Глава 10 — «В Дирхорне нет хозяев»
— Раз. Два. Три. Это что, отжимания, по-твоему?
Рекруты потели. Пыхтели. Стонали. Но отжимались.
Пустоброд ходил между ними. Следил. Рявкал, чтобы жали до конца. Один, прибившийся к Потреро доходяга из Пустоши, не выдержал. Упал в пыль, вытянул дрожащие руки. Не руки даже — ручонки. Цыплячьи, худые.
Рамон к нему подлетел. Зарычал, мешая испанские и английские слова. Пустоброд сделал знак, чтобы отошёл. Приблизился, поставил ботинок промеж тощих лопаток.
— Упор лёжа. На кулаках.
— Не могу, сэр.
— Я сказал, отжимайся.
Дуло автомата упёрлось тощему в затылок. Щёлкнул предохранитель. Тощий икнул, глотая пыль.
— Считаю до трёх. Раз.
— Я не могу, сэр. Не могу!
— Два!
— Я не…
— Пристрелю! — прошипел Пустоброд. — Отжимайся, червяк!
Тощий всхлипнул, упёр в землю разбитые костяшки. Закряхтел, поднялся, провиснув над землёй впалой грудью. Отжался: раз, другой, третий.
— Ниже. Ещё ниже. — Пустоброд убрал ногу, перевесил автомат за спину. — Вот так. А говорил «не могу». Делаем, делаем!
Всё они могут, даже самый распоследний дохляк. Отец учил: не надо жалеть солдат. Заботиться — надо, беречь — тоже. А вот жалеть нельзя ни в коем случае. Потому что враг их не пожалеет.
Армия, тоже мне. Сборище разношёрстных, высоких и низких, сильных и слабых. То ли дело у отца, когда Койоты только начинались. Морпехи, рейнджеры, даже пара «дельт» затесалась. Кровь с молоком, спецы, не подпорченные жизнью в бункере. А это…
И всё же — это.
Это!
Потому что другой армии нет и не будет. И хреновый он полководец, если будет ждать другого. Да и солдат — он в голове начинается. Когда перестаёт ныть и себя жалеть. Когда готов взять в руки хоть автомат, хоть копьё, и пойти с этим на танки и пулемёты. Вот это — солдат. А всё остальное приложится. Но такую армию надо ещё построить. Сплотить, сковать, и дружбой, и кровью. Потому что иначе никак — без крови. Иначе это не армия.
Он гонял людей до седьмого пота, сгоняя с них гражданскую дурь. Подъём в полпятого, кросс, стрельба. Чистка оружия. Пусть уже чистого, пусть даже ни пылинки — плевать. Тут важен процесс. Порядок. Дисциплина.
Спустя пару месяцев они съехали от Гаса в собственную казарму. Старая хибара на отшибе Потреро. Её отремонтировали, залатали протекающую крышу, даже вставили стёкла. Рядом смастерили штаб: сколоченный из грубых досок домик. Кто-то хмыкнул, когда закончили: «штаб», мол. Одно название. Пустоброд влепил ему пять суток «губы». Потому что не форма важна, а суть. Отношение. Можно иметь всё и быть недовольным. Он видел такое, и не раз.
И поэтому штаб — это штаб. Часовой у двери, пропускной режим. Внутри — идеальный порядок. Сейф с картами и документами. Стол. Пара стульев. Часы на стене, континентальный флаг. И главное — никаких посторонних. Никогда. Вход — только по личному разрешению Пустоброда.
То же касается и казармы. Поначалу народ возмущался: зачем, мол, мести? Красить? Убирать? Штрафовать, наказывать за брошенный окурок? Пустоброд объяснял: терпеливо, спокойно. Поначалу. Потом, когда понял, что не слушают, прибег к «мерам физического воздействия». Начистил пару рыл, ещё парочку выпер. Стало лучше. Немного. Потому что всё же его не боялись. Побаивались — да, но не боялись. Вот отца Койоты боялись. Потому что знали, на что он способен. А Пустоброда — нет. Потому что генералом тоже ещё надо стать. Заслужить. Доказать.
Он не стал торопить события. Решил подождать — и ждал, терпеливо. Случай вскоре представился. Как не представиться, если люди не боятся?
Дейл Пустоброду всегда не нравился. Вроде старается, делает, а всё равно — с каким-то вызовом, с издёвочкой. Пустоброд его пару раз отчитывал, даже на «губу» отправлял. Не помогло. Ходил руки в карманы, пока никто не видит. Шептался о чём-то с другими. И козырял с таким видом, что хотелось в морду дать. Стрелял и бегал, правда, неплохо.
Его сдали. Его же дружбан, повар Винни. Винни работал на Пустоброда с тех пор, как был застукан за кражей еды. Крысятничество — расстрел, объяснил ему ровным голосом Пустоброд. Винни умолял. И вымолил себе прощение в обмен на то, что станет стучать.
Пустоброд его презирал. Но ценил. Стукачи нужны, на одном доверии далеко не уедешь. Он не знал, были ли стукачи у отца. Теперь подозревал, что да. Нормальная часть работы командира.
Винни стучал, исправно. Доносил каждую мелочь, ему даже внушение сделали — не забивай, мол, эфир. Винни исправился, стал стучать реже. И всё равно ничего существенного не докладывал. До этого самого дня.
— У Дейла есть «глина», — шепнул он, наливая суп. — Ребятам продал.
Пустоброд как ел — так и замер. «Глина» — это серьёзно. Та ещё дрянь. Лютая смесь химии, мозги выжигает в два счёта. Запрещена почти везде, даже рейдеры за такое гоняют.
