Глава 30 — Переход
С утра мне позвонила Марта Алексеевна, за ней — Хасан. Трубку я не взял. Не о чем было больше разговаривать.
Мы все готовились к Переходу — так в Институте называют путешествие во времени. Майор предупредил, что он нелёгкий. Нужно хорошо выспаться и принять какие-то препараты. Я принял. Таблетки как таблетки. Только голова немного потяжелела.
Кириллы заканчивали последние приготовления: сносили к Установке контейнеры. Когда мы уйдём, Ветерок примет свой прежний вид. Новый кусок лагеря поменяют на старый, который до сих пор пылится где-то в хранилищах Института — в стазисе, вместе с землёй и пожухлой травой.
Я помнил, как это выглядело со стороны. Джавад тогда словно «заглючил», невесть откуда появился Толька, а сразу после заорала сирена. На самом деле, так и должно быть. Переход всегда создаёт временны́е возмущения.
— Осторожнее, осторожнее, голубчик! — суетился Лебедев вокруг «Кирилла Третьего». — Там важное научное оборудование!
Кирилл невозмутимо тащил контейнер, а я не мог понять, отчего профессор такой нервный. Впрочем, он уже пожилой, 99 лет. Из-за возраста его не хотели брать, но он напросился в последний раз. Мне казалось, что из-за Хельги.
Ко мне подошёл Герхард. Встал рядом, откашлялся, проводя взглядом очередного кирилла.
— Ничего не забыл? — спросил он.
Я вопросительно поднял глаза. Помотал головой. Майор улыбнулся.
— А комбинезон? Традицию нарушаешь?
Я хлопнул себя по лбу — как я мог забыть! Во-первых, это правда традиция, оставшаяся ещё с первых гиперпрыжков. А во-вторых, в комбинезоне куча умной аппаратуры и датчиков на случай, если что-то пойдёт не так.
— Я сейчас!
Майор кивнул и отошёл к Лебедеву. Я собирался бежать за комбинезоном, но меня перехватил Фёдор Николаевич.
— Никита, подожди.
Он выглядел уставшим. Мешки под глазами, щетина. Видно, что не выспался.
— У тебя есть время. Несколько часов. Попрощайся.
— С кем?
— С кем хочешь. С кем нужно. Или с чем. С городом, например.
Я нахмурился:
— Зачем?
ЭфЭн посмотрел куда-то мимо. На лес, на озеро.
— Так надо, — вздохнул он. — Иначе останется якорь. Прошлое будет тянуть. Ты ведь не первый, кого эвакуируют. И если не отпустишь, потом будешь жалеть. Всю жизнь.
Он задумался, словно что-то вспомнил.
— Был один человек. Друг. Его вытащили из Эпохи последних войн. Думали, будет счастлив. И он думал. Но не смог. Не отпустил. А потом… — ЭфЭн запнулся. — В общем, попрощайся. Хоть одно слово. Ты ведь сюда больше не вернёшься.
Он похлопал меня по плечу и ушёл. А я подумал, что это ведь правда. Что даже если в будущем есть Тихореченск, то это будет совсем другой Тихореченск. Не мой.
Я должен, обязан попрощаться. Иначе не уйду. Да и нельзя ведь так, правда?
Мимо пробежала озабоченная Авива. Улыбнулась, спросила, как я себя чувствую. Я ответил, что прекрасно. А сам бочком двинулся к выходу.
Кирилл на воротах меня не остановил. Рекс тоже не среагировал, только лениво повёл квадратной башкой. Майор ведь разрешил тогда уйти. И, похоже, не обманывал.
Утро было ясным и тёплым. Солнце пробивалось сквозь сосны, на траве ещё блестела роса. Хороший день.
Последний.
Я прошёл мимо заброшенной автобусной остановки. На проржавевшей, прохудившейся табличке ещё можно было прочитать «Пионерский лагерь». Я подумал, что интересно получилось: прошлое встретилось с будущим. И скоро они опять расстанутся.
До Перехода оставалось три часа, можно прощаться хоть со всеми. Но я не хотел. Во-первых, будет куча вопросов. А во-вторых… «Долгие проводы — лишние слёзы».
Должен быть кто-то один. И я знал, кто. Я вытащил из кармана телефон. Набрал номер. Пальцы чуть дрожали, но не от холода.
Маруська ответила быстро, словно чувствовала.
Словно ждала.
***
Мы встретились на Диком поле, возле старой пристани. Маруська сидела на берегу, расстелив полотенце. Она задумчиво обхватила коленки и смотрела на Сиротку. Рядом в молодой траве аккуратно лежал велосипед.
