Глава 9 — Первая кровь
Как он дошёл до Потреро — не запомнил. Прошёл по спящему городку, грохнул кулаком в закрытую дверь салуна. Он знал, что Рита не спит — сейчас в Потреро мало кто спал, кроме разве что детей.
Наверху, на втором этаже, зажёгся огонёк. Отдалился от окна, погас. Внутри проскрипела лестница, хлопнула дверь. Потом распахнулась внешняя.
— ¡Madre de Dios! — Рита всплеснула руками, потащила внутрь. — На тебе кровь. Ты ранен?
— Чужая. — Пустоброд отстранился. — Налей чего-нибудь покрепче.
Потом он пил: долго и мрачно. Вспоминал Бо. Хорхе. Текате. Снова Бо. Рита принесла стеклянный стакан. Подливала молча, испуганно. Не спрашивала. Да Пустоброд бы и не сказал.
Впервые за пятнадцать лет он напился. Орал, грозил кому-то кулаком. Разбил стакан о стену. Койоты. Волки. Бо. Всё смешалось. «Всегда иди до конца». Он пойдёт. Пойдёт — до конца.
Утром он с больной головой проснулся в кровати. Вскочил, рванулся, проверяя, всё ли на месте. На месте — и автоматы, и разгрузки. Всё на месте. Кроме Бо. Пустоброд упал на подушку. Закрыл глаза. И снова заснул. Так и проспал — почти до обеда.
На улицу он вышел уже за полдень. Солнце било в глаза, голова раскалывалась. На языке — словно кошки нагадили, в горле суше, чем в пустыне Мохаве.
Его ждали. Человек пятнадцать, может, двадцать. Стояли, сидели на корточках. Переговаривались негромко. При виде Пустоброда затихли.
Гас Монтойя стоял тут же, у столба. Жевал огрызок сигары, смотрел исподлобья. Окинул быстрым взглядом, спросил, не здороваясь:
— А старик?
— Мёртв. — Пустоброд откашлялся. Повторил — уже не так хрипло: — Он мёртв.
Гас помолчал. Переглянулся с остальными.
— И что дальше?
— Дальше? — Пустоброд усмехнулся. Глянул Монтойе в глаза. — Дальше будем жить по-новому. Строить армию. Защищаться. Подтягивать других — всех, до кого дотянемся. Потреро станет столицей. Новой столицей новой страны. Вот так будем жить дальше. Только так и никак иначе.
Молчание. Да такое, что слышно, как мухи жужжат. Кто-то сплюнул. Кто-то прошептал — еле слышно, но Пустоброд услышал:
— Está loco. Он псих.
— Лучше быть психом, чем так жить. — Пустоброд обвёл тяжёлым взглядом толпу. — Каждый в своём углу, а остальное — гори огнём. И бояться всего на свете: не рейдеров, так картелей, не картелей — так бандитов. Мы с Бо сделали то, о чём вы и мечтать не могли. Пошли и сделали. Вдвоём. А если нас будет больше? Я знаю, где достать оружие. Много оружия. Знаю, как воевать. Но мне нужна власть, иначе порядок я не наведу. Насколько — не знаю, возможно, что навсегда. Видите, я говорю с вами честно.
Снова молчание. И голос Риты:
— А если мы не согласимся?
Пустоброд встретился с ней взглядом. Ответил — медленно, с расстановкой:
— Я мог бы заставить, но я не диктатор. В Америке нет места диктаторам, она всегда с ними боролась. Поэтому даю вам выбор: или со мной, или живите, как раньше. О Текате можете не беспокоиться — пока. Но рано или поздно придёт кто-то другой. И всё начнётся заново.
Рита не выдержала, отвела глаза. Видать, не сильно улыбается — иметь дело с новым Хорхе.
— Я буду ждать здесь. — Пустоброд ткнул большим пальцем за спину. — В салуне. Времени даю три часа, после — снимаюсь и ухожу. Думайте. Совещайтесь. Но если что решите, то знайте — пути назад не будет.
Люди тихонько загомонили, но Пустоброд слушать не стал — развернулся и ушёл. Сел за дальний стол, снял часы, подкрутил — машинально. Положил перед собой, расправил ремешок. Принялся рассматривать, чтобы успокоиться.
Старые армейские Hamilton, отцовские. Стекло расцарапано, на циферблате выбито «CS Government», «Правительство Континентальных Штатов». Не раз приходилось бить за них морду, даже до перестрелок доходило. Пустоброд не отдавал. И не снимал, не прятал — никогда.
Медленно, очень медленно тикала секундная стрелка. Пять минут. Полчаса. Час. На стене напротив, как в насмешку, прибит континентальный флаг. Старый, в прорехах — новых сейчас и не найдёшь. Красные полосы. Синий угол. И три звезды, три столпа новой, воссозданной после Гражданской войны страны. Свобода, союз, справедливость.
Отец вбивал в них это каждый день. Поднимал флаг. Строил людей. Говорил: про Америку, про то, что было и будет. Его слушали. Кивали. Пока он не умер и всё не покатилось к чёрту. Потому что если нет лидера, то армия превращается в сброд. И страна превращается. Даже самая что ни на есть свободная.
