Глава 17 — Форт-Сьерра
Флинт заговорил лишь миль через пять. Опасливо скосившись назад, где в стремительно надвигающихся сумерках ещё виднелся бледнеющий, тяжело оседающий гриб взрыва, он сказал:
— Я не понимаю.
За спиной, в фургоне, истерично всхлипнул Гэри. Он лежал, свернувшись калачиком и обхватив голову руками. Его трясло так же, как и Мартина, что уткнулся лицом в поджатые коленки и что-то бормотал. Они не плакали, просто дрожали как осиновый лист. Да что они. Пустоброд сам еле сдерживался.
Джимми сидел подле Мартина, прижимая к руке окровавленный бинт. Зацепило парня, и зацепило нехорошо. Пуля засела в плече. Стреляли «покойники» неплохо.
Позеленевший, осунувшийся Лоренсо что-то тихонько ему говорил. Про рану — её, мол, надо осмотреть. Но не сейчас. Слишком рано останавливаться.
Пустоброд молчал и на них даже не смотрел. Сжав зубы, он хлестал поводьями несчастных коней, стремясь побыстрее отдалиться от чёртовой Тихуаны. Стыд и злость обжигали душу. Он не понимал, как мог допустить. Не понимал — и корил себя со всё большим остервенением.
Флинт уже не говорил, почти шептал. Да и не с Пустобродом он разговаривал, а с самим собой.
— Почему картель молчит? Почему никто ничего не сделал?
Потому и не сделал, что неохота никому туда соваться. А удивляться в Пустоши разучились давно. И трепаться — тоже разучились. Ну, ходят по городу зомби. Ну, постреливают. Так не лезут же никуда, верно? Ещё и за городом присматривают. Поэтому пусть себе бродят, пока руки до них не дойдут. А не дойдут — то и не надо, картелю они не мешают, тем более что торговлю и без Тихуаны по морю наладили. Тут ведь ещё неизвестно, что лучше. Посуху, конечно, быстрее, зато опаснее, и без всяких тебе мертвяков. А по морю — плыви, не хочу, безо всякого эскорта. Только от берега чуть подальше отойди, чтобы лихие люди ракетой не шарахнули.
Но как ни крути, а командир он всё же хреновый. Сам с собой бы в разведку не пошёл. Осторожнее надо было, ежу ведь ясно. А он по-лёгкому захотел, чтобы не переться никуда. Идиот. Форменный. Прямо из учебника. Отец бы затрещину влепил. И правильно сделал!
— Этого не может быть…
Пустоброд молчал, крепился как мог, но сейчас и сам был на взводе. Достало. До печёнок. Прикрикнув на коней, он повернулся к Флинту перекошенным лицом.
— Не может быть? Не может, мать твою? То есть, по-твоему, нам всем привиделось? Я правильно тебя понимаю, рядовой?
Никаким «рядовым» Флинт, конечно, не был, но сейчас это не волновало. Хотелось выплеснуть гнев и страх. Хотелось хоть на ком-то сорваться.
— Ты бежал за мной следом. А за тобой — Роберто. Куда он делся? Как ты мог его упустить?
— Я не знаю… — Флинт втянул голову в плечи, отчего Пустоброд разошёлся ещё пуще.
— Не знаешь? Что ты вообще знаешь? Шериф, мать твою, «служить и защищать». Роберто твой друг, а ты бросил его на растерзание… Этим! И один чёрт знает, что бы с ним сделали, если бы не рвануло. И слава богу, что рвануло!
Он орал что-то ещё, брызгая слюной и утратив над собой контроль. Безобразная, конечно, сцена, негоже так. Но сделать ничего не мог. Хотя всё понимал.
— Армия, туда вас и сюда. Молокососы, сброд. Отребье! Ничего не можете и ничему не научитесь. Да проще одному в Форт-Сьерра пешком идти!
Флинт, правда, оказался не из робкого десятка. Ощерился, услышав про Роберто, засверкал глазами.
— А ты сам-то, полководец хренов? Улепётывал так, что пятки сверкали. Бросил его там, и всех бы бросил. Ты только у фургона и очухался!
— Что-о? — взревел Пустоброд. — Что ты сказал? Повтори!
Он схватился за револьвер, потянул. Флинт тоже в долгу не остался: в руке у него блеснул нож. Про лошадей уже никто не вспоминал — они шли своим ходом, благо трасса была прямой. Только ушами поводили, да тревожно всхрапывали.
— Положи, — тихо сказал Пустоброд. — Или убью.
— Сначала ты.
— Я здесь главный.
— Был, — закусил губу Флинт. — Пока к тигру в пасть не привёл. «Бабкины сказки». Доволен, чудила?
— Закрой пасть.
— Сам захлопнись. — Флинт поднял остриё выше, метя в горло. — Роберто на твоей совести. И Джимми тоже.