— Привет.
Маруська оторвалась от Сиротки и счастливо заулыбалась. На ней было любимое платье в синий горошек. Ради меня ведь надела, дурёха.
В горле запершило. Наверное, аллергия. Или таблетки эти — голова до сих пор гудит.
— Ты как? — спросил я.
Дурацкий вопрос, но я ничего лучше не придумал. Маруська радостно сообщила, что нормально. Что скучала, звонила, а я телефон не беру.
— Извини. — Я осип, голос перехватило. — Дел было много. По горло.
Маруська тут же меня простила и весело затараторила. Рассказывала о планах, о Марте Алексеевне — какая она добрая и как Маруську балует. Родриго занялся домом и строит новый сарай, для велосипедов и инструментов. А сама Мышка ждёт не дождётся братика.
Я смотрел на неё и думал, что она за этот год очень повзрослела. Скоро станет такой, как Танька. Встретит кого-то, выйдет замуж. Родит детей.
А потом состарится. Умрёт. И меня больше никогда не увидит.
Никогда!
Даже не поймёт, куда я делся. Так и будет помнить этот день. Когда мы сидели у реки, а потом я исчез.
В груди у меня скрутило, аж до боли. И я точно знал, что это не таблетки.
Я посмотрел на реку, на видневшуюся вдали стройку. Где-то за ней суетились сейчас кириллы, командовал майор, и бегала Хельга, раздавая команды электронному ассистенту. Я раньше туда рвался, а сейчас словно раздвоился. И хорошо понимал друга Фёдора Николаевича.
— Маруська, а давай уедем? — брякнул я.
И тут же пожалел. А потом разозлился, что пожалел.
— Куда? — Мышка осеклась. — В Кобург?
Я хохотнул, невесело. Какой, к чёрту, Кобург…
— Далеко. Очень.
Я всё больше воодушевлялся дурацкой мечтой. Если меня можно забрать, то, может, получится и её? Приведу за руку, скажу, что один не уйду. А у Родриго и так скоро сын родится.
Бред, конечно. Но меня несло. Словно за соломинку хватался. И говорил, говорил.
— Там хорошо. Мама ждёт. Нашлась. Поехали, прямо сейчас.
Маруська слушала молча, только всё больше округляла глаза. Когда я закончил, она спросила, очень тихо:
— А как же город?
Я опешил:
— Ты посмотри, что творится. Кругом Третий фронт, Северов скоро Президентом станет. А ТАМ этого нет. Совсем. Там по-другому всё, понимаешь?
Маруська долго молчала, глядя на форт. От Дикого поля недалеко, пара километров. Даже Юргена можно рассмотреть.
— Я не поеду, — тихо сказала она.
— Что? — Я не поверил ушам. — Ты не поняла? Война же будет. Настоящая. А я тебе предлагаю…
— Я поняла.
Она повернулась ко мне. Глаза у неё были серьёзные. Взрослые.
— А как же Марта Алексеевна? Папа? Я их брошу? Вот так возьму — и брошу?
— Да при чём тут…
— И брат скоро родится. Я его даже не увижу?
— Маруська, послушай…
— Нет, это ты послушай. — Она встала, отряхнула платье. — Ты всё время убегаешь. Сначала в Заставу, потом от Заставы. Теперь вообще… куда-то.
Меня словно кипятком ошпарили.
— Я не убегаю! Я…
— А монетка где?
Я осёкся. В горле встал ком.
— Какая монетка?
— Моя. Которую я тебе дала. Чтобы не уехал.
Я молчал. Врать не хотелось. А правду говорить — тем более. Не хватало ещё про Кассия с Атаманом ей рассказывать.
— Потерял, — выдавил я наконец.
Маруська смотрела на меня — долго, пристально. Потом кивнула, словно чего-то такого и ждала.
— Юрген не уехал, — сказала она. — А ты уезжай. Раз тебе так надо.
— Мышка…
— Не называй меня так.
Она подняла велосипед и пошла к дороге. Я хотел её догнать, остановить, но ноги не слушались.
— Маруська! Подожди!
Она не обернулась.
— Ну и уходи! — крикнул я вслед. — Пожалеешь ещё!
Она не ответила. Подкатив велик к грунтовке, обернулась и бросила на меня быстрый взгляд. Её глаза блестели от слёз. Я рванулся, но тут же остановился, словно на стену налетел.
Молодец. Попрощался — так попрощался!