Два часа сорок пять. Они не захотят, нет. Понятно уже, что не захотят. Придётся уходить, начинать заново. Дал он слабину. Бо бы не одобрил.
Он потянулся, встал. Подошёл к стойке — налить чего-нибудь. Вот выпьет — и пойдёт. Катись оно, это Потреро.
Занавеска из мешковины распахнулась, внутрь вошли: Рита и Гас. Напряжённые, бледные. Разговор у них был явно не из простых.
— Надо кое-что обсудить, — только и сказал Гас. Пустоброд отставил бутылку, хмыкнул:
— Да ладно.
Они опустились за стол: Рита с Гасом по одну сторону, Пустоброд — по другую. Молчание. Наконец Гас решился.
— Мы согласны отдать тебе город. Можешь делать, что хочешь. Но у нас есть условия.
— Я слушаю. — Пустоброд постарался, чтобы прозвучало как можно равнодушнее.
— Самое главное: ничего не отбирать, — начал Гас. — Частная собственность — её здесь уважают.
— За ранчо можешь не волноваться, — отрезал Пустоброд. — Я не красный. На чужое не зарюсь.
— Это не всё, — торопливо вмешалась Рита. — Мы здесь живём свободно. Так привыкли. Сам говорил: Америка. Поэтому ещё одно условие — люди решают сами. А не ты один.
— Ничего не понимаю. Так я главный или нет?
Пустоброд посмотрел на Гаса. На Риту. Не договорились они, ни черта не договорились. Но Рита колеблется, надо добивать, пока не очухалась.
Но как?
От раздумий вскипели мозги. У Гаса деньги, у Риты авторитет. «Следуй за деньгами» — так говорят в Пустоши. А Бо говорил: «ищи слабину».
— Послушай, — обратился он к Гасу. — Вот ты боишься, что буду мешать. А что, если я тебе помогу?
— Интересно, как? — В глазах Монтойи зажёгся огонёк. Сразу видно: бизнесмен. Деловой человек. Толковый.
— Кому ты продаёшь сыр? — задал встречный вопрос Пустоброд. — Молоко, мясо. Местным? Им много не нужно. Караванщикам, за три копейки? А если будет два посёлка? Три? Десять? Станешь сырным королём. Мне не жалко. Да и город, — он посмотрел на Риту, — расцветёт. Разве не так?
Он говорил — и диву давался. Как там в Писании? «Вложил слова Мои в уста твои»?
— Нет, — сказала Рита. — Она сидела прямо, скрестив на груди руки. — Так не пойдёт. Ты, — она ткнула пальцем в Пустоброда, — приходишь сюда, убиваешь людей, а наутро раздаёшь должности? Гас получит торговлю, а остальные — что?
— Защиту, — спокойно ответил Пустоброд.
— Защиту… — Рита фыркнула. — От кого? От тебя?
— От тех, кто придёт после Хорхе. — Пустоброд не повысил голоса. — И кстати, это были шавки. А если заявится настоящий картель, что ты им предложишь? Текилу и музыку? Может, своих сыновей?
Рита побледнела. Но не отступила:
— А если ты окажешься хуже?
— Может, и окажусь. — Пустоброд пожал плечами. — Хотя вряд ли. Быть хуже картеля — это надо постараться. А у меня других дел по горло намечается.
Повисла тишина. Гас переводил взгляд с одного на другую. Потом хмыкнул. Встал, протянул пятерню.
— По рукам.
Пустоброд пожал. Крепко, коротко. Повернулся к Рите. Та сидела не шевелясь, глядя в стол.
— А тебе, — сказал он мягче, — я обещаю одно. Потреро будет жить. Не выживать — жить. Люди будут есть, пить, торговать. Дети — расти и учиться, не боясь, что завтра придут бандиты. Ты ведь этого хочешь?
Рита подняла глаза. Посмотрела — долго, тяжело. Вздохнула.
— Хочу.
— Тогда мы договорились. Никого лучше у вас всё равно ведь нет.
Рита не ответила. Встала, ушла за стойку. Загремела посудой — нарочито громко, со злостью. Гас проводил её взглядом, повернулся к Пустоброду. Подмигнул:
— Привыкнет.
Не привыкнет, подумал Пустоброд. Но это и неважно. Главное — мешать не будет. А остальное приложится.
— Что дальше? — спросил Гас. — Какие планы? Командуй, muchacho. Это твой теперь город.
— Сколько человек можете выставить? — начал с места в карьер Пустоброд. — Мужики, подростки. Старики, если покрепче — тоже подойдут.
Гас помолчал. Переглянулся с Ритой, пошевелил губами.
— Винс, — начал он. — Винс согласится. Это раз. Агилары, братья. Охотники. Марко и Томас. Уже трое. Кто ещё? — он наморщил лоб. — Лео — точно пойдёт. Молодой, горячий, давно уже пенится, не знает, чем заняться…
— Ещё Дуэйн, — подсказала Рита.
— Дуэйн? Ну да, он тоже. Ни земли, ни семьи. Почему бы и не Дуэйн?
— Итого пятеро, — подытожил Пустоброд. — Негусто.
