Глава 5 — Дамба
— Что стоишь? — рявкнул Пустоброд Джеймсу. — Тащи её в тень! Взяли!
Осторожно подхватив Мелиссу, они перенесли её под бетонную эстакаду. Пустоброд вытащил из рюкзака одежду, скомкал, подложил девчонке под голову. Прислонил к губам флягу:
— Тихо, тихо. Попей.
Глаза Мелиссы закатились, она издала полный боли стон. Пустоброд пощупал ей лоб. Горячий. И не от солнца.
Он схватил Мелиссу за руку. Разорвал окровавленный рукав, обнажая рану. Плечо пробито. Слава богу, навылет. Но воспалилось. Схватила пулю, дурёха.
Он действовал на автомате, не думая. Вытащил из кармана рюкзака бутылочку. Плеснул на руки, протёр.
В ноздри шибануло спиртом: самогон, забористый, северный. Если надо — успокоит нервы. Или как сейчас. На все случаи, что называется.
Пустоброд плеснул на рану. Мелисса дёрнулась, зашипела.
— Держи ровно! — прикрикнул Пустоброд.
Джеймс кивнул, навалился, прижал Мелиссу к земле.
— Да не так! Приподними чуть-чуть!
Он тщательно промыл самогоном рану. Наложил чистый бинт, достал таблетку купленного у караванщиков пенициллина.
— Глотай! Ну!
Мелисса послушалась. Снова закрыла глаза.
— Не спать! — Пустоброд отвесил девушке пощёчину. Не сильную, но чувствительную.
Мелисса дёрнулась, уставилась на него мутным взглядом. Промычала: тяжело, неразборчиво.
— Материть меня потом будешь, — сказал Пустоброд уже спокойнее. — Мария, присмотри за ней, чтобы не заснула. Лили, помоги маме. Джеймс, на минуту.
Они отошли. Подальше, чтобы женщины не слышали.
— Ситуация хреновая, — начал Пустоброд без обиняков. — Здесь оставаться нельзя, Джеремайя может и передумать. Надо уходить. У вас есть родственники, друзья?
Джеймс испуганно затряс бородой. Никого у них нет, это ясно. Харборских не любят, дружбу с ними не водят. А родственников капитан давно себе бы под бок перетащил.
— Тогда расклад такой. — Пустоброд нахмурился. — На север мне соваться нельзя. На востоке — Койоты, мы даже до Техаса не дойдём. Можно обогнуть их, уйти к Нью-Йорку или Флориде через Мидуэст. Но Мидуэст — это ад. Я один-то с трудом пройду.
— А что там? — спросил Джеймс. — Мидуэст — это же просто степь? Равнина?
Пустоброд посмотрел на него с удивлением. Впрочем, чего удивляться. Джеймс — моряк. Его мир — побережье, залив, ну Мексика, может. А что творится в тысяче миль — откуда ему знать? Там, в глубине континента, и до Войны-то мало кто бывал из здешних. А уж после…
— Равнина, — кивнул он. — Была. От Скалистых гор до Великих озёр. Монтана, Вайоминг, Небраска — слыхал? До Войны там стояли пусковые, сотни штук. Их накрыли первыми. Города сгорели. Реки испарились. Осталась Пустошь. И ветер. Такой, что кожу с морды сдирает.
Он прервался. Сунул в рот травинку, пожевал.
— Ещё есть Мексика…
Но Мексика тоже не вариант. Ей не досталось так сильно, как Штатам — у евразов с ней счётов не было. Но до Войны её затянули в «Суперблок». Формально — союзники. На деле — колония. Американские базы, корпорации, марионеточное правительство. Армию распустили, полицию переподчинили. Когда Штаты рухнули, Мексика рухнула следом. Банды, грязь, кровь. Пострашнее атомной бомбы.
Да и слухи ходят дикие. Что картели поделили страну и правят — со своими армиями, валютой, законами. Что гонят людей в шахты и на плантации, хуже Техаса, потому что в Техасе хоть какой-то порядок, а тут — без шансов. Поговаривали, что Мехико вымер: двадцать миллионов без воды и еды, и что творилось в первые месяцы — лучше не думать. Сейчас, говорят, там пусто. Или не пусто, но проверять охотников нет.
Есть, конечно, сама Энсенада, там, говорят, более-менее порядок. Но что творится на деле — поди разберись. Да и не возьмут они пришлых. Или возьмут, а потом сдадут картелям.
Он посмотрел на жалкого, растерянного Джеймса. На лежащую у дороги Мелиссу и склонившихся над ней Марию с Лили. Он начал закипать. Хотел уже съязвить про свалившихся на голову попутчиков, но тут Джеймс вдруг сказал:
— Нам надо спрятаться.
