Глава 6 — Вода и заборы
— Так нельзя.
Мелисса поставила ведро на землю. Выпрямилась, отёрла лоб. Поморщилась. Упрямая девка, пошла же — с больной рукой, в чужой посёлок. Главное, принесла-то на донышке.
Но принесла!
— Что — нельзя?
Наскоро умывшись, он вытирался чистым куском тряпки, выданным старухой в качестве полотенца. Вокруг занималось утро. Приятная ночная прохлада уступала место новому жаркому дню. Настроение было… на удивление сносным. Может, старуха в чай чего подсыпала?
— Жить так нельзя.
Мелисса тряхнула огненно-рыжими волосами. Посмотрела на Пустоброда — искоса, упрямо. И добавила:
— Они там, у воды, чуть не передрались все. Меня вообще не пускали. Пока не сказала, что ведьме пожалуюсь.
Пустоброд хмыкнул. Обтёр шею, расправил, повесил на верёвку тряпку. Уточнил:
— А как ты хотела? Воды мало, вот они и бесятся.
— Её не просто мало. — Мелисса устало опустилась на камень. — Её всё меньше. Я спросила, почему не перекроют водосток, чтобы за зиму набралось. А они мне: «Кто нам новые дома построит? Старые-то затопит».
Она горестно усмехнулась.
— Тут заборов больше, чем домов. Человек человеку — волк.
— Это Пустошь, детка, — буркнул Пустоброд. — Прогуляйся до Фриско, полюбуйся на одичалых. Заборы…
Мелисса вскинулась:
— Нельзя равняться на одичалых. Иначе выходит, что вообще всё позволено.
— Так и есть. — Пустоброд пожал плечами. — Что им, по сути, мешает встать на четвереньки и завтракать проезжими? Может, заборы и мешают.
— Это как же, позволь спросить? — с вызовом уточнила девушка. Пустоброд вздохнул и развил мысль:
— У каждого должно быть своё. Чтобы держаться, защищать. Всё общее только у зверей бывает. Понимаешь?
— А сейчас они разве не звери? — вспылила Мелисса. — Перерезать друг друга готовы за… Даже не знаю, за что!
Хорошее настроение улетучилось. Пустоброд смерил девчонку взглядом. Спросил вкрадчиво:
— Заборы тебе не нравятся? А в Харборе, когда жила за пулемётами — всё устраивало?
— Мы сами себя защищали!
— Ага… Особенно в последний раз.
Это было, что называется, ниже пояса. Мелисса вспыхнула, вскочила, чуть не опрокинув ведро. И унеслась — в старухину хибару. Только дверью, разве что, не хлопнула — нечем хлопать.
— Хорошо поговорили, — иронично донеслось из-под навеса.
Проснувшийся Джеймс с интересом наблюдал за сценой, подперев голову рукой. Выглядел он на удивление бодро — утренний визит к старухе его обнадёжил.
— Как Лили?
— Лучше.
Пустоброд догадывался, что лучше. Рано утром, ещё почитай ночью, старуха подняла Джеймса и отвела его в хибару. Пустоброд боялся, что Лили стало хуже. Но Джеймс вернулся, завалился спать и расхрапелся так, как может быть только на радостях.
— Что делать будем? — Джеймс потянулся. — Пожрать бы.
— Не будем хозяйку объедать, — решил Пустоброд. — Пошли, купим чего-нибудь. Заодно осмотримся. Ты, вроде, говорил, что здесь делают козий сыр?
— Делают, — оживился Джеймс. — Я даже помню, где. Кажется.
Они, конечно, заблудились почти сразу же, как дошли до посёлка. Узкие проходы между заборами, где двоим-то с трудом разойтись. Тупики, повороты, закоулки — среди рядов сетки, ржавого железа и колючей проволоки.
За ними наблюдали. Не зло — настороженно. Какой-то мужик чинил забор. Обернулся, проводил угрюмым взглядом, не сказав ни слова. Его соседка, заметив их, торопливо ушла в дом, бросив прямо во дворе таз с чистым бельём. Лязгнула дверь — лист жести на петлях.
Дети оказались смелее. Пацан и девчонка лет восьми-девяти торчали за углом хибары. Чумазые, тощие, в одинаковых драных шортах. Пацан ткнул пальцем в кольт, зашептал что-то. Девчонка вытаращила глаза.