Хрипло дыша, Пустоброд взвёл курок. Направил ствол Флинту прямёхонько в лоб.
— Мои действия обсудим, когда вернёмся. А сейчас ты будешь подчиняться или ляжешь прямо здесь.
— Хватит, — вмешался из фургона Лоренсо. — Ну хватит же. Как дети, ей-богу!
Флинт, что ни говори, дураком не был. Трезво оценив шансы, он спрятал нож и перевёл взгляд на дорогу.
— Н-но!
Кони дёрнулись, прибавили ходу. Джимми закряхтел, сквозь бинты пробивалась струйка крови. Нет, так не дело. Надо командовать привал.
— Останавливаемся, — скомандовал Пустоброд. — Вон там, возле заправки.
«Заправка» — это, конечно, сказано сильно. За полвека не осталось ничего, кроме навеса, бетонной коробки, да одной-единственной, невесть как уцелевшей ржавой колонки. Остальные растащили, а эту почему-то бросили. Хотя удивляться не приходится. «Сразу после» так часто бывало, пока не стало доходить, что как раньше уже не будет. И что железная хреновина с болтающимся шлангом ничего не стоит, если не осталось толком ни бензина, ни бензовозов. И продать её можно разве что за еду. Хотя кто будет за такую рухлядь платить едой? За еду, особенно тогда, покупали другое. Оружие покупали, укрытие. Женщин. Женщина — товар ценный, от неё сплошная польза. Многого не требует, а детей может с десяток наплодить. Потом, правда, обвиснет, зубы повыпадают, ну так к тому времени можно новую, помоложе купить. А старую отправить работать: в поле, на уборку, или на кухню. Пока концы не отдаст, пока последний вздох не испустит. Жестоко? Ещё бы. Но сейчас как-то пообвыклись, и мужики и бабы. А вот как ломались старые нравы сразу после Трёх дней, отец порассказывать успел.
А ломались они страшно. Армия, полиция, даже пожарники — каждый теперь был сам за себя. Перестрелки, драки, делёжка всякого, ненужного на самом деле, барахла. Договариваться поначалу даже не пытались — каждый считал себя умнее и сильнее других. Каждый думал, что победит. А по итогу проиграли все.
Страна рушилась тогда на глазах. Белые против чёрных, христиане против мусульман и евреев. Мужчины против женщин. Все против всех. В эфире кто-то хвастался, как «наваляли синеволосым фрикам». Спустя пару дней рыдал и молил о помощи, когда пришли уже за ним. Кровь и насилие разодрали остатки Америки, как гнилую мешковину. А ведь могли бы спасти. Могли бы. Но Президент сидел в Бункере, а наверху ему уже никто не подчинялся.
На остатках Нью-Йорка национальная гвардия схлестнулась с полицией уже на четвёртый день. Делили склад Агентства по чрезвычайным ситуациям на Манхэттене — консервы, вода, генераторы. Начали с мата, закончили стрельбой. К вечеру половина квартала горела, трупы валялись прямо на Бродвее. А в местной больнице врачи объявили, что не станут лечить ни тех, ни других. Вышел главный хирург, встал на ступеньки и сказал: пока не прекратите — ни одного раненого не примем. Принцип. Клятва. Вы присягу, в конце концов, давали.
Его застрелили на тех же ступеньках. Медсестру, которая выбежала следом, изнасиловали. Остатки персонала заперлись внутри, их выкурили через два дня — не ради мести, ради морфия. Аптеку вынесли подчистую. Хирургию загадили. Кто из врачей уцелел — сняли халаты и ушли. Потому что лечить заставляли силой, но не простых людей, а всякое отребье, что, изменив присяге, рвало подыхающую Америку на части.
А потом люди начали умирать от всего подряд. От аппендицита, от заражения, от поноса. Без врачей, без антибиотиков, без чистой воды. Вот тогда и дошло: убили и прогнали тех, кто мог спасти. Но было поздно. И для Нью-Йорка, и для страны, и для мира в целом.
Отец рассказывал про это без эмоций, отстранённо, но подросший Эрик видел, как сжимались его кулаки. Каждый день, ещё в Бункере, он слушал по рации, как угасает и гибнет цивилизация. Как город за городом замолкает, не выходя больше на связь. Как последняя станция в Бостоне передала: «Здесь больше никого. Удачи». И выключилась.
А вообще развалилось всё быстро. Потому что одной силы мало, чтобы выживать в обезумевшем мире, где всё встало с ног на голову. Измениться нужно, приспособиться к новому. Иначе не выживешь. Иначе никак.
Народ и приспособился. Кто поумнее, основал поселения. Кто поглупее да кровожаднее, осел в Пустоши, промышляя набегами. Так сложилась новая жизнь, на руинах старой. А от того, что было, остались лишь такие вот разобранные заправки.