Он медленно опустил ложку. Спросил тихо:
— Откуда?
— Не знаю, — подобострастно зашептал повар. — Думаю, с караваном дела имеет. Пару дней назад проезжали тут залётные. Вот тогда и началось.
Залётных Пустоброд не любил. Залётные могут стукнуть Койотам про то, что творится в захолустье. Но тут уж ничего не поделаешь, караванщиков и след простыл. Когда вернутся — чёрт их знает. А вот Дейл…
Он расспросил Винни получше. Узнал имена тех, кто брал у Дейла «глину». Не удивился, когда узнал — там уже небольшой клуб образовался. Винни, помнится, докладывал. Но повода не было.
Сразу он ничего делать не стал. Выждал пару дней, потом ещё до утра. А вот утром…
Утром он скомандовал Рамону собирать людей. Рамон кивнул, выскочил на улицу. Забил в колокол, заорал, выгоняя солдат. Народ собирался — быстро, испуганно. Парочка забыла автоматы, метнулись обратно в казарму. Надо будет выписать им по первое число. Потом. Сейчас есть дела поважнее.
Пустоброд подождал, не стал сразу выходить. Доел суп, отставил тарелку. Пора.
Выйдя из штаба, он прошёлся вдоль строя. Остановился напротив Дейла:
— Калхун, шаг вперёд!
Дейл дёрнулся, вытянулся. Глаза — прямо, в пустоту, как положено.
— Сэр!
Пустоброд приблизился к нему вплотную. Процедил:
— Я всё знаю.
— Сэр?
И всё же он вздрогнул. Заметно так, испуганно. Попался, говнюк. Попался.
Пустоброд отступил. Набрал воздуха, принялся выкрикивать имена:
— Уиттакер. Пауэлл. Гарсия. Ко мне.
Уиттакер вышел первым. Низкий, нескладный, с вечно бегающими глазами. Верный пёсик. Трусоватый. Руки подрагивают — и не от утренней прохлады.
За ним — Пауэлл. Этот покрепче: широкоплечий, коротко стриженный, с тяжёлой челюстью. Морда серая, под глазами залегли тени. Челюсть ходит из стороны в сторону, словно пережёвывает что-то. Характерный признак. Специфический. Пустоброд такое не раз видел.
Последним подошёл Гарсия. Молодой, смуглый, совсем пацан. Этого жалко — толковый парень, Рамон его хвалил. А теперь стоит, моргает, глаза — в точку. Думал, вечером примет, к утру отпустит. Но глина, брат, так не работает. Глина так легко не отпускает.
Дрянь нашли быстро: дурачок Уиттакер прятал её под матрасом. Он же и сдал двух других — прямо перед строем. А уже потом «святая троица» сообща кивнула на Дейла.
Он пытался спорить, даже кричал. Мол, ничего не нашли же. Но Уиттакер сказал, что он просто всё продал. Им троим и продал. И этого было достаточно.
— Вы знаете, что за это полагается.
Они знали. И всё же не верили. Пустоброд построил четвёрку в ряд. И вызвал четверых других с автоматами. Не случайных бойцов вызвал — друзей. Тех, что ждали сейчас своей участи.
— Товсь! Целься!
Тут-то до них и дошло, что это не игра. Дейл — надо отдать ему должное. Руки за спину, смотрел с вызовом. Уиттакер плакал. Пауэлл зажмурился. Гарсия что-то шептал.
Стрелки выглядели не лучше: вспотели, ручки дрожат. Один из них, Берни, тот, что стоял напротив Дейла, опустил ствол.
— Я не могу, сэр. Не могу.
Пустоброд в ответ потянул из кобуры револьвер. Ощерился.
— Встанешь рядом с ними, Стоун. Три секунды у тебя!
Берни задрожал, посерел. Утёр со лба пот. Посмотрел на друга — прости, мол, ничего личного. Поднял автомат.
Дейл сплюнул. Посмотрел на него — злобно, с вызовом.
— Ну давай, чего ждёшь? С предохранителя снять не забудь.
Не раскаялся Калхун. Плохо. Надо, чтобы раскаялся. Умолял. Или психанул. Иначе героем уйдёт.
И пришла опять в голову мысль. Не своя — генеральская. Вспомнил он, что отец уже такое делал. Тогда, давно, когда всё только начиналось. Он не хотел, чтобы Эрик это видел. Но тот всё равно подсмотрел. Трудно что-то скрыть от любопытного пацана. Даже, можно сказать, невозможно.
Пустоброд не отдал последнюю команду. Дал знак — стрелки опустили оружие.
— Вы трое — ко мне. Калхун — стоять на месте.
Троица подошла — на дрожащих, несгибающихся ногах. Уиттакер чуть не упал, завалился на Гарсию. Тот, даром, что щуплый — выдержал. Пауэлл тоже еле шёл. Спотыкался.
Пустоброд смерил их взглядом. Заговорил: так, чтобы слышали другие.
— Из-за Калхуна вас чуть не поставили к стенке. Не из-за меня, из-за него. Он принёс сюда дрянь. Продал вам. Он знал, чем это кончится. И ему было плевать.
Пауза. Уиттакер шмыгнул носом. Гарсия смотрел на Пустоброда остановившимся взглядом. Что, ребятки, протрезвели? То ли ещё будет.
— У вас есть выбор. Один шанс, последний. Вы берёте оружие и делаете то, что должны. Не я — вы. Сами. Потому что это ваш долг. Перед собой и перед товарищами. Сделаете — живёте. Служите дальше. Сегодняшний день — забыт. На этот раз — забыт.