Маруська уехала, а я побрёл куда-то, не разбирая дороги. На запястье пискнул таймер: до перехода оставалось два часа. А в кармане…
Я даже не удивился, когда нащупал там «стебельки». К знакомому сколу прибавилась свежая царапина, от защёлки. Я посмотрел на профиль Юргена и грустно усмехнулся:
— Где ж ты раньше был…
Убрав монетку, я пошёл дальше. И сам не понял, как очутился у приюта. В принципе, логично — от Дикого поля до него рукой подать. И всё равно — казалось, меня туда что-то привело.
Передо мной был знакомый забор. И проходная. Я положил руку на шершавый металлический лист. Провёл ладонью, стряхнул чешуйки дешёвой зелёной краски.
Толька, там же Толька. И Стася. Но я к ним не пойду, даже если бы мог. Хватит с меня Маруськи. И вообще всего — хватит!
Я хотел уйти, но из проходной послышался шум. Охранник что-то бубнил, ему отвечал знакомый нагловатый голос.
Когда на улице показался Лесовский, я ему даже обрадовался, как родному. Антон тоже мне улыбнулся. Подошёл, поставил тугие баулы. Вытер о штаны и протянул загорелую пятерню.
— Какие люди.
Он рассказал, что «выписывается»: на днях ему стукнуло 18. Что новый директор урод, каких поискать, но Толька и Стася держатся. Северов там больше не показывался. И то слава богу.
Я вспомнил, как мы первый раз подрались. Стало смешно. Словно это было лет сто назад.
— Ну а ты как? — Антон окинул меня цепким взглядом. — Чё такой грустный, Застава?
Я отмахнулся:
— Да какая Застава… Уезжаю я. Далеко.
— Уезжа-аешь… — присвистнул Цербер. — В Унию? В Колонии?
Я виновато улыбнулся и сделал неопределённый жест. Антон ухмыльнулся:
— Логично. Я и сам думал когти рвать. Получить квартиру, дождаться, когда Ленка выйдет и драпать. Только не получится.
— Почему?
— Потому что некуда, — спокойно пояснил Антон. — Начнётся заваруха с унийцами — влезут Эгида и Колонии. А там знаешь, что будет.
Он засвистел и изобразил нечто, летящее по дуге. Потом резко раскинул в стороны руки:
— Ба-бах!
Я замолчал. У меня-то «бабаха» не будет. А вот тут…
Антон истолковал моё молчание по-своему.
— Не дрейфь, — снисходительно сказал он. — Проврёмся.
Он так и сказал: «проврёмся». Я хрюкнул.
— Так ты куда? — спросил я. — Ну, вообще?
— Веришь, до всего этого в армию хотел. — Он сплюнул. — А теперь… чёрт его знает. Делать что-то надо. Останавливать. Понять бы ещё, как.
— Подожди. — Я торопливо вытащил телефон и открыл «Луч». — Запиши номер.
— Это кто? — недоверчиво спросил Лесовский.
— Хороший человек, Генрих Рёмер, из трудсоюза. Они против войны. По-настоящему против. Все остальные с Северовым давно.
— А сам чего ему не пишешь? — удивился Цербер. — Ах, да. Ты же уезжаешь.
Он посмотрел в телефон и протянул:
— Рёмер, говоришь? Попробуем побеседовать. А ты бывай, путешественник. Устроишься — расскажешь. Что за тёплое местечко нашёл.
Он пожал мне руку, подхватил баулы и ушёл — деловитой, пружинящей походкой. Перекинутая через плечо сумка подпрыгивала и билась о торчащие из-под футболки лопатки.
Я посмотрел ему вслед даже с какой-то завистью. На своём месте человек. В своём времени. А вот я…
Снова на запястье пискнул таймер. Пора возвращаться. Я бросил последний взгляд на приют и двинулся в сторону Штайнбрёкке.
***
Самое удивительное, что моего ухода никто не заметил. Майор спорил с Хельгой, тыча в висящую перед собой голограмму. ЭфЭн что-то уточнял у Авивы. Лебедева я не видел.
Я тихонько проскользнул к себе и переоделся. Старую одежду утилизировать не стал — сложил в пакет. Майор советовал всё ценное брать с собой: после перехода помещения подвергнут дезинфекции, и роботы могут что-нибудь повредить.
Подумав, я снял со стены постер «Последнего Хранителя». Я принёс его из дома, вместе с парой дедушкиных книг. Алекс Роджерс смотрел с плаката, словно звал за собой — к звёздам. Он ведь тоже Землю оставил. Но, правда, потом вернулся.
Я вздохнул и провёл рукой по комбинезону. Он сидел как влитой — тёмно-оливковый, с едва заметным металлическим отливом. Ткань была тонкой и прохладной, но Хельга объяснила, что она сама регулирует температуру.
