу тоже. Чёрт бы вас побрал, сатанинское отродье!
Он хихикнул, словно сказал что-то смешное. Вытер со лба пот. Его губы дрожали.
— Сдаться? Ха! Ты будешь просить меня. Будешь умолять. — Он ткнул пальцем в потолок. — «Пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять?» Кто, Кросс? Ты?!
Его било, словно в лихорадке. Ствол автомата выписывал восьмёрки. Зик втянул носом воздух. Прошипел — яростно, с присвистом:
— «День гнева — день сей, день скорби и тесноты, день тьмы и мрака». — Он облизнул тонкие губы. — А ты будешь ползать, Кросс. Умолять. А потом всё равно сдохнешь. С кем ты споришь? Против кого пошёл? — Он воздел палец к потолку. — Я — пророк Его. Слышишь? А ты никто. И в прах вернёшься.
Он уставился — безумно, в упор, не мигая. И Пустоброд моргнул. Отвёл, опустил глаза.
Признание — вот что нужно Миллеру. Папаша наверняка поколачивал, да и Хаггард особо не возносил. А ему хочется. Ой, как хочется. Хоть раз, хоть на минуту почувствовать себя победителем. И значит, надо дать ему желанную победу. На блюдечке, ленточкой перевязанную. А дальше пан или пропал. Уж как получится.
— Покайся, грешник, — торжественно произнёс Зик. — Покайся перед пророком Его! Кайся!
— Каюсь, — глухо сказал Пустоброд. — Каюсь во всём, ибо велика вина моя пред Господом.
— За что? В чём ты виноват?
И вот тут врать уже не пришлось.
— Тебе единому согреших и лукавое пред Тобою сотворих, — искренне сказал Пустоброд. — В неверии. В гордыне. В том, что вознёсся выше себя. Но паче всего — в том, что оставил уповавших на меня.
— На колени. — Губы Миллера искривились. — Ибо только так спасёшься ты пред ликом Его!
Этого Пустоброд и ждал.
— Ты был прав, Зик. Прав во всём.
Он опустился на одно колено. Осенил себя крестным знамением.
Миллер поплыл. Скривив рот, издал мерзкий, сладострастный хрюк. Победил, ты победил, малыш. А теперь расслабься. Просто расслабься…
— Я скажу Хаггарду, что Президентом должен быть ты, — проникновенно добавил Пустоброд. — Только ты и никто другой. Пойдём к нему, Зик. Он же здесь, недалеко.
Мгновение — оно снова всё решило. Зик отвёл взгляд. Сделал неверный шаг — туда, к дверям с орлом.
И этого хватило.
Пустоброд не впервые проделывал такой фокус. Ещё тогда, в прошлой жизни, когда в Пустоши прижала парочка залётных хайвейменов. Только к ним он такой ненависти не испытывал. Он вообще мало кого так ненавидел.
Рука скользнула за голенище, вытягивая небольшой метательный нож. Короткий бросок, и тут же перекат и прыжок назад и вбок — в спасительный зев «нейтральной» двери.
Он ввалился внутрь, узрев двух в чёрных повязках, стерегущих проход. Выпучил глаза, заорал громко и страшно:
— Зика убили. Убили Зика!
И, как безумный, махнул рукой в коридор, где на выжженный ковролин, зажимая пробитую грудь, медленно оседал Миллер. Стражники опешили. Дёрнулись. Отвлеклись.
— Ну где вы там? — Он долбанул кулаком в дверь за спиной. — Уснули, что ли?! Ау!
Дверь слетела с петель, едва не огрев по затылку. Простучали очереди. Охранники попадали на пол.
И сразу же в коридоре заговорил пулемёт: не Стражи — их. Гарри не жалел патронов, поливая врага огнём. Не давая поднять головы и забрать раненого, испускающего дух вождя.
— Автомат! — прошипел Пустоброд, тут же подхватывая брошенное ему оружие. — Ну, что встали? Пошли, пошли, пошли!