— Да ладно, Шерлок. — Пустоброд презрительно усмехнулся. — И как же я сам не догадался?
— Есть место. Далековато, но есть, — настаивал Джеймс. — Миль сорок, мой садовник был оттуда.
— Что за место? — подобрался Пустоброд. — Название?
— По-моему, Дамба. — Джеймс отчаянно наморщил лоб. — Я к ним ездил, сыр брал козий на пробу. Сырок так себе, а парень хороший. Работящий…
— Не отвлекайся!
— На юг по «Пятёрке», потом по Девяносто четвёртой на восток, — быстро заговорил капитан. — Можно пойти по Восьмой, оттуда свернуть, но…
— Никакой Восьмой, — отрезал Пустоброд. — Не хватало снова напороться на Койотов. Сорок миль, говоришь? — Он потёр щетину. — Дамба…
Если Мелисса оправится, можно доскакать. Три, четыре дня — главное, уйти подальше от «Восьмёрки». А если нет…
Мелисса оправилась к вечеру. Молодая, крепкая, плюс подействовал антибиотик. Она порывалась встать, но Пустоброд не дал. Неподалёку от шоссе нашлась заброшенная заправка — бетонная коробка с выбитыми окнами и ржавыми колонками. Пустоброд выломал дверь, уложил Мелиссу на неё как на носилки. Ночевать придётся здесь, это ясно. И лучше схорониться. Чтобы, если что, не увидели с трассы.
Ночь прошла тревожно — ни костра, ни горячей еды. Пустоброд выдал «отряду» консервы — по полбанки на брата. А дальше сидели, привалившись к стенам и прислушиваясь. Кольт и лазерник с оставшимся выстрелом лежали по правую руку — только протяни.
От Харбора несло дымом и кислой гарью. Несколько раз стреляли, потом что-то взорвалось. Мелисса спала плохо, вздрагивала, стонала. По шоссе на восток несколько раз промчались Койоты.
Рано утром, когда всё стихло, Пустоброд растолкал сонных попутчиков. Поменял Мелиссе бинты, дал напиться Лили. Шоссе накрывал густой туман — отличный шанс уйти незамеченными. И значит, надо поторапливаться.
— Идти сможешь?
Мелисса кивнула. Встала, придерживаясь за стенку. Сделала пару неверных шагов.
— Тогда пошли.
Они двинулись на юг по Пятой. Мелисса ковыляла, опираясь на плечо Пустоброда, Мария вела за руку Лили. Джеймс шёл замыкающим — бледный, молчаливый, с ножом Пустоброда на поясе. Ничего он им, конечно, не сделает, но хоть крик поднимет.
Туман рассеивался. Из белёсой мути проступал мёртвый город.
От Сан-Диего не осталось почти ничего. Военные базы, залив, порт, центр — всё было сметено и сплавлено в одну бурую массу. Тут и там гнилыми зубами торчали скелеты чудом сохранившихся зданий. Жутковатое зрелище. Даже по меркам Пустоши — депрессивное.
Справа угадывалось пространство бывшего аэропорта. Оплавленная, растрескавшаяся, поросшая бурым кустарником полоса. Куски алюминиевой обшивки, вдавленные в землю, как фольга. Обломки каких-то построек.
Лили завертела головой. Мария попыталась прикрыть ей глаза, но девочка вывернулась.
— А что тут было? — спросила она тихо.
— Аэропорт, — ответил Пустоброд, не оборачиваясь.
— Где самолёты стоят?
— Где стояли.
— А они правда летали? Мне мама рассказывала.
— Летали.
— А почему перестали?
— Потому что некуда больше летать.
Лили хотела спросить что-то ещё, но Мария прижала её к себе и тихо сказала: «Не надо, малышка. Не сейчас».
Они миновали то, что когда-то было центром миллионного города. Кругом торчали обломки стен, куски перекрытий и скрученная в узлы арматура. Асфальт вспучился и оплавился, местами превратившись в стекловидную корку. Тысячи машин вросли в эту корку — сплющенные, обгоревшие, неузнаваемые.
От залива тянуло тухлым. Там, где стояли пирсы и доки, простиралось месиво из ржавого металла и камня. Из спокойной воды торчали остовы давно затонувших кораблей. Стояла мёртвая тишина, прерываемая лишь криками чаек.
Пахло пылью, нагревающимся камнем и чем-то кислым и металлическим. Мелисса кашлянула, прикрыла ладонью рот. Пустоброд покосился на неё, но промолчал. Задерживаться тут не стоит.
— Не опасно здесь? — спросил вполголоса догнавший Джеймс.
Пустоброд покачал головой:
— Тут нечего жрать и негде жить. Прятаться тоже негде.
— Лили устала. — Джеймс озабоченно посмотрел на дочку. — Да и Мелисса…
— Знаю, — буркнул Пустоброд. — Не слепой. Но караванов тут нет. И долго ещё не будет.