— Чего уставились? — беззлобно спросил Пустоброд. — А ну, брысь.
Те прыснули и дали дёру. Девчонка запнулась о пустую, проржавевшую насквозь жестяную банку. Банка весело запрыгала по двору. Загремела.
Джеймс сначала вёл уверенно — минуты три. Потом стал замедляться и, наконец, остановился, почёсывая бороду.
— Что-то я не припомню…
— А говорил — знаешь, — упрекнул Пустоброд.
— Да тут одинаковое всё. — Джеймс потерянно оглядывался. — Заборы, заборы…
Покрутившись по лабиринту с полчаса, они наконец нашли нужное. Чуть на отшибе, у склона ущелья, стоял участок. Побольше прочих и лучше огороженный — битыми кирпичами, наскоро слепленными цементом. Из-за ограды пахло козами — густо, кисловато, стойко. Пустоброд подошёл к железной калитке и пару раз грохнул кулаком.
Открыли им не сразу. Сначала за оградой заблеяла коза, потом загремела цепь — очередная псина, судя по звуку, не мелкая. С той стороны к забору подошли — не спеша, степенно. Маленький, вделанный в калитку глазок потемнел.
— Кто?
— Покупатели. За сыром. — Пустоброд продемонстрировал купюру.
Это подействовало, положительно. Лязгнул засов, калитка отворилась — сначала чуть-чуть, потом полностью.
На пороге стоял мужик — коренастый, невысокий, с широкими тёмными руками. Лет сорок пять, может, больше — в Пустоши не угадаешь. Лицо обветренное, как и у всех тут. Борода — густая, с проседью, не стриженая, но и не запущенная.
Одет мужик был так, как Пустоброд и ожидал. Холщовые штаны, залатанные на коленях, тёмная рубаха без рукавов — из тех, что кроят из старых мешков, выстирав до мягкости. На ногах — самодельные сандалии с подошвами из автомобильной покрышки. На поясе — нож в чехле, не боевой, хозяйственный. Но хороший, с деревянной рукоятью. Такой и для боя сгодится.
Мужик смотрел исподлобья, но не враждебно. Скорее, с любопытством. Вполне, впрочем, понятным.
— Сколько?
— Чего — «сколько»?
— Сыра, — пояснил мужик терпеливо. — Один фунт, два, три?
— Давай четыре, — решил Пустоброд. Надо нормально поесть с дороги, да и хозяйку угостить не мешает. Даром она, что ли, с ними валандается?
— Завернуть есть во что?
Пустоброд полез в рюкзак, но хозяин ждать не стал — ушёл, вернулся с четырьмя кусками, завёрнутыми в чистую тряпицу. Сыр был жёсткий, бледный, с резким кисловатым запахом. Джеймс звучно сглотнул.
— Тряпку чтобы вернул, — сурово напомнил хозяин.
— Обязательно.
Пустоброд уже поворачивался, когда он спросил:
— Вы у Агнес остановились?
— У кого?
— У ведьмы. — Мужик дёрнул подбородком в сторону. — Больше тут некому чужих пускать.
— У неё, — подтвердил Джеймс.
Хозяин помолчал. Почесал бороду. Видно было, что хочет ещё что-то сказать, но привычка не лезть борется с желанием поговорить. Наконец, желание победило.
— Надолго?
— Пока не знаю, — честно ответил Пустоброд.
— Если надолго — имейте в виду. К воде лучше ходить на рассвете. Днём… нервные все.
— Учту.
— Ну вот. — Хозяин опёрся о косяк. — И на восточный склон не суйтесь. Там Бо живёт. С ним лучше не связываться.
Он замолчал — будто сам удивился, что столько наговорил. Потом добавил, тише:
— Козам воды не хватает. Раньше лужа вон до тех камней стояла. — Он кивнул вниз, в сторону плотины. — А сейчас…
Мужик прервался, махнул рукой. Потом добавил:
— Меня Рауль зовут. Если сыр кончится — приходите.
Калитка закрылась. Лязгнул засов.
— Веди, — скомандовал Пустоброд.
Конечно же, они заблудились опять. Вместо узкой тропинки, ведущей к стоящему на отшибе дому, очутились прямо у воды, а точнее, у грязной, мелкой лужи.
