Глава 28 — Ответы
Мы сидели в небольшой комнате с мягкими креслами — белыми, округлыми, без единого шва. Отовсюду лился ровный, чуть голубоватый свет. Тут везде было так.
У двери лежал Рекс — то ли убитый, то ли другой, я их не различал. Пёс не шевелился, но глаза — янтарные, внимательные — следили за каждым движением в комнате.
Передо мной на низком столике стояла чашка с чем-то горячим. Рядом лежал журнал «Фотон» — Хельга принесла. Я машинально взял его в руки.
— Это моя вина, — сказал Фёдор Николаевич. — Я должен был настоять на немедленной эвакуации. Мы не имели права наблюдать со стороны…
— Всю ответственность я беру на себя, — возразил майор. — У вас не было полномочий.
— Вас только это волнует? — поморщилась Авива. — «Командир», «полномочия». Никита, ты как?
Я пожал плечами и перелистнул страницу.
— Нормально.
Авива была ровно такой, какой я её запомнил. Невысокая, хрупкая, с длинными ресницами и собранными в тугой пучок волосами. Белого халата на ней, правда, не было. Но и я ведь не в палате лежал.
— Мы, разумеется, приносим извинения, — вмешался Лебедев. — Но поймите: никто даже помыслить подобное не мог.
Я посмотрел на Хельгу. Она единственная не села: стояла у стены и вертела в руках что-то блестящее. А ещё странно на меня смотрела. Внимательно и чуть с жалостью.
Промолчав, я закрыл журнал. Прочитал мелкий шрифт на последней странице: Кроненвальд, проспект Адмирала Пикара, строение 16. Тираж: 1 000 000 экземпляров. И дата: 1 марта 2657 года.
Всё случившееся и сказанное не укладывалось в голове. Поэтому я не придумал ничего умнее, чем спросить:
— А у вас там что, до сих пор на бумаге печатают?
— Это не совсем бумага, — пояснила Хельга. — Специальный материал, на нём можно печатать снова и снова. А вообще да. Уже в ваше время было доказано, что книгу лучше держать в руках, а не читать с экрана.
«В ваше время». Я криво усмехнулся:
— Это пранк, да?
— Дороговато для пранка, — усмехнулся в ответ Герхард.
Я снова глянул на Рекса. Его же застрелили. Я видел кровь. А он лежит как ни в чём не бывало.
— Рекс — робот?
— Биомеханический модуль, — поправила Хельга. — И Кирилл тоже, если тебе интересно.
— А почему они меня пустили? Тогда не пускали, а потом вдруг пустили.
— Потому что ты теперь свой, — Хельга склонила голову набок. — А в режиме тревоги они обязаны защищать своих.
Я вспомнил, как Рекс перекусил автомат. Как Кирилл, словно пушинку, приподнял человека за горло.
— Бред. Я не верю.
— Придётся поверить, — отрезал майор.
Он посмотрел на Авиву. Та вздохнула, пригнулась ко мне и спросила:
— Хочешь поговорить с мамой?
***
Меня провели в другую комнату — со столом и большим экраном. Я шёл, как во сне. Я не верил.
Авива спросила, надо ли ей остаться. Я кивнул. И зачем-то попросил оставить Рекса.
Экран засветился, сквозь рябь помех проступили очертания комнаты. Сердце забилось. Я вспомнил свои сны.
— А где?..
И тут она появилась. Села, поправила камеру, словно я по интернету ей звонил. Посмотрела ласково:
— Здравствуй, сынок.
— Мама… — Я сухо сглотнул. Рекс заскулил и ткнулся мордой в колени. Я потрепал его за ухом.
Авива следила за мной неотрывно. Как Герда Альбертовна за Толькой. Но я не обращал внимания. Я вообще ничего не видел.
— Ты… настоящая?
Мама не ответила. Она прикрыла рот ладонью, её лицо горестно исказилось. Я тоже не выдержал: сидел и размазывал по щекам слёзы. Как маленький.
— Не плачь, мама. Пожалуйста. У меня всё хорошо.
— Какой ты большой. — Она выдавила из себя улыбку. — Взрослый совсем. Как папа?