— Чего же ты хочешь? — Гас развёл руками. — Город у нас небольшой, народу лишнего нет. Не могу же я тебе своих батраков отдать.
— А продать? — оживился Пустоброд. — Точнее, обменять? У Бо есть ферма, теперь она моя. Забирай. Расширяйся. Там трое работают. Хотя нет, двое. Третьего заберу к себе. Что скажешь?
— Ай, карамба… — Гас явно боролся с собой. — Что за ферма? Сколько чего? Надо бы посмотреть.
Пустоброд рассказал — и про воду, и про террасы, и про Дамбу не забыл упомянуть — мол, народ и оттуда пригнать можно, если что. Он и сам думал отправиться туда за рекрутами, но Мелисса… Чёрт бы побрал эту Мелиссу. Встречаться с рыжей не хотелось. Да и с другими тоже.
Гас выслушал. Крякнул. Потёр подбородок, хлопнул ладонью по столу.
— Умеешь ты убеждать. Ладно. Чёрт с тобой, мучачо. Дам ещё четверых. Но ферма моя.
— Твоя, твоя, — успокоил Пустоброд. — Вся твоя, кроме дома. Дом мой. И это не обсуждается. По рукам?
— По рукам.
Итого десятеро, если считать Рамона, а с Пустобродом так и вообще почти дюжина. Не много, но и не мало, особенно по меркам Пустоши. Конечно, против Койотов не попрёшь, но кто собирается воевать с Койотами? А сюда они вряд ли сунутся. Кому охота в такую глушь переться?
— Ещё нужны деньги, — сказал Пустоброд. — Людей надо кормить, где-то размещать. На первое время у меня есть — и консервы, и доллары. Но это на первое время.
Гас усмехнулся:
— Налоги, значит, хочешь ввести? Народ здесь к этому непривычный.
— Он ко многому непривычный, — отрезал Пустоброд. — Например, к тому, что когда ложишься спать — утром просыпаешься. Раньше вас худо-бедно Текате опекал. А теперь надо самим. Поэтому в месяц нужно… — Он прикинул. — Семьдесят серебром. Не меньше.
— Недёшево, — Гас покачал головой. — Совсем недёшево.
Он опять переглянулся с Ритой. Та одарила злорадной усмешкой: я же, мол, говорила.
— Не жадничай, — напирал Пустоброд. — Ферму ты задарма получил. Перспективы. Разве мало? И потом — ты ведь себе помогаешь. Три, четыре поселения, и везде — твои лавки, по твоим ценам, и никаких караванщиков. Если дельце выгорит, деньги отобьёшь за месяц. Да и не одному тебе платить, чем больше народу — тем меньше лично с тебя потребуется.
— Чем больше народу — тем больше армия, — проворчал Гас. — Только если с торговлей проблемы — обещай, что поможешь. Прикроешь.
Пустоброд торжественно положил правую руку на сердце. Зуб, мол, даю. Клянусь. Всем, что дорого.
— ОК, будут тебе деньги, — махнул рукой Гас. — Жить пока можете на ранчо, есть свободная хибара. Если пострелять — так тоже у меня, места хватит. Главное, батраков не поубивайте. С Дамбой твоей — съезжу сегодня-завтра, посмотрю. А ты — собирай людей, готовься. Времени терять зря не будем. Армия работать должна, разве нет? И сдаётся мне, есть у вас уже первое задание.
— Это какое же?
— Ты главный, я не спорю, — вкрадчиво начал Гас. — Но по-моему, попервой надо в Текате наведаться. Обозначить присутствие, дать понять, кто теперь в доме хозяин. А то вы пришли, Хорхе сковырнули и ушли. И что им там думать?
А ведь Монтойя дело говорит, да и у банды Хорхе, поди, в загашниках кое-что сыщется. Надо идти. Надо. Пока не пришли стервятники и всё не растащили. И тогда, выходит, сегодня. Пока они не очухались. Нечего ждать. Время уходит.
— Мне нужна лошадь и телега. — Пустоброд встал. — Надо кое-что привезти с Дамбы, забрать Рамона. А ты, — он посмотрел на Риту, — начни собирать людей. Я буду через пару часов. Все должны быть готовы.
До Текате добрались к вечеру. Одиннадцать человек: кто верхом, кто в телеге, кто пешком. Экипировка болтается, ремни наскоро подогнаны. Армия. Мать честная.
Но армия. Его — армия!
Рамон шёл рядом, молча. Он один из всех почти не задавал вопросов. Выслушал про Бо, перекрестился. Взял автомат, проверил магазин. Кивнул — я готов. Хороший солдат.
Винс то и дело спотыкался, гремел чем-то в рюкзаке. Он давно протрезвел, но руки с бодуна ещё подрагивали. Марко Агилар с братом Томасом шли впереди, метрах в пятидесяти — разведка для них — привычное дело. Двигались тихо, пригнувшись, переговаривались жестами. Охотники. Эти не подведут.
Лео не затыкался. Трещал без умолку: про бандитов, про оружие, про то, как однажды чуть не подстрелил койота, а потом в холмах видел мутантов, в которых никто не верит, но которые есть. Дуэйн молчал, жевал травинку, терпел. Потом не выдержал, отвесил Лео подзатыльник, чтобы замолчал. Лео заткнулся. Обиделся.