Всё это Пустоброд парням и выложил, когда остановились. Ну, не сразу, конечно: поставили Гэри сторожить, развели костёр — так, чтобы с трассы не видно. Лоренсо осматривал Джимми, а Пустоброд говорил и говорил, не затыкаясь.
— Мы не можем сломаться, как они, — закончил он. — Не имеем права. От нас сейчас всё зависит.
Флинт выслушал его молча, недоверчиво качая головой. Когда Пустоброд замолчал, спросил:
— Так ты, выходит, бункерный?
Пустоброд кивнул, заодно отдав должное Джеймсу, Мелиссе и Марии. Не растрепали, никому. А он был уверен, что разболтают.
— Да, я оттуда. — Пустоброд опустился на круглый, самолично подкаченный к костру валун. — Пацаном наверх забрали, я не знал ничего и не соображал. Мой приёмный отец — генерал Кросс, а Джеремайя, почитай, брат. Но я не Койот. Я сам по себе. А с Джеремайей у меня свои счёты. Как-то так, парни.
Гэри принёс пайки: солонину и хлеб. Сел напротив. Взъерошил волосы.
— Ты поэтому думаешь, что пройдёшь мимо автоматики?
— Не знаю, — честно ответил Пустоброд. — И врать не хочу. Скажу одно: туда пойду один. Никто из вас рисковать из-за меня не будет.
Дальше говорить не хотелось. Но надо. Командир должен уметь переступить через гордыню. Иначе дерьмо он, а не командир.
— Я виноват, парни. Потерял над собой контроль. Ответственность за Роберто лежит только на мне. Я должен был прикрывать вас. Я не прикрыл.
Флинт крякнул, согнулся и уставился в огонь. Лоренсо молчал. И тут вдруг подал голос Джимми:
— Хватит себя корить, генерал. Какой, к чёрту, контроль, когда на тебя мертвяки прут? Наложили кирпичей, вот и весь сказ. Все мы люди. Разве не так?
Он дёрнул рукой и поморщился.
— Тебе бы полежать, — участливо сказал Лоренсо. — Дай осмотрю.
— Да что там смотреть. Всё нормально.
— Я тебе дам — нормально, — вмешался Пустоброд. — Лоренсо, «пенку».
Видавший виды матрасик развернули у костра. Отряхнули пыль, уложили на него сопротивляющегося Джимми. Тот ругался, не хотел. Но Пустоброд прицыкнул:
— Тихо!
Сняв перепачканный бинт, он осматривал рану. Стягивается плохо, края набухли, покраснели. Воспалилась. Можно зашить, но пуля. Пуля… И тянуть нельзя, завтра может быть поздно. Хотя, может, оно и сегодня поздно. Чёртова Тихуана. Чёртовы мертвяки.
— Будем вытаскивать, — решил Пустоброд. — Нужен спирт и щипцы. Флинт, принеси из фургона. И не вздумай сказать, что забыл.
Флинт метнулся, притащил всё нужное. Подбросив в огонь дров, Пустоброд снова осмотрел входное отверстие. В бликах костра видно было хреновато. Хорошо, Лоренсо сообразил — поднёс поближе походную керосинку.
— Может, не надо?.. — пролепетал Джимми. — Может, так оставим?
Вместо ответа Пустоброд протянул ему бутылку:
— Глотни.
Джимми послушно отпил. Сморщился, заперхал, норовя схватиться за больную руку. Пустоброд сделал знак Лоренсо, тот прижал руку Джимми коленом к земле. Не хватало ещё грязь в рану занести.
Гэри не выдержал, тоже пришёл. Пустоброд не стал его ругать за оставленный пост, просто прогнал обратно.
— Врачи у нас есть? — спросил он без особой надежды. — Резать, пули вытаскивать? Лоренсо, может, ты?
Тот отстранился, замотал головой испуганно. Много чего умеет. Этого — не умеет.
Пустоброд потёр лоб. Выдохнул. Придётся ему, он единственный представляет — как. Ковыряться в живом человеке — та ещё радость. Но больше некому. А Джимми, как ни крути — его ответственность.
— Гэри, Флинт — держите его. Джимми — сейчас будет немножечко больно.
Он плеснул немного спирта в походную миску. Макнул, тщательно прополоскал щипцы. Потом протёр руки. Джимми с ужасом за этим наблюдал.
Пацан, ну пацан ведь. Блондинистый, голубоглазый, перепуганный. Сколько ему? Двадцать? А может, и двадцати нет, вся жизнь впереди. А если угробит его операцией доктор Пустоброд? Если не справится? Но он не стал дальше думать, отогнал поганую мыслишку. Больше на его совести трупов не будет. Нет, сэр. Не на его посту.