— Миль через пятнадцать Индиан-Спрингс, — подсказал капитан. — Там стоянка караванщиков. И отдохнуть сможем.
— Не пройдём мы столько. Лили устала, Мелисса тоже едва на ногах стоит. Выйдем из города — надо искать место для привала. И для ночёвки. Сегодня дальше уже не пойдём.
К вечеру мёртвый центр остался позади. Пригороды выглядели получше — не оплавленные, просто разрушенные. Обычная Пустошь: стены без крыш, крыши без стен. Кое-где даже зелень пробивалась.
Заночевали в маленькой церквушке — одной из многих, разбросанных вдоль шоссе. Крыша провалилась, витражи давно вынесло ударной волной, в стене зияла трещина в ладонь шириной. Но алтарная часть уцелела — четыре стены и потолок. Сойдёт.
Лили с Мелиссой уснули почти сразу. Мария отошла в сторонку. Зашептала, склонив голову. Сотворила рукой какой-то жест.
— Чего это она?
— Молится, — объяснил Джеймс. — Богу.
— Зачем? — искренне удивился Пустоброд. — Всё равно же не поможет.
— Кто её разберёт, — пожал плечами капитан. — Она, знаешь, детей шибко хотела, да не получалось. Переживала страшно, в религию ударилась. И знаешь, что?
— Что?
— Говорит, как бога попросила, так Лили и забеременела. — Джеймс помолчал. — Я не верю, конечно. Но чего с бабой спорить.
Он с любовью посмотрел на дочку, спящую у него на коленях. Погладил по голове, улыбнулся. Папаша.
— Спасибо, — сказал он вдруг. — За то, что спас. Вытащил.
Пустоброд грустно крякнул и отмахнулся. Этих спас, а других, выходит, приговорил. Койоты, правда, их бы всё равно не пожалели. Но не будь там Пустоброда, Джеремайя бы так не взбесился.
— Эрик, — сказал Джеймс осторожно. — А ты, выходит, из Бункеров? И генерал Кросс тоже?
— С чего ты взял?
— Лазерник, — напомнил Джеймс. — Джеремайя сказал, тебе генерал подарил.
— Ты ещё болтать об этом вздумай! — прошипел Пустоброд в темноту. — И про лазерник, и про всё остальное.
— Ладно, ладно, — стушевался Джеймс. — Просто про Кросса давно говорили…
— Вот кто говорит, у того и спрашивай, — отрезал Пустоброд. — А генерал — мой отец, понял? Нечего про него выдумывать. Бункеры…
Джеймс замолчал: то ли испуганно, то ли обиженно. Ну и чёрт с ним. Переживёт.
Пустоброд лёг на пол, подложил под голову рюкзак. Сон сначала не шёл. А затем Пустоброд снова очутился в горах.
Бег — стремительный, отчаянный, через камни, через русло пересохшего ручья. Спотыкаясь, рискуя переломать лодыжки. Ловя ртом прохладный утренний воздух.
— Быстрее, Эрик. Быстрее!
Отец рядом. И не рядом. Он раздвоился. И один из них сейчас погибнет.
Долина. Они успели в неё спуститься. И сразу рокот. Взрыв. Дрожь земли.
Вдалеке — гора. Она стонет, проваливается, оседает. Выбрасывает, выплёвывает в предрассветное небо груду пыли. И замирает: развороченным километровым кратером.
Там, в этом кратере, погиб отец. Эрик плачет, размазывает по чумазому лицу слёзы. Но рядом — другой отец. Он тащит, что-то говорит. И нет времени горевать. Ни на что нет больше времени.
Его толкнули в плечо. Пустоброд распахнул глаза, вскочил, выхватывая кольт. Стоящая рядом Мария отпрянула.
— Доброе утро…
Она куталась в захваченную из дома шаль. Лили всё ещё спала: Джеймс накрыл её своей курткой.
Пустоброд выглянул в окно. День уже был в самом разгаре. Он цыкнул, ругнулся: про себя и на себя. Это ж надо было так разоспаться.
— Почему не разбудили раньше?
— Я не знала, — пролепетала Мария. — Мне показалось, вы очень устали.
Пустоброд крякнул с досады. Поднялся, выглянул осторожно через дверной пролом.
Бывший пригород тянулся во все стороны — одноэтажные домики с провалившимися крышами, заросшие бурьяном дворики, покосившиеся заборы. Кое-где стены ещё стояли, но большинство домов осело, вросло в землю, превратилось в невысокие холмики из штукатурки и гнилого дерева. По растрескавшейся улице, прямо через асфальт, пробивались кусты — жёсткие, колючие, выгоревшие на солнце. На ржавом почтовом ящике сидела ящерица и лениво грелась.