Пустоброд помолчал. Добавил:
— Откажетесь — встанете рядом с ним. И ляжете рядом с ним. Так что думайте быстро.
Уиттакер взял автомат первым. Глянул исподлобья на Дейла. Тот ощерился.
— Что, твари, выслуживаетесь? А почему только я, сэр? Если стрелять, то всех! Всех!
И вот это «всех» тех самых «всех» и подтолкнуло. Гарсия потемнел, потянулся за оружием. Пауэлл сплюнул. Смерил Дейла взглядом. Выругался неслышно. Пустоброд разобрал лишь слово «гнида».
Они встали в ряд, подняли винтовки. Дейл не затыкался — так и орал. Про справедливость, про то, что — почему его одного? Странное, всё же, существо — человек. Казалось бы, всё равно тебя убьют, так какая разница — одного или нет? Но есть разница, есть. И, глядя на бьющегося в истерике Дейла, Пустоброд вдруг испытал мрачное удовлетворение.
Он тут же подавил в себе это чувство. Он не каратель, не господь бог. Он человек, и тоже совершает ошибки. Но в этот раз ошибки не будет. В этот раз он всё делает правильно.
— Огонь!
Три выстрела бахнули почти одновременно. Дейл дёрнулся, отшатнулся, осел на землю. По грязной рубахе расползались тёмные пятна. Рубаха. Не дело — рубаха. Нужно достать форму. А то выглядят все как бомжи.
— Он ещё жив, — сказал Уиттакер и тут же спохватился: — Сэр.
Пустоброд раздвинул их плечом, подошёл. Дейл скрёб ногтями землю, дышал — хрипло, тяжело. Его глаза остановились на Пустоброде. Он что-то прошептал.
Дейл расплатился за грехи — факт. Дальше просто мучения, которых ни одна живая душа не заслуживает.
Пустоброд достал кольт, взвёл курок. Калхун не видел. Он ничего уже не видел.
Рявкнул выстрел. Дейл откинулся, затих. Выдохнул. Пустые глаза смотрели в небо. Они уже не видели, эти глаза.
Ветер подхватил облачко дыма, закружил, понёс куда-то ввысь. И показалось, что это душу Калхуна уносит сейчас из бренной Пустоши в царство божие. Впрочем, Пустоброд в это не верил. Сколько Библию ни читал, а поверить так и не смог. Если есть на свете бог, как он такое допустил? А вот если нет, то всё, хочешь не хочешь, становится на свои места.
Он убрал револьвер, сделал знак троице вернуться в строй. И заметил, не мог не заметить, как на него смотрели. По-другому смотрели, с опаской, с уважением. Как смотрели когда-то на отца будущие Койоты.
Кровь. Та самая, что сплачивает, спаивает, создаёт из сброда — армию. Не она одна, но и она — тоже. Потому что до этого, если по-хорошему, были игры. С бегом, со стрельбой, с командами, но игры. А по-другому и быть не могло: им ведь даже Текате даром, почитай, достался. Подумаешь, пацан с пистолетом. Подумаешь, Карлос.
Но Дейла мало. Мало! Армия должна воевать. Страна должна расти. И значит, следующим шагом будет Дирхорн.
Но с Дирхорном вышло по-другому. Армия не пригодилась. Хитрость — пригодилась.
***
Дирхорн оказался крепким орешком. Крепче, чем Пустоброд ожидал. Главным у них был Уэйн Сэттерфилд: седой, но жилистый и крепкий ещё мужик. Настоящий американец, стопроцентный. Даже улыбка сверкает, будто он зубы пастой каждый день чистит.
После Трёх дней его отец перекочевал в эти края, а если точнее — на бывшее ранчо «Сол-Вэлли» к востоку от Дамбы. Папаша Уэйна, как и у Бо, тоже был идейным. Тоже хотел вернуть страну, только без государства. Дескать, люди сами должны решать, без центра. Как это возможно — Пустоброд не представлял. Но спросил: при первой встрече, из вежливости.
Уэйн встретил их радушно. Показал хозяйство: скважину, теплицы, кузню. Много чего у него было. И у других тоже было, правда, поменьше. Почти ничего и не было, только огородики да козы, как в Дамбе. Уэйн не стал ждать вопросов, объяснил: у нас не всё поровну, а свобода. Кто раньше встал, того и тапки, а прочих никто не держит. Или своё создавай, или нанимайся, или уходи. Места в Пустоши полно. Отпочковывайся, и будет тебе счастье.
Пустоброд спросил: а если некуда отпочковываться? Некуда идти? Пустошь-то большая, да только места для жизни не то чтобы завались. Всё, что есть — всё давно расхватано. Речки, озёра, ручьи, дороги — везде уже кто-то, да живёт. И куда же новичку податься? В Сан-Диего? В Мид, прости господи, уэст?
— Не моя проблема, сэр, — сказал в ответ Уэйн. И добавил, что если руки прямые, да из нужного места, всё срастётся. Не сразу, но срастётся. Потому что иначе…
— Потому что иначе будут подачки. — Он ковырял самодельной зубочисткой между резцами. — Государство и дармоеды-бюрократы.
— Америка не может без государства, — возразил Пустоброд. — Кто-то же должен управлять.
— Во-от! — поднял палец Уэйн. — Управлять. Распределять. Решать за других. У красных тоже: сначала народ главный, а потом кучка умников решает, кому и что. Мы всё это проходили, мистер Кросс. И скажу вам одно: в Дирхорне нет хозяев.
— Без хозяев страну не вернуть. — Пустоброд даже растерялся. — Или как ты себе это видишь?
