Глава 36 — Адъютант
Тольке, Стасе и Джаваду поставили импланты прямо на следующий день. Я беспомощно стоял и смотрел, как мои друзья один за другим превращаются в зомби.
Вот погас Толька. Улыбнулся, глянул стеклянно. За ним укол в шею получила Стася. А потом и Джавад.
Джавад держался дольше других. Он посмотрел на меня — долго, виновато. Попытался сказать что-то, кажется, «прости». А потом тоже шагнул к Северову.
Виктор Егорович наблюдал за этим с холодной ухмылкой садиста. Кресло Лебедева тщательно отмыли. И оттуда, слегка с возвышения, на меня взирал старый новый вождь.
Закончив с друзьями, кирилл шагнул ко мне. Схватил за плечо, занёс над шеей инъектор. Я встретился взглядом с Северовым. Вложил в него всю свою ненависть.
— Стоять, — коротко скомандовал Виктор Егорович.
Кирилл замер. Отпустил меня, отступил. Я потёр руку и исподлобья глянул на «вождя».
— Ух, как смотрит, — ухмыльнулся он. — Дыру прожжёшь ненароком.
— Что вы хотите? — спросил я. — Что вам ещё от меня надо?
— Думал, получишь имплант и всё? — Северов откинулся на спинку. — Шалишь, брат. Я с тобой ещё не закончил.
Он не спеша встал, заложил руки за спину и задумчиво сошёл с возвышения.
— Ты наплевал на память отца. Деда, — начал перечислять он. — Спутался с предателями. И думаешь, я так просто это оставлю?
— Не трогайте папу! — выкрикнул я. — Вы сами его предали. Фашист.
Щёку обожгло, голова мотнулась в сторону от хлёсткого удара. Северов скрестил на груди руки и довольно следил, как я прихожу в себя.
— Ещё что-то хочешь сказать? — уточнил он.
Я молчал, облизывая разбитую губу. Врезал он мне знатно. Фашист и есть.
— По-хорошему надо тебя грохнуть, — сказал наконец Виктор Егорович. — Но я не убиваю пацанов. И потом, ты ромин сын. Каким бы отребьем ни был.
Я яростно засопел, раздувая ноздри. Это не произвело на Северова никакого впечатления.
— Придётся тебя воспитать, — сказал он. — Сделать человеком, пока не поздно. Поэтому отныне будешь моим адъютантом. Это значит быть при мне и делать всё, что я скажу.
— Я не буду, — просипел я. — Хоть что делайте — не буду!
— Толя, — ласково позвал в ответ Виктор Егорович. — Ударь, пожалуйста, Джавада по лицу.
Толька повернулся и тут же врезал Джаваду. Тот пошатнулся, но устоял. И никак не отреагировал. Будто робот.
— А теперь возьми мой пистолет и приготовься стрелять. — Северов не сводил с меня взгляда, словно удав.
Толька взял оружие и неумело направил его Джаваду в живот. Тот всё так же стоял. Я понял, что Толька его сейчас убьёт.
— Не надо, — сдался я. — Я буду делать всё, что скажете.
— То-то же, — кивнул Северов и забрал у Тольки пистолет.
Ребят он отпустил. Они ушли — серым, бездумным строем. Я думал, Северов мне что-то прикажет, но он, оказывается, ещё не закончил.
— Жить будешь теперь один, — сообщил он. — Но в свободное время можешь общаться с Хельгой. Фёдор Николаевич за вами присмотрит. Ай, да историк, — сказал он вдруг восхищённо. — Кто бы мог подумать, что из ботаника такой мужик прорежется? Прямо вот… — Он не нашёлся что сказать и восхищённо прицокнул.
— Это он… вам помог? — решился я.
— Не просто помог, а всё организовал, — поведал Северов. — Потому что не надо плевать в человека, который тебе присягает. Я сразу понял, что мы с ним сработаемся. Хотя, конечно, ухо придётся держать востро.
Он выпятил челюсть и плотоядно усмехнулся. А потом вдруг спросил:
— Знаешь, в чём ваша беда? Вы решили, что по-старому больше не будет. А оказалось, что прошлое никуда не делось. Что победило оно, прошлое-то.
— Дедушка говорил, что прошлое иногда побеждает, — ответил я. — Но никогда не возвращается. Невозможно это.