Пусто. Мёртво. Спальный, мать его, район.
Таких мест по всей Пустоши — тысячи. Пригороды, посёлки, городки. До Войны в них жили миллионы: в одинаковых домиках с одинаковыми лужайками. Ездили на работу, возили детей в школу. Сытая, устроенная жизнь.
Только вот держалась та жизнь на ниточках: вода по акведукам, еда из супермаркетов. Свет из розетки.
Ниточки оборвались в первый же день. Акведуки разнесло боеголовками, магазины опустели за считаные часы. Электричество пропало и больше не вернулось. А без этого домик с лужайкой — просто коробка посреди пустоты. Ни воды, ни еды, ни защиты.
Ничего.
Люди быстро смекнули, что так не выжить. Ушли — к побережью, к рекам, возвели укреплённые города. А пригороды остались стоять — никому не нужные, медленно врастающие в землю. Брошенные.
Памятник старой жизни. Которая больше не вернётся. Или дурной человеческой беспечности. Тут как посмотреть.
Он не мог понять тех людей. Не мог простить. Не за Войну даже, нет — люди всегда воевали, воюют и сейчас. Но сейчас воюют, чтобы выжить. Грабят, чтобы не ограбили тебя. Такая нынче жизнь — собачья, волчья.
А тогда? За что грызлись тогда?
Отец рассказывал, как всё началось. Остров Колд-Бэй к востоку от Аляски. Красные могли ударить ракетами, пришлось размещать там радарную станцию. Красные разозлились, прислали флот, остров заблокировали. А дальше случился Алеутский кризис, отец даже старую газету показывал. Пытались договориться, да евразы говорить не хотели.
Они потопили американский эсминец, Штаты пустили на дно пару подлодок. И всё. И случились Три дня.
Вроде всё понятно, и всё равно ни черта не понятно. Зачем евразам тот остров? Что они вообще за люди такие — евразы?
Отец говорил — сумасшедшие. Хотели весь мир переделать. Чтобы всё поровну, чтобы ни бедных, ни богатых. Поотбирали у всех, поделили. Кто не согласен — в лагеря. Как рабов.
Но ведь не сходится!
Рабы не побеждают в войнах. А евразы разбили нацистов — тех самых, что полмира на колени поставили. А потом, оставшись с голыми задницами, строили подлодки. Ракеты. Космические корабли.
Пустоброду запомнилась фотография в старой, купленной по случаю книжке. Молодой улыбчивый парень в скафандре. Не похож на сумасшедшего. Не похож на раба. Он полетел в космос первым. Первым! Это уже потом Штаты свою «Вирго» на Луну отправили.
Пустоброд видел рабов. И знал, что они так не смогут. Хоть убивай их, хоть что с ними делай. Рабы на то и рабы: тупая, безвольная, опустившаяся скотина. Хуже скотины. Потому что были людьми.
Нет, тут что-то другое. Только вот что — Пустоброд не знал. И спросить было некого. Отец давно умер, а другие… Другим и дела нет.
Он посмотрел на Мелиссу, спящую на тонком матрасе-«пенке». Тихонько потряс её за плечо:
— Просыпайтесь, ваше величество.
Та что-то пробормотала во сне. Почмокала губами. И вдруг резко вскинулась, словно от кошмара.
— Где я?!
— Тихо, тихо. Свои.
Пустоброд говорил мягко, спокойно. Девчонка и так вчера натерпелась.
Уже приходя в себя, Мелисса оглянулась. Встретилась взглядом с Марией. С Джеймсом. Потом издала гортанный, похожий на рыдание звук. Схватила Пустоброда за руку. И прервалась, увидев Лили.
Девочка сидела в углу, подобрав под себя ноги в разодранных колготках. Смотрела молча, напряжённо, словно едва сдерживалась. Пустоброд нутром чуял нависшую истерику — словно тоненькая плотина сдерживала огромный напор. Хреново, если прорвётся. Надо идти, а после истерики идти уже не смогут.
И Мелисса шестым чувством это поняла. Придавила рвущийся изнутри крик. Вымучила улыбку, подмигнула Лили, показала ей большой палец.
— Всё окей.
Затем повернулась к Пустоброду. Сказала спокойно, по-деловому:
— Бинты бы надо поменять.
Наскоро позавтракав, двинулись дальше, проходя милю за милей. Туман рассеялся, сверху припекало солнце. Солнце злое в этих широтах. Оно сейчас везде недоброе.
Пустоброд шёл спокойно, размеренно. Экономил силы. Мелисса шла следом — тяжеловато, изредка морщась, но сама. От помощи отказалась — Пустоброд предлагал. Хотела взвалить на себя часть поклажи. Пришлось прицыкнуть.