— Никак. — Сэттерфилд пожал плечами. — Да и нужна ли она, та страна? Мне кажется, сэр, лучше как сейчас. Каждый сам живёт и за себя решает. Свобода. Торговля.
— Койоты, — ехидно вставил Пустоброд. — Голод. Болезни. Одичалые. Что вы будете делать, если однажды придут рейдеры?
— Сражаться. — Взгляд Уэйна сфокусировался на Пустоброде. — А если не получится отстоять Дирхорн — всё сожжём. Отравим, засыпем скважину. Вы же за этим пришли, мистер Кросс? Прощупать почву? Так вот почва здесь для вашего вторжения нехорошая. Болотистая она, почва-то. В другом месте союзников поищите.
— И что же, все, как один согласятся? — недобро ухмыльнулся Пустоброд. — Жечь, засыпать? Я думал, у вас свобода.
— Верно. И мы её ценим. — Доковыряв, Сэттерфилд элегантным щелчком отправил зубочистку в кусты. — Дирхорн уважает других. А вот власти чужой никогда не признает. Да, не всё у нас гладко, сэр. Но мы уж как-нибудь сами разберёмся.
Пустоброд понял, что дальше говорить бессмысленно. Поднялся, пожал Уэйну руку, пожелал спокойной ночи. Тот попрощался — спокойно, с улыбкой. Крепкий парень, крепкий. Просто так не дастся.
Вечером Гас подтвердил его опасения.
— Уэйн — та ещё заноза. Мы с ним давние конкуренты, и всю жизнь он мутит. То цены сбросит, то траву мне на пастбище спалит. Доказать не могу, но знаю — он это, больше некому. Да и Дирхорн этот… Сборище чудаков. Сэттерфилд не врал, анархисты они. И если туда сунуться, могут и правда всё пожечь.
— Нам нужен Дирхорн, — Пустоброд мрачно отставил стакан. — Не мытьём, так катаньем. Нужен, Гас.
Монтойя крепко задумался. Хмыкнул, потёр щетину.
— Я давно на этом свете живу, сеньор Эрик. И если у кого-то больше, значит, у другого — меньше. Папаша Сэттерфилд вовремя устроился: всё подмял, загробастал. И значит — что?
— Что?
Монтойя плеснул себе ещё немного. Воздел к потолку тонкий палец.
— Значит, будут недовольные. А там, где недовольные, там и революция. Смекаешь?
— Прямо как красный говоришь. — Пустоброд опёрся локтями на столешницу. — Революции нам зачем? Революция — это плохо.
— Не всегда это плохо, мой друг. Не всегда. — Ранчеро снова о чём-то задумался. — Всё, знаешь ли, зависит от того, кто, кого и для чего скидывает. Я помню старую жизнь. Немного, но помню. Когда мексиканцы не захотели в Суперблок, им тоже устроили революцию. Континентальное разведуправление — слыхал про такое? Вот они и устроили. А народ повёлся.
— Я не кэрэушник, понял? — повысил голос Пустоброд. — Я солдат!
Гас надул от удивления щёки. Потом картинно всплеснул руками, словно ушам не верил.
— Ну, раз солдат, то собирай людей и бери Дирхорн штурмом. Достанется вам, правда, немного, но всё же лучше, чем ничего.
Увидев, что Пустоброд молчит, он вкрадчиво добавил:
— «Военная хитрость» — слыхал? Уверен, твой генерал Кросс тоже не всегда на амбразуры пёр.
Про генерала — это он зря. Пустоброд смерил его взглядом. Пригнулся, поманил недобро пальцем.
— Ты бы про амбразуры молчал, старина. Я смотрю, с делами у тебя хорошо, аж морда лоснится. Карлоса нет, во всём Текате лавки… А теперь Дирхорн подмять не терпится? Конкурента чужими руками убрать?
— Да ты что, партнёр? — вскочил Гас. — Я же помочь хочу!
— Знаю я, чего ты хочешь. Риту в Текате сбагрил, а сам всем заправляешь. Свободен, «партнёр». Обойдёмся без тебя.
Но Гас так просто не сдавался. Сделав подобострастное лицо, он подошёл поближе, пригнулся, зашептал.
— Делай, как знаешь, ты здесь босс. А только если надумаешь по-моему, то ищи в Дирхорне Клейтона Пруитта. Молодой, горячий, не раз с Сэттерфилдом бодался — за воду и вообще. Ты поговори с ним, поговори, сеньор Эрик. Война — с ней всегда успеется. Разве не так?
Змей. Самый, что ни на есть. В ту ночь Пустоброд не спал. Думал.
Отец рассказывал про КРУ. Нечасто, но рассказывал. Ушлые ребята, везде лезли и чаще всего успешно. Военные их не любили, впрочем, взаимно. Но терпели. Потому что как ещё воевать с красными в той же Мексике?
Вспомнилось ещё кое-что: брошенное отцом в сердцах имя «Хаггард». Это он подорвал тот бункер под горой. Они бежали, а он подорвал. Потому что не хотел дать сбежать другим.
Хаггард… Кэрэушник. Вроде, главный у них. Или нет? Как бы там ни было, эта сволочь убила отца. Настоящего, не приёмного. Того, что навсегда остался в бункере, когда Хаггард рванул в нём килотонный боеприпас.
Пустоброд встал, подошёл к брошенному на рассохшийся стул плащу. Отогнул вкладку на левом плече, подпорол пару стежков. Плечи при обыске не щупают, особенно сверху. Да и ткань там плотная, не разберёшь.
В руку скользнул пластиковый квадратик. Пустоброд сел на кровать, бережно рассматривая его при свете луны. Карточка. Пропуск. Довоенная ещё, с коричневой магнитной полосой, всей в царапинах.