— Ты не умрёшь, — гипнотизируя парня взглядом, сказал он. — Слушай меня внимательно…
Он недоговорил. Вместо этого, воспользовавшись замешательством «пациента», быстро засунул щипцы в рану, пытаясь нащупать твёрдый, чуть сплюснутый цилиндрик.
Джимми заорал. Нет, даже не так — ЗАОРАЛ! Он бился, елозил, взметая груды пыли, и чуть не заехал по костру ботинком. Пустоброд зарычал, залепил ему левой рукой пощёчину:
— Успокойся. Остынь!
— Бо-ольно-о-о! А-а-а!
— Молчи, дурак. Молчи! — Вспотевший Пустоброд лихорадочно ковырял в ране. — Всю Пустошь перебудишь. Нам ещё рейдеров не хватало!
Его, если честно, мутило: нелегко вот так в чужом мясе шуровать. Тут нервы нужны стальные, как проволока. У него таких нет. Никогда не было. Отец заставлял, учил, показывал. И шину накладывать, и прижигать, и много чего ещё. Один раз заставил присутствовать при ампутации, когда бойцу размозжило ногу старой противопехоткой. Эрик тогда чуть в обморок не упал. А Джеремайя смотрел, не моргая, и ухмылялся.
Что-то хрустнуло, щипцы провалились глубже. Притихший было Джимми снова взвыл. Гэри, изловчившись, зажал ему рот морщинистой ладонью.
— Как там? — спросил Лоренсо.
— Почти… почти…
Он, наконец, нащупал. И, нащупав, потянул: очень осторожно, чтобы не разорвать и без того кровящую плоть.
— Есть!
Схватив не глядя бутылку, он плеснул спиртом прямо на рану. Джимми орал во всю глотку даже сквозь ладонь. Если поблизости кто-то ошивается…
— Флинт, доставай нож. Надо прижечь.
— Да вы чего? Чего? Чего-о-о!
Раскалённое лезвие впечаталось в раздёрганное, окровавленное плечо. Джимми завопил и попытался куснуть Гэри за палец.
Флинт отнял нож. Нахмурился. До конца не прижглось — кровь всё ещё сочилась.
— Ещё раз. Лучше, лучше прокаливай!
Пустоброд отобрал нож, сунул его в самые угли. Подождал, пока рукоять не разогреется, так что станет больно держать.
— Последний раз. Терпи, брат.
Шипение, тошнотный запах палёного и новый отчаянный вопль.
— Тихо, ти-хо. — Пустоброд похлопал Джимми по взмокшему лбу. — Справился. Герой.
Он вспомнил это из детства. Отец тоже так успокаивал, когда в Пустоши Эрика укусила змея.
— Тш-ш…
Мокрый насквозь Джимми с ужасом гонял воздух через нос. Пустоброд подозвал Гэри:
— Отпусти. Лоренсо, перевяжи ему руку.
Руку повесили на лоскут от рубахи. Джимми затих, только всхлипывал.
— В фургон, — распорядился Пустоброд. — И спать. Утром снимаемся. Рано утром.
Два раза повторять не пришлось, несчастный парень полез в фургон и вскоре захрапел. Гэри с Флинтом ещё не отошли, пришлось тоже угнать их спать. А Пустоброду от нервов уже не хотелось.
Он взял карабин, — на экспедицию всего пара, — и вышел на шоссе, сторожить. Защитить, конечно, никого не получится, но дозор — он не для того нужен. Увидеть врагов издалека. Рвануться к своим, сняться, уходить. Не с фургоном, какой, к чёрту, фургон. Его догонят даже пешком, разорвут и расстреляют. Только верхом. Хотя куда отсюда верхом — не поймёшь. На западе Тихуана, на севере — Штаты. Восточнее — холмы, переходящие в ту самую Сьерру-де-Хуарес. А на юге — территория картелей. Лучше сразу пулю в лоб. Или в Техас. В Техасе гуманнее.
Но засада, если честно, его не пугала. Тихуана пуста, и вокруг Тихуаны безлюдно. Нет людей, но нет и «солдат» картеля. Хоть что-то хорошее в этой насквозь дерьмовой ситуации.
Он поднял старенький походный бинокль, осмотрелся. Ему показалось, что кусты чуть в стороне от трассы шевелятся. Пустоброд сам не заметил, как вскинул карабин. Ладони взмокли, сердце гулко забухало.
Из кустов, чуть помедлив, вынырнула длинноухая пустынная лиса. Пошевелила носом, глянула глазками-бусинками. Пустоброд выматерился и запустил в неё камнем. Лиса дёрнула хвостом и исчезла.
Нервы. Ни к чёрту нервы. Так и мерещатся ползущие отовсюду мертвяки. Воображение уже дорисовывало светящиеся зелёным глаза и клыки. Но ни глаз, ни клыков там не было, только серебристая «проводка» по всему телу. Солдаты. Или были солдатами. С которыми накануне Войны кто-то сотворил несусветную дрянь.