Девяносто четвёртое шоссе тянулось, петляя, на восток. Кругом — пустота, бурьян и тишина. Справа и слева — всё те же мёртвые пригороды, медленно врастающие в рыжую калифорнийскую землю.
Лили устала и капризничала. Мария взяла её на руки. Пустоброд уже собирался скомандовать привал, когда заметил на обочине автобусную остановку.
Бетонная скамейка, ржавый навес — типичная, каких тысячи. Козырёк просел, одна из стоек подломилась. Под навесом скопился мусор: битое стекло, труха, какие-то тряпки. Пыль и запустение.
— Привал, — скомандовал Пустоброд. — Десять минут.
Мария благодарно опустила Лили на скамейку. Мелисса тяжело опустилась рядом. Закрыла глаза.
Пустоброд достал флягу, отхлебнул. Огляделся. Спокойно, тихо, пусто. Ни души на сотни ярдов. Только ящерицы да цикады.
Он сел на край скамейки. Полез в рюкзак за галетами — и тут кое-что заметил.
В углу остановки, под скамейкой, среди мусора лежала аккуратно свёрнутая газета.
Пустоброд не сразу понял, что не так. Потом понял.
Газета была новой.
Не истлевшей, не выгоревшей, не расползающейся в руках. Бумага белая, чуть пожелтевшая по краям — как будто полежала пару дней, а не пятьдесят лет.
Он поднял её. Осторожно, двумя пальцами. Развернул.
Крупные чёрные буквы на белом: «Сан-Диего Юнион Трибьюн». Ниже — дата. Вторник. Три дня до Войны.
На первой полосе красовалась фотография моря. Набережная, пальмы, люди в шортах и солнечных очках. Заголовок: «Бабье лето: +87°F, рекорд для октября». Ниже, помельче: «Падрес проиграли серию: болельщики требуют отставки тренера». Ещё ниже — реклама. Машины, телефоны, какой-то ресторан.
Пустоброд перевернул страницу.
«Президент выступит с обращением к нации в связи с Алеутским кризисом». Рядом — карта. Аляска, острова, пунктиром — зона блокады. Фотография авианосца. Мелким шрифтом — «На Колд-Бэй по-прежнему остаётся оперативная группировка ВМС…»
Ещё страница. Объявления. «Требуется няня, двое детей, район Ла-Хойя, $18/час». «Продаётся дом, 4 спальни, бассейн, гараж на два авто. Мишн-Хиллс». «Йога для начинающих, первое занятие бесплатно».
Интересно, что такое «йога»?
Последняя страница. Прогноз погоды на неделю. Среда — солнечно, +84. Четверг — солнечно, +81. Пятница — переменная облачность, +79. Суббота…
Пустоброд долго смотрел на прогноз. На ровный ряд маленьких нарисованных солнышек.
— Эрик?
Он вздрогнул. Мелисса стояла рядом, смотрела через плечо.
— Что это?
— Газета.
— Вижу, что газета. Откуда?
— Здесь лежала. Под скамейкой.
— Она же…
— Новая, — закончил за неё Пустоброд. — Я знаю.
Подошёл Джеймс. Глянул на газету, побледнел. Потянул к себе, уставился на первую полосу.
— Господи Иисусе, — прошептал он. — Это же… Это…
Пустоброд вспомнил старика на мосту. И рассказы караванщиков, что бомбы разворотили не только землю, но и время. Истончился, мол, мир, истрепался. Вот и лезет через трещины… всякое.
Сначала старик, потом газета. Странные тут места. Нехорошие. Отец бы сказал: не слушай баек. Бомбы — это физика. Взрыв, радиация, ударная волна. Ничего мистического. Тем более что ни один из рассказчиков не смог ничего предъявить. Только руками разводили — было, мол, да сплыло. Куда — не ведают, может, украли. Пустоброд в ответ только ухмылялся.
Мария подошла, заглянула. Перекрестилась, покачала головой. Ничего не сказала — и без слов было ясно, что она думает. Знамение. Послание. Божья воля.
— Ладно. — Пустоброд сложил газету. Сунул в рюкзак. — Хватит пялиться. Привал окончен.
— С собой берёшь? — спросила Мелисса.
— А ты бы бросила?
Двинулись дальше. Молча. Каждый думал о своём. Мария шептала молитву. Джеймс то и дело оглядывался на остановку, словно ждал чего-то. Мелисса шла, закусив губу, смотрела прямо перед собой.
На подходе к Индиан-Спрингс сделали ещё один привал. Пустоброд подозвал Мелиссу, проверил плечо, перебинтовал оставшимися бинтами. Рана заживала. Хорошо. Можно немного отдохнуть.
Он опустился на землю у запылённой стены полуобвалившегося дома. Вытянул, кряхтя, гудящие ноги. Сунул руку в рюкзак — за газетой. И не особо удивился, когда ничего не нашёл.