Пластик пожелтел, углы обтёрлись и загнулись. Полвека на поверхности, и пятнадцать лет — в плечевом шве. Сверху — буквы, тиснёные: «Континентальные Федеративные Штаты». Ниже, чуть помельче: «Департамент стратегических исследований». Звучит. Что они там исследовали — Пустоброд не знал. А генерал, хоть убей, ничего не рассказывал.
«Все они давно сдохли». Так он говорил. Упрямый. Пустоброд выдохнул. Перевёл взгляд на затёртую, чёрно-белую фотографию. Провёл по ней пальцем, хоть и зарекался — сотрётся же — этого не делать.
Молодой мужчина в очках. Худое лицо, тонкие губы, прямой взгляд. Густые, зачёсанные набок волосы, очки в тяжёлой оправе. «Яйцеголовый», коим полагается сидеть за столом, а не бегать с автоматом. Очкарик.
Отец.
Под фотографией значилось имя. «Морган, Патрик Р». Должность: старший научный сотрудник. Уровень допуска: Сигма-4.
И всё. И больше ничего, если не считать полоски голограммы. Защита от подделки. Хотя кому сейчас подделывать?
Отец разбудил его тогда среди ночи. «Одевайся, Эрик». Всучил заспанному мальчишке рюкзачок с одеждой и водой. Потом они шли, даже бежали: какими-то переходами, лестницами, туннелями. Из их бункера — в другой, где уже ждал генерал.
«Ты обещал о нём позаботиться, Реймонд».
«Обещал».
Реймонд. Так звали генерала. А отца звали Патриком. И он остался внизу.
Он не должен был остаться внизу. И другие — те, кто помогал генералу. Нервные лица, форма, руки сжимают автоматы. Генерал вышел первым. «Группа Альфа — за мной, как условились». И Эрика прихватил, словно чуял. Рискнул. Никто ведь толком не знал, что на поверхности. Отец остался — сказал, помочь другим, и что пойдёт следующим. Собирался с духом, наверное. Можно понять.
Только следующим никто не вышел. Восставший бункер заперли, дистанционно. А потом взорвали. Хаггард взорвал.
Уже потом, спустя годы, Эрик понял, что генерал и его люди подняли мятеж. Почему — он не знал и не пытался уже узнать. Но уверен был, что ключ ко всему — его отец. Морган, Патрик Р. Старший научный сотрудник с допуском Сигма-4.
«Заварил он кашу» — первый и единственный ответ на все вопросы. Но сказано было не со злостью, нет. С уважением было сказано. Мало про кого генерал так говорил. Про отца — говорил. Ещё, сквозь зубы, говорил про Хаггарда: «надеюсь, он сдохнет». А потом, спустя годы, уже на смертном одре повторил: «все они давно сдохли, сынок».
Хаггард, кем бы он ни был, — кэрэушник. Генерал ненавидел кэрэушников, и Пустоброд ненавидел, хотя, скорее, по инерции. Кэрэушник убил его отца, убил ещё кучу людей и чуть не прикончил его самого. И теперь он, выходит, должен стать таким же?
Чушь. Бред. При чём тут КРУ? Перед ним стоит задача: взять Дирхорн. И желательно не силой, потому что силой будет хуже. Значит, надо хитростью. Непрямыми, что называется, действиями. Противно? Скажем так — непривычно. Но ведь в непривычном и возможности кроются — так говорил генерал. Когда они, спустившись в долину, поняли, что больше никто не придёт.
А ведь правда, чёрт возьми. Генерал разве не выживал на поверхности? Разве не делал то, что надо, наплевав на старые правила и уставы? Делал, ещё как делал. «В непривычном — возможность».
Возможность!
Генерал изменился. Не ныл. Нашёл в себе силы не цепляться за прошлое. И Пустоброд изменится. Изменится, ещё как! Если надо для дела и для страны. И КРУ тут ни при чём.
И Хаггард, кем бы он ни был, — тоже.
***
Клейтон Пруитт пришёл через пару дней. Добирался не по дороге — через холмы, чтобы не видели. Ободранный, запылённый, он долго пил, рискуя оцарапать губы о неровные края жестяной банки, из которой в салуне разливали воду.
Пустоброд сидел напротив, разглядывая парня. Крепкий, темноволосый, брови густые, лицо — широкое. И ручищи здоровые, прямо лапищи. Работяга, в общем. Соль, что называется, выжженной бомбами земли.
— Ещё воды? Может, поесть?
Клейтон икнул, махнул рукой неопределённо. Пустоброд расшифровал это так: воды не надо, а вот подкрепиться бы не мешало. Он обернулся, сделал знак Консуэле. Девчонка засуетилась, метнулась на кухню. Притащила ароматно дымящийся поднос.
Консуэла — младшая сестра Риты. Толковая девушка, с салуном справляется как надо. Рите теперь не до него, она в Потреро рулит. А Консуэла, мало того что толковая, так ещё и посговорчивее будет. В общем, сплошные плюсы от этого расширения.
Клейтон накинулся на еду разве что не с урчанием. Пустоброд украдкой переглянулся с Гасом. Возвращённый из опалы Монтойя почтительно кивнул и скосил глаза: действуйте, босс, я с вами. Ну что ж.
— Как еда? — спросил Пустоброд, дождавшись, пока Клэй насытится.
Тот кивнул, отрыгнул, торопливо прикрыв рот.
— Простите, сэр. Очень вкусно. Спасибо.
— Редко наедаешься, да?
Это уже Гас спросил. И в точку попал, зараза. Парень вскинул глубоко посаженные глаза. Его уши зарделись.