Под треск пулемёта они ворвались в первый кабинет, расстреливая растерявшихся защитников. Эти не успели удивиться — умерли прежде, чем упали на землю. Он рванул с пояса гранату. Катнул её в следующую дверь, не забыв проорать «fire in the hole!»
В комнате поднялся переполох. Кто-то заорал, отползая в угол. Не дожидаясь взрыва, Пустоброд ворвался внутрь, расстреливая перепуганную Стражу. Учебная граната не взорвётся. После ножа — второй любимый фокус.
Следом — ещё одна дверь. Триша выдернула кольцо, закатила дымовую. Все натянули маски: захватили из Третьего, подумали. И пригнувшись, по одному, рванули в сизое и едкое. Пустоброд шёл первым, стреляя на каждое шевеление. Коротко, точно, навскидку. Бил — и попадал.
— Слева! — Генри ударил очередью. Кто-то вскрикнул, сполз по обоям.
Кабинет. Ещё. Распахнутые двери, опрокинутые стулья, бумага по полу. И снова люди — кто с пистолетом, кто с пустыми руками. Патлы, маски, чёрные повязки. Страх и растерянность. Кто-то умолял о пощаде.
Пустоброд не слушал. Он превратился в боевую машину, несущую смерть и разрушение. Адреналин. А ещё — ярость. Он помнил судьбу Дамбы. Помнил и другие истории. И не собирался щадить никого из этих ублюдков. А в коридоре всё стучал и стучал пулемёт.
Уже на подступах Эрика Прайса зацепило. Пуля вошла в правый бок. Он охнул и присел у косяка.
— Живой?
— Царапнуло…
— Значит, живой. Дверь сторожи.
Они вышли защитникам в тыл. Ударили: слаженно, одновременно с фронтальной атакой под командованием Диксон. Смяли, разбили, расстреляли, не щадя никого.
На то и был расчёт: дать победу, а потом вырвать её из лап. И это сработало. Всегда работает с теми, кто жжёт посёлки. Потому что в душе они трусы. Хоть десять повязок на каждого нацепи.
Пустоброд стоял над обезлюдившей баррикадой. В висках шумело, сердце понемногу успокаивалось. Он не сразу услышал, что его зовут. Но Диксон повторила, настойчивее. Махнула рукой.
— Подойди. Тут тебя видеть хотят.
Зик лежал на полу, мелко, судорожно дыша. Лицо красное, мокрое, зрачки — с цент.
— Кросс…
— Что? — недобро спросил Пустоброд. — Подвели твои?
— Мои?! — Зик булькающе, хрипло засмеялся. — Какие — мои? Они разбежались. Все до одного! А я — вот! — Он кашлянул кровью. — Я — Президент. Президент… — Хохот оборвался. Голос осел до шёпота. — Где они? Почему никто не идёт? Ага… — Он замер. Глаза на миг сделались трезвыми. — Бросили. Бросили, да?.. — Он затих.
Пустоброд не стал стрелять. Стоял и смотрел, как эта сволочь подыхает. Он не испытывал ни радости, ни удовольствия. Но лишнюю пулю тратить на Миллера не собирался.
— Я позову врача, — сказала Сара.
Он покачал головой. Опустился на колени, пощупал пульс.
— Поздно.
Следом шёл отряд. Выживших стражников поднимали с пола и скручивали. Диксон проводила взглядом очередного пленника. Протянула:
— Твой поступок обсудим после. А сейчас предлагаю идти.
— Пошли.
Сара свистнула конвой. Отряд Пустоброда тоже собрался вокруг. Так и двинулись — небольшой толпой. Было не по себе. Но страсть пустить в Хаггарда пулю пересилила все сомнения.
У дверей они замерли. Пустоброд сделал всем знак отойти. Положил ладонь на створку, проверил, не заперто ли. Заперто. Пришлось ломать, теряя драгоценные минуты. Он сам и ломал. Никого не подпустил.