— Твой дедушка много чего говорил, — резко ответил Северов. — Но он твой дед. И оставим это.
— Как скажете.
— Убери язвительность и повтори, — надменно приказал Виктор Егорович. — И помни, что есть ещё Генрих и твоя любимая Таня.
Я вспыхнул, но повиновался. От унижения тошнило. Но что ещё мне оставалось?
— Зачем я вам? — тихо спросил я. — Всё равно ведь победили.
— Ещё не победил, — задумчиво возразил Северов. — И потом, видишь ли, какая штука…
Он снова опустился в кресло.
— Если завтра оттуда попробуют прорваться силой, то…
Он пальцами изобразил стреляющий пистолет.
— Что смотришь? Это власть, дружок. Тут и не так бывает. Лебедев был тряпкой. И сдох как тряпка. Я его ошибки не допущу. Поэтому и ты, и твоя Хельга отныне заложники. Привыкай. А теперь принеси мне чаю.
Переход был таким резким, что я не понял. Северов нахмурился и возвысил голос:
— Быстро, я сказал!
Я дёрнулся и побежал к синтезатору. Но на полпути споткнулся: снаружи раздался знакомый уже низкочастотный гул.
Северов сделал мне жест и мы в сопровождении кирилла вышли на улицу. Я посмотрел наверх и обомлел.
Небо рвалось, шло клочьями. Сквозь него проглядывало чёрное, ужасное ничто. Воздух вокруг мерцал. Призрачные фигуры возникали из него и тут же исчезали. Мимо нас, ниоткуда и в никуда промаршировали римские солдаты.
Я услышал, что в городе завыла сирена. Флакс! Да такой сильный, что теперь его, похоже, видят все.
Я искоса посмотрел на Северова. Доигрался? Но тот не испугался. Побледнел, но не испугался.
— Вот, значит, ты какой, — протянул он. — Или агония, или роды. И поди пойми. Так получается?
— Это очень опасно, — решился вставить я.
— Плевать, — отмахнулся Северов. — Если выгорит — получу весь мир. А если нет…
И он снова расплылся в жуткой, хищной ухмылке.
***
А дальше потянулись серые, беспросветные дни. Северов не обманул, я теперь и правда жил отдельно. Всё в той же комнатушке, только Хельгу куда-то убрали. У окна всегда дежурил кирилл. Не для охраны. Чтобы убить, если Северов прикажет.
Каждое утро начиналось одинаково. Подъём в пять, умывание ледяной водой. Завтрак — его приносил один из кириллов или ЭфЭн. А затем я надевал ненавистную форму и ждал у двери, когда позовут.
Вообще вставать я мог и попозже. И воду делать потеплее. Но я специально себя мучил. Не в наказание, а просто чтобы был какой-то смысл. И чтобы подготовиться к новому дню. Каждый из которых был до боли невыносим.
Северов таскал меня на встречи со знакомыми уже холёными дядьками. Щелчком пальцев заставлял приносить ему воду и подавать документы. Иногда издевательски спрашивал, что я думаю.
На такие случаи я старался заготовить что-то остроумное. Северову это нравилось. «А что скажет Никита?» И Никита отвечал, сияя притворной улыбкой через ненависть и тошноту.
Дядьки и тётки улыбались и называли меня «адъютантом Его Превосходительства». Виктора Егоровича хвалили за вышколенную молодёжь. Тот в ответ лицемерно хвалил меня. А я каждый раз сжимался при мысли, что будет, если допущу хоть одну ошибку.
Однажды я допустил — уронил поднос с водой прямо на одного из гостей. Северов тогда отшутился. А когда мы вернулись в лагерь, молча выпорол меня ремнём.
Меня держали двое кириллов. Впрочем, я не сопротивлялся, даже к боли притерпелся. И к унижениям привык. Человек ко всему привыкает.
Мы мотались по всей стране. Кобург, Тополь, Кроненвальд. Везде — совещания, переговоры, смотры. Северов словно не знал усталости. Он рвался к власти и к Победе. В своём, разумеется, понимании.
Я стоял в углу, подавал бумаги и слушал. И постепенно начинал понимать, что происходит.
Они делили мир. Концессии, рынки, сферы влияния. Кому — нефть, кому — металлы, кому — продовольствие. Дядьки в костюмах тыкали пальцами в карты и торговались, как на базаре.