Остальные четверо, Гасовы батраки, шли понуро, как на похороны. Один, совсем пацанёнок, нёс автомат стволом вниз, как лопату. Пустоброд сделал мысленную зарубку: этого — к Рамону, пусть хотя бы научится держать правильно. Рамон, похоже, наше всё — и офицер, и инструктор. Если не считать Пустоброда, но у того физически сил не хватит.
На подходе к городу братья подали знак: чисто. Пустоброд остановил колонну, вскинул бинокль. Текате лежал внизу, в долине — тихий, пыльный, обычный. Где-то дымок, где-то побрёхивают собаки. Только над разбитой гостиницей кружат стервятники. Чёрные точки на рыжем закатном небе.
— Воняет, — протянул Лео и испуганно глянул на Дуэйна.
И вправду — пованивало. Ветер тянул снизу — тёплый, сладковатый, тошнотворный. Трупы лежали больше суток на жаре. Надо закопать. Или сжечь. Но сначала — обыскать.
— Слушай сюда, — негромко начал Пустоброд. — Входим двумя группами. Рамон, Агилары, я — первая. Идём к гостинице. Винс, Лео, Дуэйн — вторая. Ждёте на площади, прикрываете. Остальные — с телегой, у въезда. Никому не стрелять, пока я не скажу. Всем понятно?
Кивнули. Лео — слишком бодро. Дуэйн — едва заметно. Один из батраков сглотнул, побелел.
— Если кто побежит — не стреляйте. Это местные. Им мы не враги, ясно? Я спрашиваю — ясно?
— Ясно, — нестройно ответили голоса.
— Вперёд.
Спустились по склону. Вошли в город — медленно, озираясь. Текате был пуст. Не мёртв — именно пуст. Двери на замках, ставни закрыты. Не выходят. Наблюдают.
В гостинице ничего не изменилось. Стена в выбоинах, окна разбиты, дверной проём выворочен взрывом. Во дворе, у бассейна, лежали тела — раздувшиеся, облепленные мухами. Стервятники нехотя отступили, расселись по забору. Ждали.
После бойни сюда никто не приходил, даже оружие так и валялось у бассейна. Боятся. До чёртиков, до икоты. Неплохо их Хорхе запугал. Да и прийти ведь кто-то может, стребовать украденное.
Что, собственно, и случилось.
Лео блеванул. Отвернулся, упёрся руками в колени. Дуэйн стоял неподвижно, только желваки ходили. Добро пожаловать на войну.
Пустоброд первым вошёл внутрь: автомат наперевес, в левой руке фонарик. Коридор завален штукатуркой, гильзами, осколками стекла. На стене — разводы. Кровь, засохшая до корки.
Он помнил планировку: направо — общий зал, кухня. Налево — кладовая. Прямо — лестница наверх. На втором — номера. Там, в люксе, он оставил Бо. Туда он не пойдёт. Пока — не пойдёт.
— Рамон, бери кухню и кладовую. Томас — за ним. Марко — наверх, только осторожно. Я беру зал.
Разошлись. Тишина, только хрустит под ногами стекло.
В зале было чисто — если не считать перевёрнутых столов и дырок от осколков. За стойкой — бутылки, частью разбитые, частью целые. Под стойкой — железный ящик. Пустоброд выволок его, сбил замок прикладом. Внутри — деньги. Много: бумажные пачки, серебро, горсть золотых монет. Мексиканские песо, доллары, и что-то ещё, не разобрать. Потом пересчитает.
Из кладовой послышался свист Рамона. Пустоброд пошёл на звук. Рамон стоял посреди комнаты, обводя фонарём стеллажи. Консервы. Бутылки. Мешки с мукой и бобами. Ящики с патронами — россыпью, вперемешку с барахлом. И в углу, под брезентом — оружие. Карабины, дробовики, пара автоматов. Неплохо. Даже весьма.
Сверху спустился Марко. Доложил коротко: пять номеров, в трёх — тела. В четвёртом — пусто. В пятом…
В пятом был Бо. Точнее, то, что от него осталось.
— Его похороним, — сказал Пустоброд. — Здесь, в городе. Как положено.
Марко кивнул.
К ночи управились. Трупы бандитов стащили за город, облили чем нашли, подожгли. Столб жирного чёрного дыма поднимался в темнеющее небо. Местные потихоньку начали выглядывать — сначала поодиночке, потом смелее. Какая-то старуха принесла воды. Мужик с тачкой предложил помочь с телегой. Пацан лет тринадцати молча встал рядом с Дуэйном и смотрел, как горит костёр.
Бо похоронили отдельно, за гостиницей, под старым вязом. Рамон сколотил крест из досок, перекрестился, что-то зашептал. Пустоброд молча встал рядом. Молиться он не умел.
На площади, у фонтана с отбитым ангелом, Пустоброд собрал своих. Все были грязные, усталые, даже Лео больше не болтал. И в лицах — что-то изменилось в них. Не храбрость, нет. Причастность?