Интересно, что сказал бы отец? Наверное, ничего хорошего. Но это который генерал, а настоящий, который папа? Он, наверное, поправил бы очки и сказал что-то умное, вроде «нанофиламенты». Где он это слышал, Пустоброд и сам не знал. Но живо представил, как старший научный сотрудник Патрик Морган бормочет что-то эдакое, потроша доставленного ему «зомби», как Пустоброд потрошил Джимми.
«А если это он? Он — с ними сделал?»
Пустоброд тряхнул головой. Отец не мог. Никогда и ни при каких обстоятельствах.
Сна не было ни в одном глазу. Устроившись возле заправки, Пустоброд внимательно озирал пустынное шоссе. Вспомнился Харбор, как прятались от Койотов в таком же вот придорожном магазинчике. Может, до Войны у них были одни и те же хозяева. Может. Кто его знает.
Часа в три утра пришёл Флинт. Уселся рядом:
— Вам бы поспать.
— Не хочется.
— Надо, сэр, — настойчиво повторил Флинт. — Хотя бы пару часов.
Пустоброд отмахнулся, встал, разминая затёкшие ноги. Ноги не гнулись. И он только сейчас понял, как устал.
— Следи за шоссе. В обе стороны. — Он всучил Флинту бинокль. — Тут хорошо всё просматривается, полнолуние, слава богу.
Он собирался уже уйти, когда Флинт его негромко окликнул.
— Сэр? Спасибо вам за Джимми. Не забуду.
Пустоброд повёл плечом. Пробурчал:
— Самому надо уметь.
Проспал он недолго, часа три. Его толкнули, он прохрипел что-то спросонья, отвернулся. Снилось хорошее, приятное даже. Что — он не помнил. Чей-то смех. Кажется, женский.
— Подъём, сеньор.
Лоренсо. Склонился, смотрит озабоченно. «Сеньоркает». После вчерашнего уважения у всех прибавилось. Знали бы ещё, чего ему это стоило.
Тронулись в путь, минуя разорённые пригороды. Изредка останавливаясь, отправляли в дозор Флинта с Гэри. Те не роптали, хотя могли бы: чего, мол, шоссе-то пустое. Уходили вперёд, возвращаясь с привычным ответом: никого.
До Аламо Бонито добрались к следующему вечеру. Миновали развязку (основная трасса сворачивала на север, в сторону Текате). Спустились к какой-то заброшенной ферме.
Вокруг, куда хватало глаз — ничего. Руины домишек, складов. Чуть поодаль, на огромном пустыре — ржавые в хлам металлические трейлеры. Что-то там хранилось до Войны. Может, перевалочный пункт. Или лагерь для бедняков. Кто его теперь разберёт. Да и какая, к чёрту, разница.
— Сворачиваем.
Запылили по бездорожью, по рыжеватому песку, мимо кактусов, расползающихся змей и сухой, прожаренной солнцем колючки. Вокруг — всё то же, пустота да хибары. Но старые, не обжитые. Разваленные.
Нет тут никого. И не было. Полвека, не полвека — но давно. Странно. Там же, вроде, где-то водохранилище. А возле воды обычно хоть кто-то, да живёт. Пустоброду это не понравилось. Обратился к проводнику, но Лоренсо только руками развёл. Давно тут не бывал. Маршрут помнит, а так не знает.
Взяв наизготовку карабины, двинулись дальше. И лишь подъехав поближе, поняли, куда делись все.
Дамбу размыло. Ну, или взорвало, тут уже понять трудно. Воды почти не осталось, едва-едва сочится через размытую, растрескавшуюся, шедшую когда-то вдоль плотины дорогу. И рядом — хибарки, из железных листов, из глины. Населённые, настоящие: жизнь едва, но теплится. Старики да старухи. Всего ничего и наберётся.
— Здорово, отец, — поприветствовал какого-то деда Пустоброд, прыгая с козел.
Тот оторвался от грядки с чахлыми кустиками. Приподнял сомбреро. Прошамкал что-то по-испански, боязливо косясь на карабины.
— Водички можно набрать? Нам бы галлонов тридцать. Фляги, бочонок — всё, что есть.
Старик моргнул. Пустоброд чертыхнулся. Мексика, не Америка. У них в ходу эти, как его…
— Cien litros, padre. Agua. Por favor.
Он сунул руку в карман, вытащил доллары. Немного их, всей Дамбой собирали. Пустоброд берёг, разбрасываться не собирался. Но купить в Пустоши воды — дело святое.
Отсчитав деньги, он глянул исподлобья и добавил ещё пару купюр. Старик, похоже, понял. Расслабился, махнул в сторону сочащегося из раскуроченной насыпи ручейка. Тот бежал не абы куда, для него был вырыт неглубокий канал, ведущий к огородам и дальше, по «улице», вдоль парочки совсем уж захудалых построек.