На одном из совещаний в Кроненвальде собрались все: генералы, банкиры, промышленники. Они обсуждали вторжение в Дальний край и будущую войну.
Седой генерал с орденскими планками развернул карту. И долго говорил про упреждающий удар, рассечения и охват флангов.
— К осени мы вышибем оттуда унийцев. Потери будут. Но терпимые. На этом наша задача будет выполнена.
— Почему? — спросил Северов посреди всеобщего молчания. — Почему она будет выполнена именно на этом?
— Вы хотите пойти дальше? — вскинул брови генерал. — Но это же…
— Не наша территория? — усмехнулся Северов. — А вам не кажется, что унийцы с колонистами должны нам за то, что творили? Они развалили страну, столкнули лбами народы. Отец Никиты погиб, потому что Готландия была вынуждена собирать земли Республик силой.
Я сжал зубы, чтобы не метнуть в него поднос. Я сдержался. А Северов патетически возвысил голос:
— Единственный способ закончить войну — это поднять свой флаг над Регием. Вам так не кажется?
Банкиры заёрзали. Один из них — толстяк с золотыми запонками — откашлялся.
— Это может скверно кончиться, — заметил он.
— Всё может скверно кончиться, — парировал Северов. — Но так вы получите Унию, а иначе — только Дальний край, который, если честно, расходов не окупит.
Банкир переглянулся с генералом. Его глазки заблестели. И всё же он сомневался. Северов это понял.
— Уния не ударит ядерным оружием, — сказал он. — Они слабаки. И потом, мы не дадим им времени. Через пару недель Регий будет наш. Точка.
Генерал поперхнулся. Банкир вытаращил глаза.
— Это невозможно, — выдавил он. — Мобилизация одна займёт…
— Дни, — перебил Северов. — Не месяцы. Дни. Добровольцы. Миллионы. Все — готовые сражаться. Хоть голыми руками.
Он обвёл взглядом стол.
— Когда мы возьмём Регий, война потеряет смысл. Кто станет бить по своей территории? Разве что колонисты. Но они заткнутся и утрутся. Потому что тоже трусы.
Банкир открыл рот, закрыл. Посмотрел на генерала. Тот так же посмотрел в ответ. Не веря и не понимая.
Зато я всё понимал. Миллионы зомби. С пустыми глазами и счастливыми улыбками. Они пойдут на убой. Как миленькие. И даже не заметят, как сгорят.
— Допустим. — Банкир ослабил галстук и побарабанил наманикюренными ногтями по лаковой столешнице. — А что делать с трудсоюзом?
— В Тополе уже бунтуют, — поддержал другой, худой и желчный. — Требуют переговоров с унийцами.
— Расстреливать, — буркнул генерал. — Всех.
— Всех не расстреляешь, — возразил толстяк. — Кто тогда будет работать?
Северов поднял руку. Все замолчали.
— Трудсоюз тоже оставьте мне, — сказал он спокойно.
Толстяк нахмурился.
— Как?
— Это моя кухня. — отрезал Северов. — И я, как никто, заинтересован в результате.
Банкиры переглянулись, но спорить не стали. Похоже, Виктор Егорович внушал им уважение. И страх.
Генерал хмыкнул и поднял бокал.
— За победу.
— За победу, — эхом отозвался Северов. — И за войну. Которая, если вдуматься, только делает нас сильнее.
Они чокнулись. Выпили. Потом генерал и часть банкиров ушли. Остался толстый и ещё несколько человек. Один из них, тоже в пиджаке, начал задавать вопросы. Много вопросов. И я понял, что это не банкир, а, похоже, ещё один генерал. Может, бывший. А может, будущий.
И вот тут я узнал самое страшное. После победы над Унией Северов планировал врезать и по Колониям.
— Это большая игра. Откуда вы всё же возьмёте добровольцев? — спросил человек в пиджаке. — Миллионы за дни. Это невозможно…
Он не договорил. Но смотрел цепко, ждал.
— Институт передовых исследований, — сказал Северов. — Его команда теперь работает на меня.
— И что они разработали?
— Методы мотивации. — Северов пожал плечами. — Большего пока сказать не могу.
— Пока?