— Завтра начинаем, — сказал Пустоброд. — Знакомимся. Объясняем, кто мы и зачем. Понятно? А сейчас — привал и ужин. Рамон — организуй караул. Четыре смены, по двое. Марко, Томас — разведка, на рассвете. Лео…
— Да? — Лео вскинулся.
— Набери в колодце воды, вымой посуду. Сегодня ты старший по кухне. И ты, — он ткнул в прибившегося к Дуэйну пацанёнка. — Как звать? ¿Cómo te llamas?
— Мигель.
— Будешь мне помогать, Мигель.
Кто-то хмыкнул. Лео насупился, но промолчал. Правильно. Армия начинается с посуды. С дисциплины.
И со страха.
Они не друзья, они здесь — власть. Навести порядок, набрать рекрутов. Но это полдела. Как жить потом? Порядок нужно поддерживать. Назначить мэра или как это у них называется. Налоги — на армию, на новое, крохотное пока государство. Проглотят ли? Вряд ли. И значит, нужно действовать жёстко.
Он пальцем поманил к себе пацанёнка. Протянул сурово, по-командирски:
— Пойдёшь к своим, скажешь, чтобы завтра явились на стадион. С утра, как солнце встанет. Всё понял?
Пацанёнок кивнул, убежал. И на сегодня, пожалуй, хватит. Утро вечера мудренее.
Но мудренее не получилось.
Рано утром они пришли к стадиону. Не все — половину отряда он оставил охранять здание. Выяснилось, что не зря оставил. Потому что оставшийся без власти народ осмелел.
Их было несколько дюжин, под сотню, наверное. Худые, загорелые, настороженные. Женщины, мужики, старики. Подростки. Смотрят со страхом, но и с вызовом. Особенно молодняк.
Пустоброд прошёл в центр толпы — не спеша, демонстрируя оружие. Их обступили — плотнее, чем надо бы. Рамон махнул прикладом: назад, мол. Назад. Народ нехотя отступил.
Шепотки. Тихий гомон. Но молчат, первые не начинают. Слушают. Как в Потреро, только больше их в несколько раз.
Пустоброд огляделся. Набрал в лёгкие воздуха. Гаркнул, как учил отец:
— Меня зовут Эрик Кросс. Я убил Хорхе и его людей. Теперь Текате — свободен. Теперь он — под защитой Потреро.
Тишина. В задних рядах что-то обсуждали. Наконец толпу раздвинул мужик: невысокий, коренастый, с обожжённым лицом и руками.
— Меня зовут Энрике, — в тон ответил он. — Хорхе захватил наш город десять лет назад. Я помню, как мы жили до него: свободно. Мы хотим и дальше жить так же. Без хозяев.
Гул одобрения. Женский голос добавил:
— Деньги наши верните. И еду. Защитники.
Пустоброд опешил: такого он не ожидал. Местные казались покорными. Баранами.
— Мы наведём порядок… Проведём выборы…
Не то, совсем не то. Что он несёт? Толпа зашумела, кузнец тоже воодушевился.
— Мы сами проведём выборы. Сами наведём порядок. А вы уходите. Спасибо вам, gracias, но уходите.
Сквозь толпу протиснулся ещё один: толстый, обрюзгший, в сомбреро и модных сапогах с острыми носами.
— Вас Гас послал? — спросил он без обиняков. — Если из Потреро, то точно Гас. Он давно мечтал нас подмять. Только не выйдет. Верно, парни?
Двое-трое гаркнули: «Верно, Карлос!» Крепкие, сытые — не похожие на остальных. А вот другие молчали. Словно выжидали.
— Я — кантинеро, — важно продолжил Карлос. — Хозяин постоялого двора. Меня все знают. И я всех знаю. Хорхе был бандит, брал дань. И ещё всякое брал. Но он не лез в нашу жизнь. Не говорил, что делать. Вас прислало не Потреро, вас прислал Гас. Он хочет здесь командовать, всё скупить. Передайте ему, что это мы его купим. С потрохами!
Толпа всё же разволновалась, расшумелась. Приблизилась — нехорошо, опасно.
— Скажи мне, сеньор Эрик, — глазки Карлоса хищно заблестели, — сколько вам платит Гас? Я дам больше. Гораздо больше. Пусть Текате будет столицей, верно?
Деньги суёт… Он что, их наёмниками считает?!
И вот тут Пустоброд взбесился, по-настоящему. К чёрту политику. К чёрту Потреро. Свобода, вашу мать. Союз и справедливость!
Он вскинул ствол, щёлкнул предохранителем. Простучала короткая очередь, поверх голов просвистели пули.
Толпа охнула, отшатнулась. Карлос вспотел, Энрике вскинул к лицу руку, словно закрыться пытался. Снова стало тихо.
— Деньги мне суёшь? — прошипел Пустоброд. — Да если я скажу, ты и так всё отдашь. До копейки, до последнего вонючего цента! Мы не на рынке, Карлос. Не на базаре. Мы пришли отстраиваться. Не стой у нас на пути.
— А вы, — он перевёл взгляд на толпу, — зарубите себе на носу. Мы никуда не уйдём. Только начинаем. Здесь останется гарнизон. Потом из Потреро пришлют мэра. И шерифа. Будут налоги. Законы. Привыкайте.