Она лежала в самой нижней точке чаши — там, где когда-то было дно водохранилища. Со склонов сбегали мутные ручейки: где-то наверху, в горах, ещё шли дожди, и били родники. Вода стекала по камням, по глине, по рыжим бокам чаши — и собиралась здесь. А с другого края тихонько уходила: через заклиненный водосток в теле плотины сочилась наружу.
У ближнего берега, по щиколотку в жиже, стояли две бабы с вёдрами. Одна черпала, другая ждала. Они не разговаривали — всё происходило молча и деловито. Третья, постарше, осторожно переливала воду из ведра в канистру. Не переливала даже — цедила через тряпку, чтобы убрать рыжую муть.
Чуть поодаль, у тропинки, сидел на корточках тощий мужик с самокруткой. Длинные сальные волосы свисали вдоль впалых щёк, рукав рубахи оторван по плечо. На тёмном от грязи предплечье — наколка: череп со скрещёнными костями. Разбитые костяшки, чёрные ногти. Самодельный браслет из чёрного металла. Мужик курил и наблюдал за Пустобродом светлыми неприятными глазами. Так смотрят, прикидывая, стоит связываться или нет.
За спиной у него возился с тележкой молодой босой парень. Грязный с головы до ног — как будто в пыли родился. Майка-безрукавка, когда-то белая, теперь была бурой, заскорузлой от пота и глины. Обрезанные выше колена штаны, тощие ноги в цыпках. Волосы светлые, торчат соломой во все стороны. Лицо под стать остальному — тупое, обгорелое, в грязных разводах.
Тележка являла собой ржавый каркас, набитый пластиковыми канистрами. Колёса — велосипедные, кривые, без шин и половины спиц. Водовоз, ясень пень, ещё и нищий. Конечная остановка для тупых и убогих. Социальное, маму его, дно.
Пустоброд перевёл взгляд.
Пацанёнок лет семи гонял палкой тощую собаку, не подпуская к воде. Псина скулила, но не уходила. Пацанёнок замахивался — без злости, по привычке. Собака отбегала, возвращалась. Потом в неё кинули комом глины, попали в аккурат по тощему боку. Собака взвизгнула и умчалась. И правильно. Ещё нагадит.
Рядом с лужей раскинулся импровизированный рынок. Старики и бабки на плоских камнях, вокруг, на тряпках, пучки сушёных трав, мотки бечёвки, ржавая утварь. Покупателей не видно, но сидят терпеливо. Тут же, на куске мешковины — ещё один торговец: старик с тремя банками чего-то мутного. Может, мёд. Может, жир. А то и машинное масло.
Место сразу не понравилось, и народ не понравился. Пустоброд дёрнул Джеймса за рукав, хотел уйти. Но не успел.
— Ишь, ты, — раздался противный голос. — Вы посмотрите, кто к нам пожаловал.
Пустоброд сразу понял, в чей это огород. Выругался про себя, обернулся. Одна из торговок пристально смотрела на них маленькими поросячьими глазками.
— Водохлёбы. — Она выплюнула это слово как ругательство. — Дармоеды. Припёрлись.
— Мы не дармоеды, — тихо сказал Пустоброд. — Всё оплатим, что положено. И воду. И…
— Бога-атенькие. — Тощий мужик отшвырнул самокрутку. Встал, отряхивая драные штаны. Прищурился недобро.
— Глянь-ка, Терри, — обратился он к водовозу. — Вот ты когда последний раз сыр покупал?
— Да считай, что никогда, — процедил парень, отставляя полудохлую тележку.
Пустоброд напрягся, оглядел его. Взгляд тупой, зато кулаки здоровые. Явно не дурак подраться. Да и того, что с самокруткой, не стоит списывать со счетов. Стоит, поясницу почёсывает, а там, может, нож. Даже не может, а точно. Такие доходяги ножи любят.
— Вы чего сюда припёрлись, ась? — спросил, наступая, водовоз Терри. — Валите, пока не поздно! Это наше место!
Пустоброд вскинул ладони. Сказал — спокойно, примирительно:
— Всё, дружище. Мы поняли, уходим.
— Давай-давай. И заморыша чумного забирайте. Нечего тут заразу разносить.
Джеймс издал невнятный звук — то ли крик, то ли рычание. Рванулся. Но Пустоброд держал крепко — не дал. Оттащил назад.