— Вы правы, сэр. Давно так сытно не ел.
— Давай без «сэров», — мягко вмешался Пустоброд. — Ты лучше расскажи, что там у вас и как. А то Сэттерфилда если послушать, так у вас всё хорошо. Свобода, мол. «В Дирхорне нет хозяев».
При упоминании Уэйна лицо парня исказила гримаса. Он схватил с тарелки недообглоданную куриную кость. Швырнул обратно.
— Не хочу про него говорить. Там сложно всё… сэр.
— А ты всё же поясни.
Клейтон нехотя пояснил. В целом ничего удивительного, всё как Гас и предсказывал. Формально все равны, а неформально — Сэттерфилд равнее, потому что у него скважина, лучшие пастбища и вода. И продаёт он её втридорога, а если захочет — то и дороже. Не нравится — бури свою скважину, или вали. Разговор короткий.
— Я пытался, сэр. Честно пытался. Есть у нас скважина, засыпанная. Старик Сэттерфилд её экскаватором завалил, он там до сих пор стоит, ржавый. Говорил — вода фонит, опасно. Мы хотели проверить, разобрать, но Уэйн запретил. Мол, отец не просто так засыпал, там радиация. А кто его знает — может, и правда фонит? Проверить-то нечем. Ну и побоялись. Потом думали уйти, да некуда — пришлых нигде не любят. А своё поселение строить… — Он грустно улыбнулся. — Были у нас ребята, всё других на это подбивали. Потом ушли — вчетвером, остальные не решились. На восток куда-то. Долго о них слышно не было. А после их караванщики на трассе нашли.
— Рейдеры?
— Да почём же мне знать, — отмахнулся Клэй. — Может, рейдеры, или одичалые, или просто на лихих людей нарвались. Развешали их, сэр, на столбах. И разукрасили при этом так, что мать родная не узнает.
Пустоброд молчал, думал. По Пустоши ходить — уметь надо. Эти — не умели. Не знали дорог. А Пустошь дорого берёт за учёбу. Иногда — кровью. А иногда и жизнью.
Гас поёрзал. Кашлянул. Сказал:
— Так это же, выходит, они из-за него погибли. Из-за Сэттерфилда. Разве нет? Он на вас наживается, вот люди и не выдержали. Я и сам торговец, но меру всё же знать надо. А из-за таких, как он, нас «кровопийцами» кличут.
— Нет уж, сэр, вы так не говорите, — запротестовал Пруитт. — Сэттерфилд никого уходить не заставлял, другие-то живут. И про то, что наживается — вовсе не так. У него кузня, фермы, лошадей он подковывает и лечит. Хорошо лечит, другие так не умеют. Дирхорн, можно сказать, на нём держится. И на нём тоже, сэр.
— Складно говоришь, — усмехнулся Пустоброд. — Складно… Только если он такой хороший, чего же ты с ним цапался? Земля слухом полнится. Претензии, говорят, у тебя к нему были.
Клейтон засопел. Почесал затылок. Спросил:
— А можно ещё? Курочки?
Пустоброд щёлкнул пальцами, Консуэла, шурша юбкой, метнулась на кухню. Пруитт проводил её взглядом. Вздохнул.
— Претензия была, это правда. Вода. У Сэттерфилда скважина — не своя, довоенная. Глубокая, и вода там чистая. Он эту воду качает, продаёт — я говорил уже, кажется. Ну вот я и решил, что неправильно это. Что водичка-то общая, а досталась ему одному. С народом говорил, что надо бы той скважиной вместе пользоваться. За плату, конечно, но разумную. Но народ не понял. Не поддержал.
— А чего же он не понял? — поинтересовался Пустоброд. — По-моему, вполне здравая идея.
Но Пруитт только руками замахал.
— Нельзя, сэр. Никак нельзя. Частная собственность, понимаете? Она у нас священна, что моё — то моё. Вам, может, трудно понять, но мы в Дирхорне в это верим. Потому как если делить — кто решать будет? Сегодня одни «по справедливости», завтра другие. И всегда это плохо кончается. Как у красных — кончается.
— Какой уж там «плохо», когда тебе жрать нечего, — вставил Монтойя.
— Нет, — замотал головой Пруитт. — Сэттерфилд мог бы меньше за воду брать. И за работу больше платить. Но это его дело — сколько платить. Иначе сами понимаете.
— По-моему, несправедливо, — напирал Гас.
Пруитт кивнул.
— Несправедливо. Но честно. Есть правила, так? Одни продают, другие покупают. А что выйдет — не наше дело и вмешиваться в это нельзя. Иначе только хуже будет. Хотя поначалу как лучше хотят.
Гас раздражённо цокнул, скрестил на груди руки.
— Откуда ты знаешь…
— Погоди. — Пустоброд пытался поймать за хвост какую-то мысль. — А Сэттерфилд своё ранчо разве купил?
Клэй запнулся. Посмотрел исподлобья — долго, задумчиво.
— Не знаю, сэр. Про это как-то никто не говорит. Да и давно было, чего вспоминать. Ушёл тот поезд.
— Нет, постой-ка, — вмешался Гас. — Как это — «чего вспоминать»? Если Сэттерфилд ранчо купил — это одно. А если пришёл и забрал — это другое. Потому что тогда, выходит, преимущество у него, нечестное. С вас три шкуры, а сам бесплатно отхватил.
Пруитт замешкался, опустил глаза.
— Он, вроде, говорил, что прежние хозяева ушли. Что на ранчо не было никого. Потому они здесь и осели.