— Мы не хотим, — пискнул кто-то.
Пустоброд скривился в ухмылке.
— Конечно, не хотите. Хотите, как раньше, жить на руинах старого. Только вот старое — оно не вечное. Дороги разрушатся, дома, мосты — тем более. И что потом? Не думали? Или сдохнете, или к одичалым подадитесь. Los Salvajes — слышали? Хотите такого для своих детей? Мы откроем школы. Больницы. Починим дороги. И однажды вернём старую жизнь — без картелей, одичалых и прочих bandidos. Разве оно того не стоит? А?
Ему, конечно, никто не ответил. Но и спорить не стали. Он сплюнул себе под ноги. Встретился глазами с бледным Карлосом.
— А ты — иди домой и хорошенько подумай. Не советую с нами ссориться. Советую с нами дружить.
Карлос икнул и затряс всеми подбородками сразу. Но Энрике не отступался. Упрямые они люди, кузнецы.
— Мы сами хотим выбирать мэра. И шерифа. Сами хотим собирать налоги. Ты говоришь про старую жизнь? В ней было так. Что здесь, в Мексике, что в Америке. У вас своя страна. У нас своя.
Пустоброд зло расхохотался, затряс головой. Смахнув слёзы, глянул на недоумевающего кузнеца.
— «Своя страна»? Ты это называешь своей страной? Ну иди, съезди в Мехико. В Халиско. Посмотрим, через сколько минут будешь болтаться на столбе со спущенной шкурой. И прежде, чем что-то скажешь — да, в Америке не лучше. Нет больше Америки. И Мексики нет. Будет что-то новое. Старое, но новое. Можешь считать это вторым Суперблоком. Мы ведь до Войны союзниками были.
Кузнец набычился. Протянул:
— Не были мы союзниками. Вы — хозяева, а мы служили. Всё скупили, все на вас батрачили. Старики рассказывали, как было. Мы хотим выборов.
— Выборов не будет, — осадил Пустоброд. — Потому что выберут Карлоса, а чего хочет Карлос и так ясно. Будет переходный период, пара лет, пока будете учиться жить вместе. Потом посмотрим. Я решу.
Он прищурился, задумался. В голову пришла интересная мысль.
— Но если хочешь, Энрике, могу назначить тебя шерифом. Будешь собирать налоги, следить за порядком. Рекрутов поставлять, у вас наверняка найдутся.
Идея нравилась всё больше и больше. Отличная идея, на самом-то деле.
— Если справишься, тогда и в мэры пойдёшь. Выборы, всё чин по чину. Кандидат от народа. Вы что, разве не согласны?
Вокруг опять загудели: нерешительно, но и беззлобно. Кто-то крикнул: «Правильно!» Кто-то пытался хлопать, на него пришикнули.
— Так что, Энрике? — подвёл черту Пустоброд. — Согласен, или как? Воду мутить каждый может. А ты попробуй пользу принести.
Рядом гаркнули:
— Соглашайся!
Энрике дёрнулся, закусил губу. Глянул упрямо:
— Я согласен.
— Вот и отлично. — Пустоброд похлопал его по плечу. — Сидеть будешь в гостинице, найдёшь людей, наведёте там порядок. И чтобы ничего не пропало: сделаем опись, я проверю. Ты же шериф? А это государственная собственность.
— Государственная? — вмешался, придя в себя, Карлос. — Какого такого государства?
И вот тут в Пустоброда словно молния ударила. И прошила всего: от макушки и прямо до пяток. Не говоря ни слова, он принялся протискиваться через толпу. Махнул нетерпеливо: чего стоите?
Так они и шли — от стадиона до гостиницы. Люди нерешительно тянулись следом. Кто-то приходил, кто-то уходил. Но прибывающих было больше. Весь город уже стоял на ушах.
Дошли до гостиницы. Пустоброд поманил пальцем Энрике, что-то сказал. Тот кивнул, подозвал каких-то парней. Ушёл с ними в подсобку.
Через пару минут они вынесли банку краски и кисть. Энрике стащил откуда-то доску, обтёр рукавом. Пустоброд присел на корточки, прикусил язык и стал выводить кистью — старательно, по-школьному. Буквы выходили кривые, краска подтекала. Но он не сдавался. Продолжал писать.
Карлос стоял поодаль, скрестив руки на груди. Молчал, но сомбреро надвинул на глаза — так, что лица было не разобрать.
Наконец Пустоброд выпрямился, отёр руки о штаны. Двое парней подсадили третьего, и тот приколотил доску над входом. Гвозди были ржавые и гнулись, пришлось постараться.
Толпа подалась вперёд, задрала головы. На доске значилось — криво, с потёком на последней букве:
ДЕПАРТАМЕНТ ШЕРИФА.
А чуть выше, прямо как на отцовских часах:
КОНТИНЕНТАЛЬНЫЕ ФЕДЕРАТИВНЫЕ ШТАТЫ.
Тишина. Кто-то присвистнул. Энрике смотрел на доску так, будто ему всучили гранату без чеки.
— Что за штаты? — спросил он тихо.
— Наши, — ответил Пустоброд. И сам удивился тому, как легко это прозвучало. — И ваши тоже. Добро пожаловать в Америку, ребята. И я считаю, это повод отпраздновать.