Джеймса-то он удержал, а вот себя — нет. Накатила злоба, что-то внутри хрустнуло. Тихо, как ветка под ногой.
Он и сам не понял, как это вышло. Вся дрянь, что копилась последние дни: Харбор в огне, тела на мосту, Лили с медвежонком, Мария на коленях, — всё это разом поднялось из живота и ударило в голову.
— Ты бы за языком следил, паренёк, — услышал он собственный голос: тихий и чужой. — В Пустоши всякое бывает.
Холодная ярость — так это можно описать. Ничем хорошим не кончится, но уже не остановить. Он медленно снял рюкзак. Положил на камень замотанные в тряпку куски. Разогнулся, оглядел водовоза сверху донизу — презрительно, как умел. И сплюнул — расчётливо, прямо под ноги.
— Ах, ты… — Терри отскочил, демонстративно хрустнул костяшками. Огляделся, словно поддержки искал.
Его поддержали — одобрительными возгласами и улюлюканьем. Недолго думая, ободрённый водовоз кинулся в драку.
Драться он не умел, больше кулаками махал. А вот Пустоброд действовал жёстко, по-военному. Нырнул под грязный локоть, ушёл в сторону. Коротко, на выдохе, врезал Терри по печени. И тут же добавил каблуком под колено.
Водовоз запнулся, будто пулю словил. Вытаращил налившиеся кровью глаза, схватился за ногу и медленно завалился мордой прямо во влажную грязь.
— Убили, — ахнула торговка. — Убили мальчика!
Толпа угрожающе загудела. В сторону Пустоброда полетел камень. Не долетел, рухнул в лужу, подняв фонтан мутных брызг. А вот второй попал — не в Пустоброда, в Джеймса. Чиркнул по виску, оставляя за собой кровавую дорожку. Джеймс дёрнулся, осел, зажимая пятернёй лицо.
— А ну, парни, — гаркнул тощий мужик. — Вали пришлых!
Пустоброд ощерился, выхватил кольт. Тощего он завалит первым. А вторым — того, кто кинул чёртов камень.
Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не Агнес с Мелиссой. Не дожидаясь ещё ковыляющей по тропинке старухи, рыжая, очертя голову, бросилась в толпу.
— Вы что делаете?
Молнией метнувшись к держащемуся за голову Джеймсу, Мелисса принялась лихорадочно его осматривать.
— Дай ему лечь! — рявкнул Пустоброд, водя по сторонам дулом.
— Знаю!
Мелисса схватила рюкзак. Подложила Джеймсу под голову, как подушку, осторожно придерживая затылок.
— Предупреждаю! — рявкнул Пустоброд, видя, что народ замешкался. — Первого, кто подойдёт, уложу на месте!
— Да что же это такое? — Увидев, что Джеймс пострадал не так сильно, Мелисса вскочила на ноги и гневно обвела взглядом толпу.
— Что вы за люди такие? Хуже собак голодных. Камнем человека, в голову. За что?
— А ты поучи нас, поучи! — взвилась всё та же бабка. — Приехали тут… На воду нашу!
— Да подавитесь вы своей водой! — со слезами крикнула Мелисса. — И посёлком своим подавитесь! Животные!
— Язык попридержи, красавица… — ощерился тощий мужик. — Сама-то откуда, умная такая?
Мелисса фурией повернулась к нему.
— Из Хоупа!
— Хоуп? — сплюнул мужик. — Рыбаки прибабахнутые? «Всё поровну, всё общее»? Тут свободные люди живут. Никто никому не указ.
— Свободные? — звенящим голосом переспросила рыжая. — Из грязной лужи хлебать — это свобода?
— Тихо! — скомандовала, подходя, Агнес. — Вы чего разошлись? Чего людям проходу не даёте?
— Они сами виноваты! — бабка-торговка всё никак не унималась. — К воде лезли, Терри побили. Ты кого к нам привела? Кого на постой пустила?
— Людей с больной девочкой, — спокойно ответила Агнес. — Когда твоя внучка болела, разве я её прогоняла, Иветт?
Бабка запнулась, стушевалась. Поджала губы. Агнес, тем временем, помогла подняться постанывающему Терри.