— Ушли? Из такого оазиса? — хохотнул Монтойя. — Вот прямо так взяли — и ушли?
— Вы на что это намекаете? — хрипло уточнил Пруитт. — Нет, вы скажите?
— Мы ни на что не намекаем, — перебил Пустоброд. — Но только ты сам говоришь — люди продают и покупают, и это закон, и нельзя в это лезть. Вот ты, к примеру, хочешь честно. И друзья твои тоже. Мы это уважаем. А Сэттерфилд, выходит, нет. Потому как если с нуля, то понять можно. А если у одного такая фора… Восстановить бы надо, справедливость-то. Не находишь?
На этот раз Пруитт задумался надолго. Уставился в стол, сцепил в замок здоровенные кулаки. Пустоброд не мешал. Пусть думает.
— Выходит, всё же отобрать? — спросил наконец Клэй.
Пустоброд покачал головой:
— Не отобрать, а восстановить равновесие. Правила игры. Потом делите как хотите, хоть за деньги, хоть бесплатно. Сэттерфилд же этот… монополист? Вот и уберём его, и всё у вас нормально заработает. Мы готовы вмешаться, помочь. Уэйн, если честно, не вас одних до печёнок достал.
Но Пруитт оказался не таким уж дураком.
— А вам-то, сэр, какой интерес? — тихо уточнил он. — У вас своё, у нас своё. Чего это вы нас жалеете?
— Интерес у нас простой — инвестиции, — снова влез Гас. — Уэйн договариваться не хочет, сколько ни предлагай. Он хочет вас в кулаке держать. А мы готовы вложиться. Я — готов. Откроем, наконец, банк. Будем ссуды давать: под фермы, под строительство. И всё у вас расцветёт. И заживёте.
— Мы помогаем разобраться с Сэттерфилдом, — вмешался Пустоброд, видя, что Пруитту сложновато. — Вкладываем деньги, следим за порядком. Ну и отдача должна быть, конечно. Иначе какой нам резон?
Просунуть ногу в дверь, чтобы не дать закрыться. А дальше втиснуть задницу и влезть целиком. Если, конечно, Пруитт клюнет.
Пруитт клюнул.
— Только мы сами будем управлять. Не вы.
Пустоброд важно кивнул.
— Само собой, это не обсуждается. А нам — возврат с инвестиций и рекруты. Ты с друзьями будешь за порядком следить — на первое, конечно, время. Оружие получите, после вернёте. А там уж сами решайте, кому и чего.
В глазах Клейтона на секунду вспыхнул огонёк. На секунду, но Пустоброд заметил. И ухмыльнулся — про себя.
Чёрта с два ты отдашь то оружие, сынок. Власть не отдают. У каждого есть цена.
А дальше началась рутина. Познакомиться с товарищами Пруитта по несчастью. Обольстить, повторить уже сказанное, напирая на справедливость. Они поверили, не могли не поверить. Не потому, что идиоты. А потому что верить — хотелось. И каждый раз, когда верили — рассказывали. Про Дирхорн, про то, как Сэттерфилд своё ранчо охраняет. Хреновато он его, прямо скажем, охранял. Точнее, охранял-то неплохо, да половина охраны теперь у Пустоброда показания давала.
Пришлось, конечно, соблюдать конспирацию. Сэттерфилд не дурак, пронюхать может, да и люди у него в Дирхорне есть. Пустоброд действовал осторожно, аккуратно. Раздавал пистолеты — автоматов уже не так много осталось, они только для своих. Спрашивал, кто умеет стрелять, а кто нет. И про Сэттерфилда узнавал. Не про охрану, а вообще — как к нему в городе относятся. По всему выходило, что относятся не очень. Жадный он, до денег и вообще. Хозяин жизни. Хотя, конечно, никого ни к чему не принуждает.
— Вот здесь у него теплица. Здесь кузня, тут обычно охрана стоит. Джимми, или Тейлор, или сразу оба. С ними не договоришься, они Уэйну в рот смотрят. Но и толку никакого. Разве что шум поднимут.
Ребята Пруитта спорили. Тащили друг у друга лист бумаги, чертили линии и стрелки добытым Гасом карандашом. Скважина — чуть в стороне, это хорошо. Чтобы отравить — надо добежать, а Сэттерфилд не успеет. Может, конечно, пошлёт кого-то, но вряд ли. Нет там никого, у скважины. И не было. Пустоброд ещё перестраховывался, спрашивал — не заминировал ли её Уэйн. Но нет, не похоже. Блефует наш Сэттерфилд, ничего он в моменте не сделает. Теперь главное, чтобы заранее не пронюхал.
Сэттерфилд не пронюхал. Не успел. Его взяли тёпленьким, в своей постельке, ровно через неделю после визита Пруитта. К ранчо подошли ночью, сторожевого пса, любящего полаять, заранее траванули крысиным ядом. Обезоружили, связали охрану: тех самых Тейлора и Джимми. Выбили дверь, выволокли Сэттерфилда на улицу — в одних трусах. Визжащую жену загнали в дом и приказали заткнуться.
Сэттерфилд, надо отдать должное, держался молодцом. Не причитал, не просил ни о чём — лишь стоял да скалился. Ему коротко объяснили, в чём дело. Он расхохотался.
— Делить, значит, пришли? Чужое? Что, Пруитт, сам заработать не смог, решил отнять? Подонки. Бандиты.
Клейтон дёрнулся, но Пустоброд остановил его жестом.
— Не чужое, Уэйн. Общее. Которое твой папаша прикарманил.
— Мой отец пришёл на пустое место, — процедил Сэттерфилд. — Никого здесь не было. Голая земля и дохлые койоты. Он всё построил с нуля. Своими руками.