— Папу убили. А дедушка умер. Я теперь один.
Авива сжала мою ладонь. Мама громко всхлипнула, но взяла себя в руки.
— Мы скоро увидимся, Никитка. Совсем скоро. Мне обещали.
— Кто обещал? Они? — У меня перехватило дыхание.
Мама кивнула. А потом вдруг сказала:
— Сынок, я так перед тобой виновата…
Она запнулась. Я видел, как трудно ей говорить.
— Мам, ты не виновата. Ты… — Я осёкся. Я ведь даже не знал, что с ней случилось.
— Я согласилась уйти, Никитка. Сама. — Она покачала головой. — Мне сказали, что это опасно. Что если останусь — будет только хуже. И для тебя тоже.
Она отвела глаза.
— Но я знаю правду. Я просто… хотела домой. Так устала притворяться, жить чужой жизнью. И когда они пришли…
— Кто? Кто пришёл?
Мамин голос дрогнул. Она заговорила быстрее.
— Выбор есть всегда, сынок. Я могла остаться. Бороться. А я… смалодушничала. Бросила вас с папой.
Она заплакала — беззвучно, только плечи вздрагивали.
— Я себя никогда за это не прощу. Никогда.
Я хотел сказать, что всё хорошо. Что я понимаю. Но горло перехватило, и я только что-то просипел.
— Мам…
По экрану прошла полоса, за ней ещё одна. Мама пошевелила губами, но звук пропал. Затем картинка замерла и рассыпалась.
Я вскочил и крикнул:
— Верните. Верните её немедленно!
— Тихо, тихо, — испугалась Авива. — Всё хорошо, успокойся.
Но я не хотел успокаиваться. Я кричал, ругался и даже швырнул в сторону стул. Авива что-то объясняла, но я не слушал.
В комнату влетел майор. Оценив ситуацию, он взял меня за плечи и хорошенько встряхнул.
— Давай пообщаемся. По-мужски.
Я потрепыхался, но он держал крепко. Я вспомнил, как он выкрутил руку Атаману, и нехотя согласился:
— Давайте.
— Авива, ты не могла бы?
Авива подхватила планшет и выскользнула за дверь. Майор аккуратно поднял стул и придвинул его к столу.
— Присаживайся.
Я сел. И сразу, в лоб спросил:
— Вы правда из будущего?
Майор кивнул.
— А мама? Почему она там? И кто её забрал?
Герхард начал объяснять. И чем невероятнее всё казалось, тем больше я понимал, что это не выдумка.
Мама попала в наше время случайно. Её парень стажировался в Институте пороговых технологий и умудрился получить доступ к темпоральной установке. Они переместились — сначала в далёкое прошлое, потом попытались вернуться. Но что-то пошло не так. Парень погиб, маму забросило к нам. Её искали, но нашли далеко не сразу. Она уже успела выйти замуж и родить меня.
— Команда эвакуации приняла тяжёлое решение. — Майор хрустнул костяшками. — Разлучать мальчика с матерью… Но выбора не было. Забирать вас обоих было попросту опасно.
Я подался вперёд:
— С ней видели человека в форме. Так это вы?!
Герхард вздохнул:
— Нет, я вообще ничего не знал. Доступ к информации решили ограничить. У Института и так хватает врагов.
— Каких врагов?
— Разных, — поморщился Герхард. — Слишком опасными и непонятными вещами занимаемся. Не бери в голову.
«Не бери в голову». Если бы я мог!
— А почему вы нашли её не сразу? — спросил я, когда успокоился. — В будущем же всё должны знать.
Герхард покачал головой.
— Дело в том, что время как бы живое. Если слетать в прошлое и наделать шума, то будущее не изменится автоматически. Возмущения гасятся, события выстраиваются так, что через пару лет следов не остаётся. Погибает человек, или пропадает. А если живёт, то так, что не остаётся никаких следов и документов. Наши предки… вы… назвали бы это «божьей волей». Но бог тут ни при чём. Это непреложный физический закон.
Он сделал паузу и добавил:
— Но всему, конечно, есть предел. И вот тут мы подходим к главному.