Сама пришла — сама ушла. И правильно. Нечего ей тут делать — в чужом, страшном, выжженном боеголовками времени.
До Индиан-Спрингс добрались без приключений, так никого и не встретив. Джеймс предложил остаться на ночь, но Пустоброд идею зарубил — опасно. Джеремайя мог и передумать, а у Койотов кругом немало стукачей. Особенно теперь, когда Харбор под ними. Так что — нет, никаких ночёвок.
Караванщиков он перебирал быстро, но осторожно. Присматривался, принюхивался, да не носом — чутьём. Слишком мутный. Слишком весёлый. Слишком нервный. Слишком… никакой. С этим особо аккуратно, пройти мимо, ничего не обсуждать. «Никакие» — самые опасные, быть таким — навык, что годами куётся. Другие не понимали. Пустоброд понимал.
Наконец он нашёл, что искал. Пара, муж и жена, в годах. Угрюмые, потрёпанные. Пуганые. Это хорошо, что пуганые. Значит, Пустошь знают. И болтать не будут. Пуганые к Койотам не пойдут. Пуганые рейдеров за сотню миль обходят.
— Куда? — только и спросил мужик.
— До Потреро. Миль двадцать отсюда.
— Потреро… — хмыкнул дядька. — Ну, Потреро — так Потреро. Только я с заездом в Дамбу. Учтите.
— Идёт.
План был простым — на Дамбе с каравана не спрыгивать. Доехать до лежащего восточнее Потреро, а оттуда пехом вернуться в пункт назначения. Муторно, конечно — через бурелом ломиться. Но так меньше шансов, что сдадут.
Немного беспокоила Мелисса, но Пустоброд знал, что она дойдёт. Девушка крепкая, выздоравливает. Ничего с ней не будет.
Но тут внезапно захворала Лили.
Температура у неё скакнула почти сразу, как выехали со стоянки. Она лежала в фургоне — вспотевшая, несчастная, разметавшаяся. Бормотала что-то, уставившись в брезентовый потолок мутными глазами. Звала маму.
Мария места себе не находила. Поминутно спрашивала — что делать. Просила таблетки. Пустоброд не дал.
— Не помогут они, — мрачно сказал он, ощупывая лоб. — Тут другое что-то. Вирус, похоже.
Он нашёл где-то кусок ткани. Смочил водой из фляги. Сунул Марии:
— Лоб ей протирай. Будет легче.
Та послушно кинулась выполнять. Хоть отстала. Делом занялась.
Так и доехали до Дамбы. А дальше не получилось. Потому что в фургон сунулся караванщик.
— Это чего у вас тут?
Увидев больную Лили, он отскочил. Вернулся, зажимая рот старым, запылённым респиратором.
— А ну, выметайтесь!
— Ты чего? — возмутился Пустоброд. — Мы до Потреро договаривались.
— Мне больные не нужны. — Караванщик порылся в кошеле, швырнул на землю деньги. — На, забирай половину. До Дамбы вас довёз, а дальше сами.
Пришлось подчиниться. Вылезли из фургона, аккуратно положили Лили на «пенку». Караван тут же тронулся, взметнув облако пыли. На прощание жена караванщика окатила их гневным взглядом.
— Козлы, — угрюмо сказал Джеймс. — Только о себе думают.
— А кто-то по-другому? — огрызнулся Пустоброд. — Ты, что ли, когда за стеной красиво жил?
— Хватит, — поморщилась Мелисса.
Придерживая плечо, она привалилась к ржавому указателю. Пустоброд машинально прочёл: «Плотина Барретт». Что-то довоенное. Не слышал.
Плотина перегораживала ущелье — старая крепкая бетонная дуга от скалы до скалы. Потемневшая, в потёках и трещинах, но целая. Строили на совесть.
Водохранилище пересохло — давно. Осталась каменная чаша, рыжая, пыльная, с белёсыми разводами на склонах — дотуда когда-то доходила вода.
На бывшем дне, вразнобой, как грибы после дождя, стояли домишки. Кривые, косые, слепленные на живую нитку. Зато заборы отличные. И много. Из колючей проволоки, из досок, из ржавой сетки-рабицы. Сразу видно — делали на совесть. Ни чужих не любят, ни друг друга не жалуют.
Кругом — нищета. Тощая скотина, дышащие на ладан огородики. Из ценного — только вода, сочится струйкой из заклиненного водостока. Который за столько лет не сподобились перекрыть.
Внизу, у подножия плотины, вода собиралась в лужу. Мутную, рыжеватую, с глинистыми берегами, истоптанными десятками ног. К луже вела тропинка — утрамбованная, голая. Рядом стояли вёдра, канистры, какие-то бидоны. Две женщины черпали воду, поглядывая на чужаков. Где-то хрипло лаяла собака.