— Para buena gente, el agua no se niega.
«Хорошим людям в воде не отказывают». Вот и славно. Вот и договорились.
Флинт и Мартин принялись набирать. Мартин, вроде, отошёл, а то после Тихуаны валялся в фургоне с таким лицом, что смотреть было страшно. Пустоброд хотел его растормошить, по старой солдатской привычке. Но внутри что-то говорило: не надо. Сам оклемается. А дёрнешь — беда будет.
Мартин, видать, понял, что его пожалели, и вину заглаживал как мог. Схватил наполненный бочонок, завинтил на горловине ржавую пробку. Бочка не абы чья, сам Терри пожертвовал. Она у него лучшая из запасов. Так и сказал: без неё, мол, не возвращайтесь.
Докатив бочонок до фургона, Мартин попытался взгромоздить его на край. Закряхтел, заругался. Тут уж к нему подлетели Флинт с Гэри, даже Джимми вылез, пытаясь помочь. Пустоброд ухмыльнулся про себя. Заставь дурака богу молиться.
Наконец совместными усилиями бочонок подняли и укатили куда-то в угол. Туда же упрятали фляги и ещё одну бочку, поменьше. Не тридцать тут галлонов, конечно. Больше. Но в Пустоши воду всегда берут с запасом.
— Muchas gracias, padre.
Вокруг, тем временем, уже собралась пара человек.
Какая-то бабка притащила жареных игуан на палочке. Цена божеская, два доллара за пять штук. Пустоброд торговаться не стал, тем более что игуаны жирные, что твоя курица. Ещё одна бабка пыталась продать лимонад, но это уж Пустоброд покупать не стал.
— Держи, мать. Просто так.
Он сунул старухе четверть доллара. Не дамбинских, своих. Имеет право. Заработал.
Старуха прижала четвертак к груди. Улыбнулась, словно невесть чем её одарили. И вдруг затараторила, маша на холмы рукой.
— Что говорит? — уточнил у Лоренсо Пустоброд. — В холмах пройдём?
Тот закивал, что-то переспросил. Пустоброд, даром что хорошо понимал, тут не уследил — тараторили быстро. Дед тоже пару раз что-то вставлял. Но недовольно, словно не хотел, чтобы бабка продолжала.
— Там, говорит, можно пройти. Но… — Лоренсо замялся.
— Что? — напрягся Пустоброд. — Говори, не тяни резину!
— Там картель, — пояснил учитель. — В холмах, недалеко от Ранчо Вьехо, где трасса к Текате проходит. Говорит, надо осторожнее. База у них там. И, это… Дети их, в общем. Тут раньше много жило, потом картель пришёл, всех забрал. Только старики и остались, не нужны они никому. Просит помочь, сеньор. Ради бога просит.
Бабка с новой силой затараторила. Стиснула висящее на шее распятье, закатила глаза, заголосила. Не делано, по-настоящему. Со слезами. Что-то про сына, дочку и внуков.
— Дела… — Флинт мрачно сплюнул. — Что будем делать, командир?
— Через холмы идти, — так же мрачно ответил Пустоброд, осматривая заброшенные халупы и занесённые песком участки и участочки.
Когда-то канал вёл и к ним, но с тех пор его засыпали, отвели в сторону. Пустоброд тогда внимания не обратил. А надо было обратить.
— Что ей сказать, сеньор? — Лоренсо, вежливо поддакивая, продолжал выслушивать стенания бабки.
Бабки… Да не такая она и бабка, ей лет-то от силы пятьдесят. Просто выглядит плохо. Даже для Пустоши. Волосы седые, всклокоченные. Глаза опухшие, словно человек долго плакал. У старика тоже опухшие. И у той, что продала им игуан на палочке.
— Скажи, что посмотрим, — нехотя процедил Пустоброд. — Но ничего не обещаем. Особенно это скажи!
Похоже, стоянка отменяется. Не дадут поспать. Да и в глаза им смотреть теперь — как?
— Снимаемся! — скомандовал Пустоброд. — Время поджимает. Ночевать уже в холмах будем. Пошли, пошли!
Пряча глаза, он хлестнул коней. И только отдалившись, обернулся и увидел, что полоумная тётка истово, раз за разом, крестит и крестит фургон.
Первую милю шли молча. Миновали бывшее водохранилище, углубились в холмы, чуть южнее Валье-Сан-Педро. Никто не знал, как называется лежащий в руинах городишко, и Пустоброд не знал. Но знал Лоренсо.
— Я отсюда, сеньор, — вздохнул он. — Здесь родился. До Войны ещё.
И рассказал. Типичная, в общем, история. Захолустный мексиканский городок, мама учительница, отец — священник. Соседи вкалывали на Суперблок, стремясь свести концы с концами. Песо дешевел с каждым днём. Денег никому и ни на что не хватало.