— Жить будешь, — резюмировала она, отряхивая с водовоза грязь. — И думать впредь тоже. Я тебе говорила — кулаки до добра не доводят. Говорила или нет?
Терри что-то пробурчал. Шмыгнул носом, вытер грязный висок. Глянул исподлобья на Пустоброда.
— А ты, Флинт? — обратилась Агнес к тощему. — Пацана натравил и радуешься. Не стыдно?
— Я не натравливал, мэм. — Флинт по-южному тянул гласные. — Они первые начали.
— Первые… — покачала головой Агнес. — А ты и рад стараться. Забыл уже, как пришёл, как пустить просился? Приятно было, когда на тебя шипели?
— Виноват, мэм, — то ли с издёвкой, то ли серьёзно ответил Флинт. — Больше не повторится. Мэм.
Пустоброду он нравился всё меньше. Наколочка, повадки. Бывший рейдер? Просто бандит? Не прочитаешь, не поймёшь. Смотрит ровно сквозь засаленные патлы. Как бы Койотам не настучал.
— И вы тоже хороши, — прервала его размышления Агнес. — Скандал устроили, драку. Ты зачем людей «животными» обзывала? — повернулась она к Мелиссе. — Будут ещё всякие пигалицы нас жизни учить.
Мелисса задохнулась от возмущения. Хотела что-то сказать, но ведьма гневно отмахнулась.
— Ещё раз повторится — расхлёбывать будете сами. Уяснили? А ты — спрячь пушку. Размахался.
Пустоброд кивнул. Медленно убрал револьвер.
— То-то же, — проворчала Агнес. — Это что, ваше?
Она указала на замотанный в тряпки сыр, уже изрядно нагревшийся на солнце.
Пустоброд снова кивнул. Не сказав ни слова, Агнес взяла кусок побольше. Указала на оставшиеся три:
— Это вам. Угощайтесь. Гости просят прощения за беспокойство.
Пустоброд с досады чуть не крякнул. Но не крякнул — сдержался. Старуха права, с поселением ссориться не резон. Да и он маху дал. Психанул, сорвался.
Они ушли — быстро и торопливо. Джеймс поминутно дёргался, озирался. Боялся, что снова прилетит камень. Пустоброд шёл спокойно, знал — не кинут. Бабка умеет договариваться. Огонь, а не бабка.
До вечера они проторчали в хибаре. Покормили сыром выздоравливающую Лили. Осмотрели ещё раз Джеймса, дали старухе промыть рану.
— Надо набрать воды. — Агнес сидела над булькающим котелком, на Пустоброда не смотрела. — Помыться, готовить. Нас больше стало.
— Я бы набрала, — хмыкнула сидящая рядом Мелисса. — Да это зверьё нас и близко к своей луже не подпустит.
— Опять ты за своё, — нахмурилась старуха. — «Зверьё», «лужа».
— А что, не так?
— Они не зверьё, а люди. — Бабка бросила в котёл щепотку трав, перемешала. — Живут, как могут. Выживают. Пустошь их испортила. Лужа доконала. В страхе жить — трудно. Тебе, хоуповской, не понять.
— Да что же мне такого не понять! — Мелисса осеклась, бросила взгляд под навес с несчастным Джеймсом. Понизила голос. — Что в них такого, что их жалеть надо? Не пойму.
— В том-то и дело, что не понимаешь, — покачала головой Агнес. — Не понимаешь, а судишь. Иветт болеет, еле ходит, мужа лежачего с внучкой кормит — родителей-то рейдеры убили. Флинт, хоть и злой, на все руки мастер. Что хочешь, починит, и денег со своих не возьмёт, коли нету. А Терри… тот тоже без родителей остался. Бросили его мамка с папкой, ушли лучшей жизни искать. Как ему, скажи, другим-то вырасти? Как на людей не кидаться?
— Так вот и надо же всё изменить! — громким шёпотом возразила Мелисса. — Почему они нормально жить не могут? Вместе, как у нас?
Старуха усмехнулась. Глянула ласково, словно на дочку. Спросила:
— А ты знаешь, как Рэй Хоуп строил?
Мелисса моргнула.
— Конечно. Я же там выросла.