— Весело, — подытожила Мелисса.
Пустоброд промолчал. Глянул на Лили, которую Мария взяла на руки. Девочка затихла, уткнувшись маме в шею. Щёки красные, глаза закрыты. Дышит часто и мелко.
— Нужна крыша, — сказал Пустоброд. — И кто-нибудь, кто в травах разбирается.
— Здесь? — Джеймс обвёл взглядом посёлок. — Тут за стакан воды горло перережут.
— Тогда заплатим. — Пустоброд поднял рюкзак, закинул на плечо. — Пошли. Здесь всё равно делать нечего.
Они спустились по разбитой дороге к ближайшему дому. Пустоброд постучал. За забором тут же взвился пёс. Залаял, завыл — протяжно и гулко.
— Тихо, Псина. Тихо!
На крыльцо вышел хозяин — сморщенный, как изюм, и худой, как жердь. Драные штаны, застиранная футболка. В руках — ржавое, старое ружьишко.
— Чего надо?
— Переночевать, — как можно дружелюбнее сказал Пустоброд. — А вообще — снять какой-нибудь угол.
Старик окинул их взглядом. Задержался на Мелиссе. На Марии с Лили. Ощерился.
— Больная, что ли?
— Простуда, — соврал Пустоброд. — Температура.
— Тогда валите. — Старик сплюнул. — Нету мне дела до ваших простуд.
— Я заплачу. Серебром.
Пальцы на ружьишке дрогнули. Глазки блеснули — быстро, жадно. Но тут же потухли.
— Нет. Мне тут ещё заразы не хватало.
— Послушай, отец…
— Я тебе не отец. — Старик шагнул назад, к двери. — И стрельну, если не уйдёшь. Считаю до трёх.
Не стрельнёт. Пугает. Однако спорить — только время тратить. И внимание привлекать.
— Ладно. — Пустоброд поднял руки. — Уходим. Только скажи: есть тут кто-то, кто лечить умеет? Травы, припарки.
Старик помолчал. Снова шикнул на пса. Наконец буркнул:
— Ведьма. По тропке вниз, за ручьём. Крайняя хибара, где бочки ржавые. Она всех берёт. Дура старая.
— А переночевать?
— У неё и ночуй. Ей всё равно. Совсем из ума выжила.
Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.
— Ну что, пошли? — Подтянув лямки, Пустоброд зашагал в указанном направлении. Остальные двинулись за ним. Неохотно, но куда деваться?
Тропка вела вниз: мимо хибар, мимо заборов и настороженных взглядов из-за них. «Ручьём» оказалась мутная канавка, куда стекало то, что не добегало до лужи. Воды мало, зато грязи много. Мария поскользнулась, Джеймс подхватил её за локоть.
За ручьём дома кончились. Дальше шёл пустырь с битым камнем и ржавыми бочками. На самом краю, у склона ущелья, стояла хибара. Даже не хибара — нора: вкопанная в землю, обложенная камнями, с крышей из брезента и листов жести. Вместо двери — занавеска из мешковины. Рядом, у кострища, стоял на камнях закопчённый котелок. Чуть в стороне болталась верёвка с пучками сухих трав.
Пахло полынью. Дымом. И ещё чем-то — резким, незнакомым. Но приятным.
— Хозяйка! — позвал Пустоброд.
Мешковина отдёрнулась. В проёме стояла старуха. Маленькая, сухая, загорелая почти дочерна. Лицо — сплошные морщины, как печёное яблоко. Но глаза живые, чёрные и быстрые.
— Ну? — Одним взглядом бабка ухватила всё: Пустоброда, его оружие, Лили, Джеймса и Мелиссу.
— Нам сказали, вы лечите.
— Кто сказал?
— Сосед ваш. Тот, что с ружьём и Псиной.
Старуха хмыкнула.
— Гэри. Ну да, этот пошлёт. Сам лечиться ходит, а за глаза — «ведьма». — Она шагнула наружу, щурясь на заходящее солнце. — Что с девочкой?
— Температура. Началось в дороге.
— Покажи.
Мария повернулась, чтобы старуха могла видеть Лили. Та протянула сухую, тёмную руку. Пощупала лоб, шею. Оттянула веко — Лили дёрнулась, захныкала. Старуха что-то пробормотала. Заглянула в рот.
— Горло красное. Железы вздуты. — Она выпрямилась. — Не зараза. Лихорадка. Бывает у малых, когда перенервничают.
Мария всхлипнула — то ли от облегчения, то ли просто нервы сдали.
— Вылечите? — спросил Пустоброд.
— Не помрёт, — отрезала бабка. — Отвар сделаю. К утру полегчает, послезавтра встанет. — Старуха посмотрела на Мелиссу. — А с тобой что?