Потом я машинально повернулся к зеркалу и замер.
На меня смотрел кто-то незнакомый. Не приютский пацан, не декан Заставы. Кто-то другой. Человек из будущего.
Я потрогал рукав. Гладкий, чуть шершавый на сгибах. Настоящий. Это всё — настоящее.
А через час я увижу маму.
От этой мысли перехватило дыхание. Я столько раз представлял эту встречу. Как она обнимет меня, заплачет. И скажет, что всё будет хорошо.
А потом я вспомнил Маруську. Её глаза, полные слёз. «Не называй меня так».
Я тряхнул головой. Хватит. Она сама выбрала.
«Но и ты выбрал, — словно сказало отражение. — Разве нет?»
Да, выбрал. Потому что не хочу здесь сидеть, с Северовым и его фашистами. Не хочу ждать войны. В конце концов, уходя, я спасаю этот мир. Всё наладится. И будет, как раньше.
«Сам-то в это веришь? — уточнило отражение. — Спаситель всея планеты выискался. Драпаешь — так драпай. Нечего в белые одежды рядиться».
«А что мне делать? Остаться и геройски погибнуть? Как Юрген?»
«Юрген хотя бы себе не врал. И вообще, тебе до него как до Луны».
Я снова посмотрел в зеркало. Человек из будущего. В оливковом комбинезоне.
Я правильно поступаю. Правильно!
Отражение молчало.
***
У Установки собрались все. Кириллы выстроились у стены — неподвижные, одинаковые. Один из рексов лежал у ног майора и лениво помахивал хвостом.
Колонна гудела — низко, на грани слышимости. Голубоватое сияние пульсировало, словно дышало. Я вспомнил, как впервые её увидел. Как испугался. А теперь она уносила меня домой.
— Порядок перехода следующий, — объявил Герхард. — Первой идёт Хельга, за ней — Авива и Никита. Потом Фёдор Николаевич. Замыкаем мы с профессором.
— Позвольте возразить. — Лебедев шагнул вперёд. В руках он держал потрёпанный томик в кожаном переплёте. — Командир должен идти первым. Убедиться, что на той стороне безопасно.
— Командир уходит последним, — отрезал майор. — Это протокол.
— Протоколы пишут для обычных ситуаций. — Лебедев улыбнулся. — А у нас, если не ошибаюсь, повышенный флакс. Вдруг на той стороне нестабильность? Вы же не хотите рисковать Хельгой?
ЭфЭн недовольно поморщился. Хельга метнула в профессора разгневанный взгляд.
— Хватит меня опекать, Леонард Григорович! Я не фарфоровая, за связь ручаюсь головой. Никого не пущу, пока сама не пройду. Это понятно?
— Настоящая валькирия, — восхитился Лебедев. — В гневе вы особенно прекрасны.
Он был прав, Хельга действительно напоминала валькирию. Высокая, светловолосая, зелёные глаза сверкают. Я тут же пририсовал ей рогатый шлем викингов. Хотя ЭфЭн бы сказал, что рогов у них не было — очередной киношный миф.
Хельга фыркнула и отвернулась. Лебедев вздохнул:
— Как хотите. Я, собственно…
Один из мониторов вдруг ожил. Майорский Рекс поднял голову и навострил уши.
— Что там? — спросил майор.
— Автомобиль. Два человека. Остановились у ворот, — сообщил один из кириллов.
Герхард подошёл к экрану. Я увидел знакомый чёрный джип. И две фигуры рядом — Северова и Атамана.
Они не пытались войти. Просто стояли у закрытых ворот. Словно наблюдали, или ждали чего-то.
— Интересно, — пробормотал майор. — Впрочем, неважно. Через десять минут нас здесь не будет.
Он посмотрел на Хельгу:
— Начинаем.
Хельга кивнула и шагнула к колонне. Сияние словно её почувствовало: сгустилось, стало ярче.
Сначала уйдут люди — через Установку, тонко и аккуратно. А потом весь лагерь «выдернут» одним куском. Грубо, без церемоний — такой объём иначе не перенести. Кириллы с рексами переживут. А человека такое размажет.
Монетка в кармане потяжелела, словно хотела что-то сказать. Я сжал её в кулаке.
«Прости, Юрген. Прости, Маруська. Я должен».
— Не вовремя, — проворчал Лебедев, покосившись на экран. — Совсем не вовремя.
Он подошёл к пульту и аккуратно положил на него томик. Колонна загудела громче. Хельга вздохнула и приготовилась войти в голубоватый свет.
Я бросил взгляд на книгу. «Ницше. Так говорил Заратустра».
И тут Рекс зарычал.