Бомбы упали, когда Лоренсо было шесть. Не возле них, нет. Только по Тихуане прилетело, да ещё в районе Форт-Сьерры, но там был перелёт, и рвануло сильно восточнее. Тогда многие думали, что получится отсидеться. И в городке так думали. Надеялись.
А потом всё рухнуло. Картели врезали по Мехико, армия предала, правительство разбежалось. В городке ещё пытались жить по-старому, но отец сказал, что это путь в никуда.
— Бог нас наказал, сеньор. Оставил. И каждый за себя теперь. Такая вот кара.
Кара, не кара, а семью отец спас. Распродал пожитки, забрал их с матерью на север. Кое-как перебивались, шли, стиснув зубы. Отец хотел в Канаду, но не вышло. Заболел, как и многие. Может, радиация, а может, просто ужаса не вынес. Мать-то ещё раньше пропала, но там всё ясно: с ума человек сошёл. Проснулись однажды, а её нет — в Пустошь ушла. И остался Лоренсо один. В Дульсуре, куда отец их довёл. Хотел дальше идти, да видно, не судьба. Тогда многим была не судьба.
— Так и сказал: теперь ты уж сам, сынок.
Лоренсо тогда было восемь. Отца он ненавидел, проклинал: и за мать, и за то, что из дома увёл. Но похоронил. Как мог. Правда, долго потом ещё на могилу не приходил.
И, как Гуннар, не сдался. Не ныл. Работал, не покладая рук, на огородах, с ульями помогал, с караванами ездил. Учился, когда возможность выпадала. А выпадала редко. Какие уж после Трёх дней возможности…
О том, что стало с городом, он узнал сильно позже. Разрушили его, то ли рейдеры, то ли картели. Они тогда люто зверствовали, пока совсем грабить нечего стало. Хорошо, хоть через границу не лезли. То ли по старой памяти, то ли договорённость у них с Харбором имелась. Они и среди себя за власть грызлись, пока дон Леандро порядок не навёл и с другими донами не договорился. А север Мексики забросили. Одна Энсенада и осталась.
— Отца-то простил? — только и спросил Пустоброд.
Лоренсо кивнул:
— Конечно, сеньор. Останься мы там…
Он замолчал, но Пустоброд неумолимо закончил:
— Останься вы там, угнали бы вас в рабство. Как в Аламо Бонито, так?
Лоренсо вздохнул. Подумал. Сказал нерешительно:
— Надо им помочь, сеньор. Не знаю как, а надо.
Пустоброд не ответил, снова хлестнул поводьями. Он последнее время часто сидел на козлах. И спокойнее: дорогу видно, и вообще. Хоть какой-то, да контроль. Солнце почти опустилось за холмы, кругом легли длинные тени. Часа через два накроет темнота — а она-то ему как раз и нужна.
— Трасса — это, выходит, Третья, на север?
— Думаю, да, сеньор. Через холмы, к Текате.
Лоренсо достал из кармана аккуратно сложенную карту. Развернул, растянул на коленях.
— Тогда, если всё верно, они где-то рядом будут. Может, тут, — он ткнул ногтем. — Или вот здесь, в Ранчо Вьехо Кампестре. Скорее всего, здесь, сеньор. Равнина, места глухие, а до трассы рукой подать.
Пустоброд выслушал внимательно. Свистнул, подозвал гарцующего впереди Флинта.
— В разведку идёте, ты и Мартин. Вот здесь — старый кемпинг «Ранчо Вьехо», надо проверить и доложить. На рожон не лезть, двигаться осторожно. Если там картель, то сам понимаешь. И смотреть в оба, они где угодно быть могут. Так что не курить, не болтать, и скажи Мартину, чтобы если вздумает снова на губной гармошке наигрывать, я ему последние зубы повышибаю. Задача ясна?
— Да, сэр. — Флинт, разве что, не козырнул. — А вы?
— А мы остаёмся здесь и ждём доклада. Если не вернётесь — в три утра снимаемся и уходим без вас. Оставьте один карабин, остальное забирайте. И если вас всё же возьмут, приказываю молчать.
— Понял. Эй, Мартин. Погоди.
Бодрится парень, и Мартин тоже. А дело-то серьёзное. Нет, нельзя их одних.
— Отставить, — гаркнул Пустоброд. — С вами пойду. Лоренсо, за старшего. Гэри — ты с ним.
Он кинул ему свой карабин. Лоренсо сглотнул, посерел, но возражать не стал.
— Я не подведу, сеньор.
— Да уж не подведи.
Фургон отогнали в небольшую ложбинку, со всех сторон окружённую поросшими кустарником холмами. Безопасно настолько, насколько может быть в Пустоши. Но береженого, как говорится…
— Костёр разводить низкий, и камнями обложи, чтобы издалека не видно. Никуда не ходить, баб не водить, — проинструктировал Пустоброд. — Лошадей беречь, если койоты полезут — защищать. Камнями, горящими палками, чем угодно. Стрелять — только если совсем припрёт. Всё. Снимаемся. Часа через три будем.