Дальше он рассказал уж совсем невероятное. Маму нашли по флаксу — возмущениям временной ткани. Они были серьёзными, потому-то меня и оставили. Всё должно было затихнуть, но не затихало. А когда прибыла вторая экспедиция, время словно взбесилось.
— Мы ничего не успели сделать, как сразу угодили в «буфер». — Майор задумчиво почесал щёку. — Ветвление реальности, нестабильный сегмент. Это всё как-то связано с тобой. Мы перерыли исторические архивы, но ничего не нашли. А потом я получил доступ, поднял секретные документы. И узнал, что ты гражданин будущего.
— Кто?
— Гражданин будущего, — повторил майор. — С правом немедленной эвакуации. Я настоял на том, чтобы не предпринимать резких шагов. Фёдор Николаевич не соглашался. Как показали события, он был прав.
Я молчал, пытаясь всё это переварить.
— Подождите. А приёмник? Мамин приёмник, «Вега». Он работал без батареек. Голоса какие-то, про каскады…
Герхард нахмурился:
— Приёмник?
— Старый, республиканский. Мама его слушала. А потом он сам включался. Ночью. И… — Я запнулся. — Рука в тумбочку проваливалась. Как сквозь воздух.
Майор напрягся.
— Когда это началось?
— Не помню. Осенью, наверное. После того как дедушка умер.
— И часто?
— Пару раз. Может, больше.
Герхард встал, прошёлся по комнате. Потом повернулся ко мне:
— То, что ты описываешь, — это локальный флакс. В принципе, ожидаемо, но надо проверить. Приёмник… скорее всего, он тоже институтский. Ловил наши частоты. А шифры мы используем стандартные.
— А голоса?
— Переговоры Центра оперативного реагирования. — Герхард усмехнулся. — Выходит, ты нас подслушивал. Даже не нас, а будущее.
Я вспомнил обрывки фраз: «каскад на узле», «вероятность», «угроза срыва». Тогда это казалось бредом. Теперь — нет.
— Что такое каскад? — спросил я.
Герхард помолчал. Потом сел обратно и сцепил руки перед собой.
— Ты помнишь, я говорил, что время гасит возмущения?
Я кивнул.
— Так вот, иногда оно не справляется. Флакс накапливается, растёт. И в какой-то момент происходит срыв — так называемый «каскад Рыжова». Реальность… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово, — схлопывается. Перезаписывается. Всё, что было — люди, города, история — исчезает. Остаётся чистый лист.
Меня прошиб холодный пот.
— И это может случиться?
— Может. — Герхард смотрел мне прямо в глаза. — Последний зафиксированный случай стёр цивилизацию бронзового века. Три тысячи лет назад по вашему летоисчислению. Мы до сих пор не знаем, что именно его спровоцировало.
— А сейчас? — я охрип. — Здесь?
— Вероятность каскада — тридцать шесть процентов. — Майор выдержал паузу. — И она растёт.
— Из-за меня?
— Мы не знаем. — Герхард покачал головой. — Знаем лишь, что ты в центре событий. Впрочем, как и Северов.
Я сидел и смотрел на свои руки. Обычные руки. Обычный я.
Только вот, оказывается, из-за меня может исчезнуть целый мир. Или из-за Северова. Но при чём тут он?
— Кстати, ты знаешь, кто такой этот Рыжов? — тихо спросил Герхард. — Это Толька. Твой друг. Создатель Специальной теории времени и предок нашего Фёдора Николаевича. Ты, наверное, думаешь, что мы жестокие. Что могли бы его выпустить. Но так надо, пойми. Без гибели родителей, без приюта не будет одного из величайших физиков двадцать первого столетия.
Я ошарашенно молчал. Герхард продолжил:
— Наша главная проблема — отсутствие связи. Временная линия есть набор вероятностей, и мы сейчас сильно отклонились в сторону, как бы ушли на другую частоту. Хельга работает день и ночь, чтобы это исправить. Как только связь будет налажена, мы немедленно эвакуируемся.
— Мы?
— Мы, — с нажимом повторил Герхард. — А до тех пор ты остаёшься здесь. С нами. И это приказ. Которому ты, как член экспедиции, обязан подчиняться беспрекословно.