Ради такого дела раскупорили подвалы. Расставили столы: прямо на улице. Уставили их бутылками, дичью, консервными банками. Пустоброд не скупился, платил за всё щедро. Кнут и пряник.
Расчёт сработал, изголодавшиеся по нормальной жизни люди набросились на еду. Захмелели, раздобрели. Пустоброд почти не пил, больше знакомился. Энрике он уже знал, Мигеля тоже. Ещё познакомился с Сильвио, бывшим школьным учителем. Лупе, торговкой с местного рынка. Пепе, владельцем второй кантины, помельче. И Начо, Игнасио, местным механиком. Они быстро спелись с Винсом — и спились, несмотря на все замечания. Пустоброд сделал знак Рамону. Тот кивнул, подошёл, выдрал у Винса автомат несмотря на вялые протесты. Пусть пьёт, чёрт с ним. Сегодня большой праздник.
— Следи за Карлосом, сеньор, — улучив момент, сказал Пепе. — Он не простит. И своего не отдаст.
— А ты? — Пустоброд смерил его взглядом. — Отдашь?
Пепе подобострастно закивал:
— Я как Энрике, ссориться не хочу. А Карлос гнилой, они с Хорхе спелись, народ грабили. Ну как грабили: взаймы давали. Тебе сегодня песо, а ты завтра полтора. Теперь так не будет, вот он и бесится.
— А сам-то? Белый и пушистый?
— Вовсе нет, — помотал головой Пепе. — Но такого не делал. Спросите кого угодно, сеньор. Пепе чист.
— Чист… — проворчал Пустоброд. — Понял. Учту. Можешь идти.
Он не любил торгашей и не сильно им верил. Нельзя верить торгашам. Но и без торгашей ведь — тоже нельзя.
Наутро они ушли в Потреро, оставив в Текате Энрике и братьев Агилар. Надо было многое обсудить, особенно с Ритой. Рита — идеальный кандидат, присмотрит за местным. Заодно они с Гасом избавятся от занозы в духе Мелиссы.
Рация затрещала, когда до Потреро оставалось меньше часа. Старая, армейская, из запасов Бо — одну оставили Энрике, вторую Пустоброд нёс на поясе. Больше для порядка, чем по необходимости. Не думал он, что так быстро пригодится. Не гадал.
— Сеньор Кросс, на нас напали, — голос Энрике хрипел, прерываясь помехами. — Нам нужна помощь. Одного ранили.
Пустоброд встал, как вкопанный. Махнул остальным.
— Докладывай.
— Четверо. — Энрике говорил торопливо, захлёбываясь. — Зашли через заднюю дверь, полезли в кладовую. Томас услышал, окликнул. Марко ранен в плечо. Томас ответил, одного положил. Ещё одного взяли. Двое убежали.
— Кто?
Пауза. Треск. Потом — глухо:
— Местные, молодёжь. Тот, которого Томас застрелил… Это Мигель.
Вот дурак. Дурачок. Что же тебе пообещали? Что наплели?
— Держи пленного. Мы возвращаемся.
И уже Рамону:
— Бегом.
Они вернулись в Текате через полтора часа. Марко сидел у стены гостиницы. Левая рука на перевязи, рубашка бурая от крови. Во дворе, у бассейна, лежало накрытое тело. Из-под края одеяла торчали худые ноги в стоптанных сандалиях.
Дуэйн стоял рядом. Жевал погасшую сигарету. Когда Пустоброд подошёл — сказал, не глядя:
— Пацан ведь. Совсем пацан…
Пустоброд положил ему руку на плечо. Втянул носом, заиграл желваками.
Пацан.
Пленный сидел в подсобке, привязанный к стулу. Молодой, смуглый, с разбитой губой. При виде Пустоброда он задёргался.
— Как зовут?
— Серхио, сеньор.
— Что вы тут делали? Кто послал?
Парень замотал головой. Пустоброд присел на корточки. Заговорил — тихо, вкрадчиво, страшно:
— Из-за вас убили Мигеля. Ранили одного из моих людей. — Он достал кольт, вдавил ствол парню в коленку. — Говори. Калекой сделаю. Ну!
Парень вытаращил глаза, задышал: хрипло и часто.
— Дон Карлос, — выдавил он. — Сказал, ему нужны бумаги. Из сейфа, за стойкой. Сказал — если найдут, нам всем конец. Просил тихо: зайти, забрать, уйти. Он сначала мужиков звал, Педро и Сальвадора. Они отказались. Сказали — не полезем, у тех автоматы. Тогда Карлос пришёл к нам. Мигелю пообещал двадцать серебром. Нам — по тридцать. Мигель бедный. Очень бедный, сеньор. У него мать болеет. Он первый согласился.
— А стрельба? — процедил Пустоброд.
— Мы зашли через заднюю дверь. Искали сейф, Карлос сказал — за стойкой. У Хесуса был пистолет, Карлос дал. Сказал: только припугнуть, если что. Мы рылись в ящиках, тут этот, окликнул. Хесус дёрнулся, выронил. Мигель поднял. Он… он его первый раз в жизни держал, сеньор. Испугался и выстрелил. А дальше…
Парень всхлипнул. По чумазому лицу побежали дорожки слёз.