— Выросла — это одно. А как начиналось — другое. — Агнес сняла котелок с огня, отставила в сторону. — Я Рэя знала. Ещё тогда, в Харборе. Он по профессии учителем истории был. Потом в морпехи подался, когда работу потерял. Но читал, много. Каждый день старался. Старые книги, газеты. Про то, как было. Про нас. Даже про евразийцев.
— Про евразийцев? — Мелисса скривилась. — Он красных ненавидел.
— Ненавидел. — Агнес подула на ложку. — А всё равно — изучал. Что у них работало, что нет. Интересно ему было. Врага, говорил, в лицо надо знать. И на ошибках его учиться.
Она помолчала. Подбросила в костёр сухую ветку.
— Когда он из Харбора ушёл, с ним двадцать с лишним человек было. Пришли на остров — голые, голодные. Думаешь, у них сразу получилось?
— А что было?
— А то же, что везде. Ругались. Кто-то хотел как в Харборе — каждый за себя, кто сильнее, тот и прав. Другие требовали: ты командир, ты и решай за всех. А Рэй не хотел ни того, ни другого. Он говорил: я не командир. У нас никто не командир. Давайте думать вместе. Иначе — чем мы лучше?
Агнес усмехнулась.
— Рэй говорил — трудно было. Морпехи, военные — и «думать вместе». Пару раз чуть не подрались, кто-то в Харбор даже ушёл. Потом, правда, вернулся. Затем думали уйти подальше. Но решили, что опасно. Мало их было. Так на острове и осели.
— Я этого не знала, — тихо сказала Мелисса. — Нам в школе рассказывали, но так, без деталей.
— Ещё бы. Про это не рассказывают. А всякое ведь было: и голод, и ссоры, и воровство. Рэй не наказывал. Садился, разговаривал. Часами. Не орал, не грозил. Объяснял. Кто-то понимал, кто-то нет. Кто не понимал — уходил. Рэй не держал.
Агнес взглянула на рыжую — внимательно, серьёзно.
— Он не Хоуп построил, девочка. Он людей воспитал. Медленно. По одному. Года два ушло, пока грызться не перестали. Два года, понимаешь? Терпение. Разговоры. И ошибки — много ошибок. Он сам мне рассказывал, когда за травами заходил: «Агнес, я опять всё испортил, опять поругались». А потом шёл обратно и снова разговаривал.
Она замолчала. Пошевелила угли.
— Ты говоришь — «почему они не могут, как у нас». А я тебе отвечаю: у вас тридцать лет ушло. И Рэй. Без Рэя — не вышло бы. А здесь нет Рэя. И тридцати лет нет. Есть лужа, заборы и страх. И если ты хочешь что-то изменить — не ори на них. Не осуждай. Послушай сначала. Прими. Как Рэй. Люди они, понимаешь? Люди. Не скоты.
Мелисса замолчала, задумчиво глядя в огонь. Прошла не одна минута, прежде чем она ответила.
— Я не Рэй.
— Не Рэй, — согласилась Агнес. — Но ты из его деревни. Значит, чему-то научилась. Вот и покажи.
— Складно поёте, — перебил Пустоброд, жуя травинку. — Все-то у вас хорошие. Даже Флинт. А то, что нас чуть не убили сегодня — это как? Да дай им волю — на куски бы разорвали. Из-за чёртового сыра и вонючей лужи!
— А сам-то лучше? — спокойно парировала бабка. — С Терри зачем сцепился? Неужто спокойно нельзя было?
— А он — спокойно? — завёлся Пустоброд. — А Иветт ваша? Что вы тут сказки рассказываете про белого бычка? Людям порядок нужен, закон! Власть! А у вас бардак!
— Была у нас власть, — всё так же спокойно ответила старуха. — Да сплыла, когда Прескотта зарезали. Только ведь его не просто так зарезали. Виноват он, приворовывать стал. Власть — она такая. Портит.
— Лучше такая, чем никакой. — Пустоброд успокоился. Выплюнул травинку, смерил старуху взглядом. — Сыр купили, шли, никого не трогали. И нарвались… на гостеприимство.
— Так и предложили бы людям, — строго возразила Агнес. — Сыр-то не каждый себе позволить может. Ещё и пришлые. Вот народ и взбаламутился.
— Это мой сыр. Мой, понятно? — снова разозлился Пустоброд. — Я его купил, я и сожру. Имею право!