— А теплицы тоже он построил? — негромко спросил Пустоброд. — А пастбища — он вырастил? А скважины? Сам пробурил, сам потом засыпал? Прямо на все руки мастер твой отец. Не находишь?
Сэттерфилд молчал, гневно раздувая ноздри. Его скулы задеревенели, но взгляда он не отвёл.
— И прежние хозяева, — продолжал Пустоброд. — Которые «ушли». Вот прямо так — от воды, от пастбищ. Босиком в Пустошь. Ты сам-то в это веришь, Уэйн?
— Ничего не знаю, — отрезал Сэттерфилд. — Отец здесь осел, здесь и помер. А что до него — не моё дело.
— Зато твоё дело — жить на том, что он нахапал. И рассказывать соседям про свободу и честную торговлю. — Пустоброд смотрел ему прямо в глаза. — И если мы бандиты, то ты ещё хуже. Бандит хотя бы не прикидывается. Пришёл, забрал, ушёл. А ты забрал — и объяснил, что так и надо. Что это свобода. Что не нравится — вали.
— А что, неправда? — оскалился Сэттерфилд. — Я никого не держу. Дорога — вон. Пустошь большая.
— Большая, — согласился Пустоброд. — Четверо ушли. Их на столбах потом отыскали. Ты знал?
Сэттерфилд промолчал. Только челюсть дёрнулась.
— Красивая у тебя свобода, Уэйн. Работай за гроши — или сдохни в канаве. Я тебе скажу, даже рейдеры честнее делают — те хоть рабов рабами в открытую называют.
— Я не рабовладелец! — Сэттерфилд рванулся так, что верёвки врезались в запястья. — Я никого не заставляю! Каждый сам решает!
— Решает, — эхом повторил Пустоброд. — Вот и мы решили.
— Что же вы решили? — прищурился Уэйн. — Ограбили, теперь убить хотите?
— Мы что, звери? — возмутился Пруитт. — Безоружного человека убивать? Скажите ему, мистер Кросс.
— Не звери, — подтвердил Пустоброд. — И убивать, конечно, не будем. Даже ферму тебе оставим, только скважина теперь будет общей. Все пользуются, все платят — одинаково. И ты тоже, чтобы по-честному конкурировать. А то неправильно как-то, а, Уэйн?
Тот не ответил. Так и стоял на крыльце в трусах, играя желваками.
— Я не согласен, — сказал он, наконец. — Это частная собственность. Вы не имеете права.
— А кто меня остановит? — Пустоброд хмыкнул. — Соседи твои? Так вон они, сбежались уже. И что-то я не вижу желающих за тебя подыхать.
Соседи правда сбежались — кто с ружьём, кто с вилами. Парочка пыталась возмущаться, но только пыталась. А уж когда разглядели в стороне Рамона с людьми, так и вовсе утухли.
Тут расчёт простой — кнут и пряник. Потому как не штурмом их берут, а свои же пришли, местные. Если бы чужаки — тогда, конечно, неизвестно. А когда свои порядок наводят, тут уже сложнее под автоматы лезть.
— Мы не бандиты. И чужого нам не надо, — обратился к толпе Пустоброд. — Это ваше дело, ваш посёлок. Мы сюда не командовать пришли. Клейтон попросил помочь — мы помогли. И уйдём, когда закончим.
Он обвёл взглядом настороженные лица. Продолжил — спокойно, веско. Заранее заготовленную речь.
— Мы не нарушаем ваши законы. Их нарушил Сэттерфилд. Скважины засыпал, конкурентов задушил. Он монополист. Давит всех. Разве нет?
Кто-то в толпе опустил глаза. Кто-то переглянулся. Пустоброд продолжил:
— Мы его не грабим. Не отбираем. Пусть живёт, пусть торгует. Но скважина ему не принадлежит. Никогда не принадлежала.
Он помолчал, обвёл взглядом народ. Не спорят, слушают. Это хорошо.
— Мы скоро уйдём, а дальше — вы сами. Пруитт первое время за порядком присмотрит, потом живите, как жили. Единственное, что мы просим — дружить. Торговать. Помогать друг другу, если припрёт. Время сейчас такое, что поодиночке не выжить. Ни вам, ни нам. Согласны?
Люди подуспокоились. Кто-то даже ушёл — досыпать. А дальше всё случилось так, как Пустоброд и предполагал.
Пруитт власть не отдал. Да и кто бы отдал? Формально — шериф, по сути — мэр, да ещё и назначенный. Народ, что характерно, не возмущался. Как вода пошла, как фермы ожили, так про свободу все и забыли. Гас открыл банк — и в Дирхорне, и в Потреро, и в Текате. Выдал первые ссуды.
Но самое интересное случилось через пару месяцев, когда попытались разобрать засыпанную скважину. Уэйна уже не было, он с семьёй подался куда-то на север. Пустоброд тогда не понял, почему. Только теперь понял, когда в штаб вломился взмыленный Родриго, дружок Пруитта.
— Там… Та-ам…
«Там» оказались скелеты. Штук десять, может, больше. Клочья одежды, пуговицы, пряжки. Почти у всех в черепах — дырки от пуль. Папаша Сэттерфилд стрелял хорошо.
«В Дирхорне нет хозяев». Но они были. И лежали в скважине, присыпанные сухой землёй и камнями. Удобрение, компост. Навоз. Чего только не сделаешь ради свободы и частной, неприкосновенной, священной, мать её, собственности.
Пустоброд тогда промолчал, только останки похоронить распорядился. А потом пил и думал. Но о чём — никому не сказал.