— Карлос сказал — тихо зайдём, тихо выйдем. Он обещал. Он обещал, сеньор.
Пустоброд скрипнул зубами. Встал, залепил парню здоровенную затрещину.
— Это тебе за Мигеля. За то, что не остановил.
Из разбитого носа потекла струйка крови. Парень шмыгнул. Всхлипнул. И, уже не сдерживаясь, зарыдал.
— Карлос, это всё Карлос. Discúlpe, сеньор. Простите. Простите.
Пустоброд поднялся. Прошёлся по подсобке.
Сутки. Гостиница стояла пустой почти сутки — после боя и до их прихода. Почему Карлос не полез сразу? Ответ простой: боялся. Боялся, что Пустоброд оставил кого-то внутри. Или всё заминировал. Или вернётся. Сидел у себя в кантине, выглядывал из-за занавески. Ждал. А когда пришли — обмер: чужие, с автоматами, хозяйничают. Всё, бумаги уплыли. И тогда — после праздника, после самогона, когда увидел, что все ушли и осталось трое — решился. Не от храбрости. От отчаяния. Трус, загнанный в угол, опаснее смелого. Смелый думает. Трус — нет.
Карлоса привели через полчаса. Он шёл сам, не упирался. Его лицо посерело, сомбреро съехало набок. При виде пленного он дёрнулся, но тут же взял себя в руки.
— Кто это? Я ничего не знаю.
Пустоброд не перебивал. Дал договорить. Потом вывел всех на стадион. Народ уже собирался — стрельбу слышали многие.
Суд был коротким. Пустоброд встал перед толпой, выложил как есть. Один убит, один ранен. Назвал имена. Пленные — двое, третьего поймали в холмах — стояли в ряд, понурые. Серхио трясся.
— По нашим законам, — сказал Пустоброд, — за нападение на представителей власти полагается расстрел.
Кто-то всхлипнул. Кто-то выругался. Карлос стоял в стороне, под охраной Дуэйна. Его губы дрожали.
Пустоброд выдержал паузу. Посмотрел на тело Мигеля, которое так и лежало во дворе. Потом на парней.
— Вас использовали. Вы это знаете, и я это знаю. Мигелю было тринадцать. Он этого не знал. Приговор: общественные работы. Полгода, под надзором шерифа. Деньги пойдут семье Мигеля. Сбежите — найду.
Парни закивали. Один заплакал. Какая-то женщина перекрестилась. Ещё одна, видимо, мать, охнула и принялась оседать — её поддержали, оттащили в тень.
Пустоброд повернулся к Карлосу.
— А с тобой — отдельно.
Он подошёл вплотную. Карлос попятился, упёрся спиной в Дуэйна. Тот не шелохнулся. Оттолкнул брезгливо от себя.
Пустоброд поднял над головой пачку листов. Мятых, засаленных, исписанных мелким почерком — из того самого сейфа за стойкой. Долговые расписки. Десятки. Имена, суммы, даты. Карлос Сальдивар брал у Хорхе песо под процент — и ссужал своим. Соседям, знакомым, друзьям. Сто, двести, триста процентов. И всегда оставался в выигрыше.
— Кто должен Карлосу? — спросил Пустоброд. — Поднимите руку.
Одна рука. Другая. Десяток. Полтолпы.
— Вот так, — сказал Пустоброд, — ваш дон Карлос кормился с бандитского стола. А потом он же послал детей выкрасть эти бумаги. Мигель поплатился за это жизнью. Ему было тринадцать лет.
Толпа повернулась к Карлосу. Молча. Это было хуже крика.
— Долги отменяю, — сказал Пустоброд. — Все, до единого. Бумаги сожжём здесь, при всех. Кто Карлосу должен — больше не должен. С сегодняшнего дня. Я сказал.
Он чиркнул спичкой. Положил пачку на камень. Бумага занялась неохотно, потом разгорелась. Люди смотрели молча. И, казалось, с облегчением.
— Из-за тебя погиб ребёнок. — Пустоброд буравил Карлоса взглядом. — Я мог бы тебя расстрелять. Имею право. Но ты не стоишь пули. Собирай вещи. Бери, что унесёшь, и уходи. Из Текате, из округа. Навсегда.
— Куда? — прохрипел Карлос.
— К одичалым. Картелям. К чёрту. Мне всё равно.
Карлос побледнел. Потом побагровел. Подался вперёд — Дуэйн придержал за шиворот. Прошипел:
— Ты пожалеешь, гринго. Есть люди посерьёзнее тебя. И они придут.
Он оглядел толпу, явно ища поддержки. Но толпа молчала, даже Энрике отвёл глаза. Лишь Пепе глянул на Пустоброда: «я же говорил». Говорил, подумал Пустоброд. Говорил…
Через сорок минут Карлос уходил по пыльной дороге на юг. Осёл, два тюка, сомбреро, сапоги… Он не обернулся. Вслед ему кто-то плюнул.
Мигеля похоронили рядом с Бо, под старым вязом. Рамон сколотил второй крест.
Поменьше.