— Имеешь, — усмехнулась Агнес. — Конечно, имеешь. Только вот, знаешь… Я ведь до Войны пожить успела. Девчонкой была молодой, но помню. И знаешь, что помню лучше всего? Не бомбы. Не огонь. А то, что было до.
— И что же было до? — скептически хмыкнул Пустоброд. — А я тебе скажу — нормальная жизнь. Как и положено, а не как у вас.
— Нормальная жизнь? — Агнес грустно покачала головой. — Люди на улицах валялись. Прямо на тротуаре, на тряпках. В самом богатом городе, какой только был на земле. А мимо шли другие — чистенькие, сытые, хорошо одетые. С пакетами из магазинов. И не видели. Понимаешь? Не то, что не хотели — не видели. Как будто тех, на тротуаре, не существует. Как будто они — мусор. Часть пейзажа.
Она посмотрела на Пустоброда — пристально, в упор.
— И каждый из тех, сытых, — имел право. Разве нет? Только вот не бывает так, чтобы каждый себе. Потому что всё в мире связано. Как аукнется…
Она снова поворошила угли. Ткнула в Пустоброда дымящейся палочкой.
— Что смотришь? Думаешь, совсем из ума бабка выжила? Только я вот что скажу. Не просто так бомбы упали. Не просто так война случилась. Те, у кого больше всех — те и дальше жрать хотели. А остальные — да гори они огнём. Вот и сгорели.
— И что? — поморщился Пустоброд. — Лучше как у красных? Всем всё раздать?
— Я же не раздаю, — пожала плечами Агнес. — И никто не раздаёт. Только если вовсе о других не думать, закончишь, как Бо.
— Что за Бо? — услышал Пустоброд знакомое имя. — Рауль говорил — к нему не соваться.
— Бо, Бо… — вздохнула старуха. — Вот он как раз из тех, кто мир ради собственного брюха спалил. Не связывайтесь с ним. Гнилой человек.
Мелисса вскинула брови.
— А что же вы с ним ничего не сделаете? Как может один…
Агнес прервала её жестом.
— Не надо. Не хочу. Спать нам пора, вот что. А завтра жильё вам найдём. Чего у старухи ютиться. Пойдём, Мелисса. Мария, Лили!
Рыжая бросила на Пустоброда задумчивый взгляд, словно сказать что-то хотела. Но не сказала. Поднялась, отряхнулась, ушла за старухой в хибару.
Пустоброд лёг у костра на расстеленный брезент. Пахло полынью: Агнес разложила пучки от змей и скорпионов, рассыпала золу вокруг стоянки.
Из-под навеса сопел Джеймс, из хибары доносились тихие голоса. Над ущельем снова повисли звёзды — крупные, яркие, равнодушные. Подул приятный тёплый ветерок. Ярко светила полная луна.
Луна… Отец рассказывал, что к ней летали. Миссия «Вирго-11», триумф Америки. Даже красные утёрлись со своим Спутником. А «Вирго-12» отменили, почему — отец не знал. Собирались, вроде, позже, но всё затянулось. А потом случились Три дня.
Пустоброд, если честно, не верил. Не представлял, как это — долететь до Луны, чтобы потом по ней прогуляться. Отец говорил, там нечем дышать, но воздух астронавты взяли с собой. Вроде логично, понятно, а всё равно… И самое главное — как могли люди, совершившие такое, вбомбить потом планету в каменный век? Зачем? Почему? Неужто нельзя было как-то иначе?
Пустоброд закрыл глаза. Увидел — нет, не Луну. Перед глазами стояла лужа — рыжая, мутная, истоптанная босыми ногами. Пацанёнок с палкой, гоняющий тощую собаку. Водовоз Терри. И Флинт.
Мозг расслабился, мысли понеслись вскачь. Про Рэя. Про сыр, про бездомных. Складно. Только вот Рэй — умер. Хоуп — сгорел. А лужа — вот она. И заборы. И страх.
Терпение, разговоры, ошибки. Красиво.
Мелисса. Рэй. Лили. Джеремайя.
А задвижку починить — неделя. Может, две. Найти детали, людей нанять, если тут нет. Хотя на кой чёрт ему та задвижка? На кой чёрт вообще это всё?
На этой мысли Пустоброд провалился в темноту. Снов в этот раз не было. Но это, наверное, и хорошо.