— Мне нужно понять, кому можно верить. — Северов улыбнулся. — Вы же не хотите, чтобы об этом прознали унийцы? После — расскажу всё. А пока примите как есть.
Человек в пиджаке нахмурился. Но толстяк вдруг подался вперёд.
— Допустим, — сказал он. — Но зачем такие сложности? Такие риски? Даже с этой вашей разработкой…
— Вы не поняли. — Северов покачал головой. — Разработка — не главное. Главное — война.
Он обвёл взглядом стол.
— Трудсоюзники. Бунтовщики. Лишние рты. Экономика больше не растёт. Куда их девать? Расстреливать — шумно. Кормить — накладно. А война…
Он щёлкнул пальцами.
— Война всё спишет. Сами пойдут. Сами сгорят. Красиво и патриотично.
Толстяк моргнул. Откинулся на спинку.
— А заодно, — продолжал Северов, — уберёте конкурентов. И будете купаться в деньгах. Только не говорите, что об этом не думали. Унийцы с колонистами давно сидят у всех в печёнках.
— А вы? — прищурился человек в пиджаке. — В чём ваш интерес?
— А я получу власть. И сохраню ваши капиталы. Это важно, особенно после победы. Голод, холод, болезни… Народ придётся держать в узде.
Тишина. Человек в пиджаке долго смотрел на Северова. Потом усмехнулся.
— Цинично.
— Эффективно, — поправил Виктор Егорович. — И честно. Вопрос давно назрел и перезрел. Я просто первым решился его озвучить.
— Они ударят, — сказал человек в пиджаке. — Колонисты уж точно. Тем более, что с ними за две недели не получится.
— Ограниченные потери мы перенесём, — пожал плечами Виктор Егорович. — И потом, у Института есть в запасе ещё кое-что. Мы можем взломать их арсеналы с помощью опережающих технологий. И тогда ракеты останутся в шахтах.
— И вы снова просите вам поверить?
Вместо ответа Северов переключил на новостной канал, вещающий из Колоний. Белозубый ведущий что-то рассказывал. Северов взял мобильный телефон, не спеша набрал номер и бросил в трубку:
— Это я. Продемонстрируй.
Заставка за спиной ведущего дёрнулась. Пошла полосами. Через секунду на ней проступила эмблема Третьего фронта.
Ведущий прервался, вскинул руку к наушнику. Через пару секунд пошла реклама.
Толстяк и человек в пиджаке ошарашенно молчали.
— Довольны? — спросил Виктор Егорович, явно любуясь произведённым эффектом. — Они не смогут ничего сделать. А вот мы врежем им по полной и без предупреждения.
— Нам надо подумать. — Толстяк вынул из кармана белоснежный платок и промокнул вспотевший лоб. — Это очень амбициозный план…
— Разумеется, — кивнул Северов. — Всего доброго, господа.
Когда за «господами» закрылась дверь, он усмехнулся.
— Прибегут. Завтра же. Что скажешь, Никита?
Я промолчал, убирая на поднос стаканы. И хотя в голове всё перепуталось, я чётко понял две вещи.
Первое: Северов начнёт войну. И возможно, даже победит. Потому что при всём безумии, его план вполне рационален. Никто не знает про поле. Никто к нему не готов. А ядерные удары Виктор Егорович переживёт. Наверняка уже бункер себе заготовил. Да и Протей поможет. Северов ведь явно ему звонил.
Но было и второе. Главное. Не знаю где, не знаю как, но я должен, просто обязан, его остановить.
Думал я не долго. И на следующий день решился.
— Виктор Егорович, — сказал я, подавая утренний кофе. — Можно мне навестить друзей? В Институте.
Северов поднял бровь.
— Соскучился?
— Да, — соврал я. — Хочу посмотреть, как они там.
Северов отхлебнул кофе. Усмехнулся.
— Ладно. Сходи. Только без глупостей. Фёдор Николаевич тебя проводит.
Стройка шла полным ходом. Возле готового корпуса возводили ещё два. Грохот, пыль, снующие туда-сюда рабочие. Все — в одинаковых комбинезонах. И с одинаковыми лицами.
Я шёл по дорожке, озираясь. Искал хоть что-то: вход в лабораторию, пульт управления, да хоть какую-нибудь зацепку. Сам не знаю, что я там искал. Но видел только бетон, арматуру и согнутые спины.