«Член экспедиции». У меня в голове всё смешалось. Но посреди неразберихи пульсировало одна чёткая мысль: я скоро увижу маму.
— Она приходила ко мне? Тогда, в палате?
— Нет, но разговаривала, — ответил майор. — Тогда впервые нам удалось ненадолго наладить связь.
Повисла пауза. Я лихорадочно соображал.
— А как же мои друзья?
Я должен был это спросить. И спросил. А сам — стыдно признаться — почувствовал облегчение, когда Герхард отрезал:
— Твои друзья останутся здесь. Они — часть этого времени, а ты должен думать о своём.
— Что с ними будет? — совсем уж через силу пролепетал я.
Взгляд майора потяжелел:
— То, что и должно. Я повторяю — не думай об этом.
Он добавил, чуть мягче:
— Атаман и его люди сейчас спят. Гипногенератор. Когда проснутся — ничего не вспомнят. Решат, что выпили лишнего или что-то в этом роде. Документы мы подчистим. А твои друзья… — Он пожал плечами. — Таня, Джавад, остальные. Они тоже забудут.
— Забудут? Как это — забудут?
— Направленное воздействие на память, — сухо пояснил Герхард. — Всё случившееся покажется им сном. Странным, ярким — но сном. Через пару дней он развеется.
Я вспомнил, как все застыли у ворот Ветерка. Танька с потухшим взглядом. Джавад — словно кукла.
— А почему я не забыл?
— ДНК, — коротко ответил майор. — Ты наполовину наш. Гипногенератор на тебя почти не действует.
«Наполовину наш». Звучало странно. Как будто я — не совсем человек.
— То есть они вернутся домой и… всё?
— Всё. — Герхард кивнул. — По крайней мере, пока. А дальше — уже их дело. И их время.
***
Меня проводили в комнату — уютную, чистую, с небольшим окошком. Спать хотелось ужасно, было далеко за полночь. Я собирался ложиться, когда в дверь постучали.
В комнату вошла Авива с подносом, следом: Фёдор Николаевич. В руках он нёс какой-то свёрток.
— Поешь. А то совсем тебя замотали. — Авива улыбнулась. — Нина, стол!
На моих глазах из стены выросла столешница. Авива поставила поднос, подмигнула мне и ушла.
На тарелке дымился кусок мяса. У меня забурчало в животе.
— Ешь, ешь, — кивнул Фёдор Николаевич. — Не стесняйся.
Я подумал и скомандовал Нине: «стул!» Из пола тут же вырос небольшой кубик со спинкой. Я уселся на него и принялся жевать.
— А почему в других комнатах обычные стулья?
— Чтобы не отвыкать ими пользоваться, — объяснил ЭфЭн. — Иначе можно попасть впросак, а это недопустимо.
Я покивал и отправил в рот дымящийся кусок. Кивнул на свёрток:
— Что это у вас?
ЭфЭн улыбнулся:
— Это тебе. Примеришь?
Я вытер пальцы салфеткой и развернул хрустящую упаковку. Внутри лежал аккуратно сложенный серый комбинезон. С нашивкой: песочные часы в круге, под ними — буквы «ИПТ», а ещё ниже: «Горизонт-II».
Горизонт!
Натянув комбинезон, я провёл пальцем по шву. Края сомкнулись сами, без застёжки: ткань просто срослась. Я посмотрел на себя в зеркало и мысленно ахнул. Только сейчас я понял, что всю жизнь мечтал о таком моменте.
— Красавец, — одобрительно прицокнул Фёдор Николаевич. — Вылитый звездолётчик.
Он спохватился:
— Я, пожалуй, пойду. Пообщаемся завтра.
— Подождите, — взмолился я. — У вас и звездолёты есть? То есть, будут?
— Всё будет, Никита, — улыбнулся ЭфЭн. — И звездолёты тоже. Ты не представляешь, на что способен человек, когда трудится ради других. А не как у вас.
— А как у нас?
— Если вкратце, то у вас работают за деньги. А мы трудимся, чтобы сделать что-то стоящее. Книжку, скажем, написать, или дом построить. В Республиках так пытались, но не смогли. Да и потом не сразу смогли. Была долгая борьба, между старым и новым. Всё закончилось Эпохой последних войн.