— Они могут стрелять. Отойдите.
И кромсал, кромсал ненавистную дверь пожарным топором, раскалывая, выламывая доски.
— Мелисса! Ты меня слышишь? Хаггард, ублюдок, не вздумай её трогать!
Дверь наконец подалась. Вышибив остатки створки ногой, он сделал знак отряду — те рассыпались по кабинету, поводя вокруг стволами. Ничего. И никого. Темно и тихо. Что за чёрт?
Кто-то включил свет. Люстра под потолком медленно загорелась.
— Сэр, здесь пусто.
— Обыскать.
Он чуял неладное. И пошёл — вдоль стен, по старой памяти, ощупывая плотно пригнанные панели.
Потайную дверь он нашёл быстро: ту самую, из которой ещё тогда, в первую их встречу, вышел Хаггард. Он надавил на створку. Та подалась легко, без скрипа. За ней был коридорчик. Узкий, служебный: бетон, трубы под потолком, редкие лампы. И ни звука.
Они пошли, прижимаясь к стене, выставив вперёд стволы. Коридор петлял — вправо, влево, снова вправо, — и чудилось, что вот-вот выскочит на них Погребённый. Пустоброд напружинился, ступал беззвучно. Гарри и Триша дышали ему в затылок.
Поворот. Ещё. Никого.
Ни голоса, ни гильзы, ни следа. Распахнутая гермодверь, чуть дальше — ещё одна. И потянуло вдруг сквозняком. Сырым, с горчинкой. Как наверху.
Они вышли на посадочную площадку. Не ту, общую — другую, небольшую, отдельную. Где это, с какой стороны Бункера — не поймёшь. Камень, обшитый бетоном. Под ногами — бетонная же плита с разметкой. А вверху, в потолке, — распахнутый квадратный зев: шахта. Оттуда тянуло сквозняком, и серел кусок сумеречного вечернего неба.
На плите, в углу, лежали трупы. Их сложили рядами — ровно, будто вещи. Марша. Гарольд. Ещё двое в костюмах, и другие. Почти все из лощёных были тут. И у всех — в затылке пули. Никто, похоже, не сопротивлялся.
Ветер шевельнул седую прядь на виске Гарольда. Рука с шикарными часами бессильно покоилась на жёлтом кольце разметки.
— Господи… — выдохнула Триша.
Пустоброд промолчал.
Он смотрел не на трупы. Он смотрел на бетон. Потом перевёл взгляд на люк и заорал: страшно, зверино. Диксон отпрянула.
— Сэр… Мэм… — Путаясь, к кому обратиться, на площадку выбежал боец. В руках он держал аккуратно сложенный лист бумаги.
— Вам записка. В ящике стола нашли.
Пустоброд взял лист: осторожно, словно гадюку. Развернул. Всмотрелся в ровный, старомодный почерк.
Здравствуй, сынок.
Что ищешь живого между мёртвыми? Его нет здесь. И думаю, ты знаешь, куда я ушёл.
Зла на тебя не держу. Ты мне не враг, Эрик. Что бы ты ни сделал — прощаю заранее, ибо не ведаешь, что творишь. И потому что ты мне нужен.
Гарольда, Маршу и прочих не жалей. Я говорил им, взывал к рассудку. Но в алчности своей они забыли, что ТУДА деньги не возьмёшь.
Приходи. Ты знаешь, куда. Там, ради чего всё начиналось. Там и закончим.
До скорой встречи. И будь что будет. Я полагаюсь на Господа. А ты?
Президент Континентальных Штатов, У. Дж. Хаггард.
P.S. «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать… Радуйтесь и веселитесь: так гнали и пророков прежде вас». Я знаю — меня ненавидят и проклинают. И не ропщу. Потому что Господь явил мне чудо.
P.P.S. «Ищите и обрящете». Не забыл Он и тебя.