Словно муравейник. Огромный, ревущий. Всё безликое. Бессмысленное. Поставленное в услужение чужой, злой воле.
И тут я заметил Тольку.
Он тащил носилки со щебнем. Грязный, осунувшийся, в рваной робе. Прошёл мимо — в полуметре — и даже не повернул головы.
— Толя, — позвал я. — Толька.
Он остановился. Повернулся. Глянул равнодушно. Ни узнавания, ни злости. Ничего.
— Работать надо, — сказал он ровным голосом. И пошёл дальше.
— Пойдём. — ЭфЭн взял меня за руку и потащил к выходу. — Достаточно.
Я посмотрел на уходящего Тольку и вырвал руку. Отступил затравленно. Выдохнул. И мысленной оболочкой коснулся Толькиной спины.
Вокруг сгустилась темнота. Я словно на чердак попал — пустой и холодный. Прямо передо мной возвышалась сияющая статуя, от которой исходил холодный, словно неоновый свет. Я присмотрелся и выругался.
Это была статуя Северова. Он стоял, властно протягивая руки. Красивый. Величественный. И хотя на статуе не было надписей, я сразу понял, что она означает.
«Справедливость». Точнее, её символ. Намертво вколоченный в несчастный Толькин мозг.
Только это была фальшивая справедливость. Стучащая по брусчатке тысячами кованых сапог. Ревущая двигателями ракет. Лязгающая гусеницами танков.
Не справедливость, но месть. Жестокая и звериная. Когда раньше ты был слаб, а теперь, сам в крови, лупишь наотмашь, радуясь, что врагу ещё хуже.
Но Толька этого не видел. Он видел победу, величие, гордость. Флаг над Регием. Врагов, наконец-то получивших по заслугам. Не понимая, что сам стал рабом. И что настоящий враг — гораздо ближе.
Я замер. Казалось, даже время остановилось. А потом на щёку, кружась, упала снежинка. За ней ещё одна. Они сыпались сверху, из темноты. Мягким, шелестящим, всё нарастающим потоком.
Я поймал одну на палец и зачем-то потрогал кончиком языка.
Солёная. Солёная?
И я понял вдруг, что это слёзы. Толькины. Что-то в нём не сдалось. И плакало, замерзая. От безысходности и отчаяния. От того, что некуда бежать.
Я, если честно, и сам чуть не расплакался. Хотел разбить проклятое изваяние, но снова вспомнил о «сумерках души». Я подошёл, потрогал статую. И понял, что она ледяная.
Растопить. Её надо растопить. Но чем?
В кармане кольнуло. Потеплело. Ну конечно!
Я вынул горячий кругляшок. Шагнул к статуе. И аккуратно прикоснулся к ней монеткой.
Юрген-Защитник, помоги. Открой глаза, расскажи про настоящую справедливость. Когда все вместе, когда нет рабов и господ. Ведь это возможно. Возможно, Юрген! Иначе за что сражался дедушка? И Танька? И Генрих?
Раздался стон. Скрежет. Вокруг всё затряслось.
Статуя шевельнулась. Повернула голову, глянула — злобно и недовольно. И вдруг со всей дури зарядила мне по лицу. Я вылетел из Тольки и сел на землю, ошарашенно моргая. И Толька тоже моргал, глядя на меня. Потом швырнул на землю носилки и куда-то пошёл.
Его догнали. Схватили. Он и сам уже угасал, снова превращаясь в зомби. И всё равно я не верил. Своему счастью. И очень надеялся, что ЭфЭн ничего не поймёт.
Он, похоже, не понял. Молча помог мне встать, и я заковылял обратно. Над головой снова ревело, и ветер нёс сквозь пустоту клочки облаков. Прямо перед нами разверзлась земля — точнее, замерцала. ЭфЭн дёрнул меня в сторону. А рабочие вообще не отреагировали.
В ту ночь, в своей комнатушке, я почти не спал. Думал.
Я не знал, что сделал, но понимал, что ненадолго умудрился снять Толькино «проклятие». А если бы статуя меня не выкинула? Если бы я был готов?
Я ворочался, зарывался в подушку, а в голове медленно вызревал план. Я пока не представлял, как его воплотить. Но знал, что за такое Северов меня точно убьёт.