— Расскажите, а? — тихо попросил я.
Фёдор Николаевич крякнул.
— Меня Авива убьёт.
— Пожалуйста. Иначе точно не засну.
А дальше я слушал.
ЭфЭн рассказывал про двадцать первый век — про войны и кризисы, эпидемии и голод. Про то, как старый мир трещал по швам, а люди продолжали цепляться за привычное.
— Понимаешь, — говорил он, — всё упиралось в одно: человек человеку волк. Одни выжимали других досуха, а потом удивлялись, почему всё рушится. Ваши философы это описали ещё в девятнадцатом веке. Но слушать не хотели. Удобнее было верить, что так и надо.
Я вспомнил Рутгера Хана на Штажке. Как он раздавал рабочим подарки — щедрый, улыбчивый. А ведь это их деньги. Они на него горбатились, он им же и вернул — крошки со стола. И все хлопали.
Потом ЭфЭн рассказал про Марс. Как корпорации осваивали красную планету. Как везли туда людей — работать в шахтах, строить купола, добывать руду. Условия — хуже, чем в любой земной тюрьме. Теснота, радиация, восемьнадцатичасовые смены.
— Они думали, что Марс далеко, — сказал ЭфЭн. — Что можно вечно так.
Но люди поднялись. Революция охватывала колонию за колонией. Земля бросила на подавление всё: флот, десант, наёмников. Не вышло. Марсиане держались. Они научились жить без метрополии, сами выращивали еду, сами чинили купола. И ждали.
— А потом, — ЭфЭн помолчал, — случилось то, что должно было случиться.
Кризис. Настоящий, а не как раньше. Месторождения высосали досуха. Заводы останавливались, электростанции глохли. Электричество давали по часам, потом — по минутам. Зимой замерзали целые города.
Почвы истощились от химикатов, урожаи падали год за годом. Океаны превратились в кислотные пустыни, рыбы в них почти не осталось. Начался голод. Не где-то далеко, в бедных странах — везде. Люди убивали друг друга за банку консервов.
— Это называют Эпохой последних войн, — тихо сказал ЭфЭн. — Три десятилетия. Города в руинах, отравленные земли. Население Земли сократилось вчетверо.
Я слушал и не мог поверить. Вчетверо. Это сколько — миллиарды?
— Самое глупое, — покачал головой ЭфЭн, — что выход был. Ресурсы в космосе — бери не хочу. Астероиды, спутники. Но это же вкладываться надо, планировать на десятилетия вперёд. А зачем, если можно выжать последнее прямо сейчас? Вот и выжимали. Рвали недра, травили реки, вырубали леса.
Он вздохнул.
— А Марс пошёл другим путём. Там нельзя было грызться за наживу — купол один на всех. Они научились работать сообща. Наладили добычу в поясе астероидов, построили орбитальные заводы. Пока Земля проедала последнее, Марс копил силы.
— И когда всё рухнуло, они пришли. Те, кого Земля пыталась раздавить. Прислали корабли: с едой, с врачами. Просто так. Без условий.
Он помолчал.
— Мы называем это Поворотом. Когда наконец поняли, что не нельзя думать только о себе. И строить счастье на чужом горе.
Он рассказал про восстановление. Про то, как вместо границ строили мосты, а вместо армий — школы и больницы.
Про первые совместные экспедиции — уже не за рудой, а за знаниями. Про открытие темпоральных переходов. Про Институт, который создали, чтобы изучать время и защищать его от катастроф.
Я слушал и чувствовал, как слипаются глаза. Голос Фёдора Николаевича звучал всё глуше, слова расплывались. Мелькнуло что-то про Толькину теорию, про «узлы» и «пороги»…
Мне привиделись марсиане: худые, осунувшиеся, в пыльных скафандрах с повязками. Они шли по красноватой пустыне к возвышавшемуся впереди куполу. Один обернулся и посмотрел прямо на меня. Кивнул — коротко и строго.
Последнее, что я запомнил: как ЭфЭн осторожно укрывает меня чем-то мягким.
— Спи, Никита. Завтра будет длинный день.
И я уснул. Впервые за долгое время — без кошмаров.