— Плечо. Пуля. Зашито, но…
— Сама шила?
— Он. — Мелисса кивнула на Пустоброда.
Старуха глянула оценивающе. Хмыкнула, покачала головой.
— Посмотрю потом. Сначала девочка. — Она откинула мешковину. — Заходите.
Внутри было тесно, темно и низко. Но сухо. И, как ни странно, чисто. Земляной пол утрамбован, застелен чем-то вроде циновок. У стены — лежанка из досок, накрытая одеялом. Полки — десятки банок, склянок, пучков. Травы, коренья, порошки. Всё подписано — аккуратно, мелким почерком. Старуха грамотная. Редкость.
— Девочку сюда. — Она указала на лежанку. — Остальные — на улицу. Мать пусть останется.
Джеймс и Мелисса стояли у кострища. Джеймс озирался, Мелисса сидела на камне. Устала. Все устали. А теперь ещё и лихорадка.
— Жить будет? — спросила она.
— Говорит — да.
— Верим?
— А куда деваться.
Ждали минут двадцать. Из хибары доносилось бульканье, запахло чем-то горьким и травяным. Потом старуха вышла, вытирая руки о подол.
— Пьёт, — сказала она. — Через час ещё дам. К ночи пропотеет, станет легче.
Пустоброд кивнул. Полез в кошелёк.
— Сколько?
Старуха отмахнулась.
— Потом. Ты мне вот что скажи: вы откуда? Только честно. Не ври.
Пустоброд переглянулся с Мелиссой. Та сжала губы.
— Из Харбора, — сказал он. — Его Койоты сожгли.
Лицо старухи не изменилось — видать, мало что в этой жизни могло её удивить.
— Дела… — Она села на камень, достала откуда-то самокрутку. Пыхнула дымом. — Знала я, что добром не кончится. Сколько верёвочке ни виться…
— Что здесь? — спросил Пустоброд. — Расскажи.
— А что рассказывать. Дыра. Видишь сам. — Старуха затянулась. — Живут человек пятьдесят. Может, шестьдесят. Кто считал? Воды мало, жрать нечего. Караваны проходят — у них покупают, что могут. А могут немного.
— Кто главный?
— Никто. — Старуха усмехнулась, обнажив жёлтые зубы. — Был один, Прескотт. Вроде старосты. Ходил с умным лицом, порядок наводил. Потом ему кто-то ночью — ножом в печень. За то, что воду делил не по справедливости. С тех пор никто не рвётся.
— А закон?
— Какой закон, милый? — Старуха хохотнула. — Тут закон один: не лезь к соседу. Живи за забором, не трогай чужое. А тронешь — разберутся. По-тихому, без суда. Как с Прескоттом.
— Весело, — повторила Мелисса. Второй раз за день.
— Зато честно, — возразила старуха. — А не как в Харборе.
— Вы оттуда? — спросил вдруг Джеймс.
Старуха посмотрела на него — долго, внимательно.
— Давно. Очень давно. — Она загасила самокрутку о камень. — Муж с Коулом служил, ещё в самом начале. Нейтана не принял. Сказал: продаст он всё. — Она помолчала. — Муж пять лет как помер. А я осталась. Лечу этих… бог знает зачем.
Повисла тишина. Солнце садилось за край ущелья, тени вытягивались, становилось прохладнее. Из хибары послышался голос Марии — тихий, напевный. Колыбельная.
— Переночуете у меня, — сказала старуха. Не предложила — поставила в известность. — Мужики снаружи, под навесом. Уж не обессудьте.
— Спасибо, — сказал Пустоброд.
— Не за что. — Старуха поднялась, хрустнув коленями. — Будут деньги — заплатишь. А нет — так тоже ладно.
Она ушла — вместе с Мелиссой. Мешковина качнулась и замерла. Пустоброд понаблюдал, как она тихонько колышется. Потом перевёл взгляд вдаль. Выдохнул.
Навалилась приятная усталость. Можно прийти в себя, хоть немного успокоиться. Пустоброд засвистел какую-то мелодию. Запрокинул голову, посмотрел на небо. Он давно вот так не смотрел на небо.
Над ущельем, подрагивая в горячем безветренном мареве, загорались первые звёзды. Где-то далеко, за холмами, пролаял койот. Настоящий. Четвероногий. Не опасный.
Джеймс молча лёг на расстеленный под навесом брезент. Подложил под голову свёрнутый мешок. Зевнул.
— И что дальше? — спросил он.
— Дальше — утро. — Пустоброд пожал плечами. — Утром будет видно — что дальше.
— Чует моё сердце, мы тут надолго, — проворчал Джеймс.
Пустоброд закрыл глаза.
Завтра. Всё завтра.