Двинулись в путь, оставив раненого Джимми и Лоренсо посреди пустыни. Шли небыстро, по гребням холмов, поминутно осматриваясь. Пустоброд рассудил, что картель ночью заметить легко, им-то прятаться незачем. Костры, факелы — всё это хозяйство издалека заметно. Потому и не удивился, когда, проскакав шоссе, разглядел неподалёку блики света.
— Мартин, с лошадьми. Флинт, со мной.
Дальше шли пешком, потом ползли. Вскарабкались на гребень холма. Пустоброд прильнул к биноклю.
Долина открылась внизу, как на ладони.
Пара десятков вагончиков. Грузовые контейнеры, поставленные рядами, с вырезанными окошками, через одно затянутыми целлофаном. Между ними — навесы из брезента, под навесами — бочки, канистры, трубки, какие-то котлы. Лаборатория. И воняет даже досюда — кислым и аммиачным.
По периметру — прожекторы на столбах. Горят, лупят белым светом, и плевать им на экономию. Чуть в стороне тарахтят генераторы — не один, целых два. Живут широко. Могут себе позволить.
У крайнего контейнера — радиоточка с поднятой футов на пятнадцать антенной. Рядом — джип: военный, с целыми стёклами и новенькими шинами. Джип в Пустоши — это как яхта. Да и шины ремонтировать хоть и наловчились, стоит это удовольствие недёшево.
У вагончиков расположились двое охранников: автоматы, кобуры, хорошая обувь. Сытые, ряхи лоснятся. Один курит, другой разглядывает что-то в журнале с полуголой девахой на обложке. Не напрягаются, по сторонам особо не смотрят. А кого тут, правда, бояться, в горах?
А дальше, под навесами снуют другие. Худые, грязные, в лохмотьях. Таскают канистры, мешают что-то в котлах, сливают жидкость по шлангам. Молча. Ни разговоров, ни перекуров. У всех — цепи на щиколотках. Не длинные, ходить можно. Но не убежишь. Да и пуля — она ведь быстрее.
— Дети. Там дети, сэр.
— Вижу.
Пустоброд рассматривал в бинокль женщину, совсем ещё молодую. Несёт вёдра, пошатывается, то ли от голода, то ли от усталости. Рядом мальчишка лет десяти, хромой. Ковыляет, тащит какую-то железяку. Молчит.
Сын? Младший брат? Просто пацан?
Нет, всё же сын.
Он молча наблюдал, как женщина поставила вёдра и прижала мальчишку к себе. Один из охранников заметил, прикрикнул. Женщина испуганно оттолкнула пацана и потащила вёдра дальше.
— Сволочи. — Флинт врезал кулаком по песку. — Ублюдки, мать их. Что творят…
Он подполз совсем близко и горячо зашептал:
— Надо их снять, сэр. Всего двое. Людей освободим. Ну смотреть же страшно.
Пустоброд стиснул бинокль до боли в пальцах. Хотелось, ужасно хотелось отдать приказ. Снять охрану, спасти людей, ещё и оружием разжиться. Он боролся с собой — долго, секунд десять. Но ответил другое:
— Нет.
— Как «нет»? — опешил Флинт. — Их же двое всего, а там дети.
— А я говорю нет, — мертвецки-спокойно повторил Пустоброд.
Он отнял от лица бинокль и повернулся к Флинту. Тот играл желваками, но молчал.
— Во-первых, не факт, что их всего двое. Вон в тех вагончиках может сидеть ещё десяток. А во-вторых, если мы их убьём, картель этого не спустит. Они будут искать, придут в Аламо Бонито, найдут по клеймам своих рабов и в наказание сравняют деревню с землёй.
— Они сбегут, — не сдавался Флинт. — На север уйдут, в Дульсуру, мы подскажем.
— Никуда они не уйдут. Это рабы, а у рабов цепи в голове. Не меньше трети останется здесь, чисто из страха. Остальные вернутся домой, к родителям, а на север уйти решатся единицы. И то напутают, и придут, скорее всего, в Текате. А нас потом будут искать по всей Мексике. Уж Гас-то быстро сообразит, чьи это проделки. Поэтому нет. Нельзя. В Тихуану наобум лазаря я уже полез.
— Но, сэр…
— Отставить, солдат, — прошипел Пустоброд. — Мы возвращаемся, ясно?
Флинт раздул ноздри. Фыркнул носом так, что песок взметнулся. Но это был уже другой Флинт. Флинт, который понимал.
— Хорошо.
— Не понял?
— Так точно, сэр. — Флинт кивнул, сжал губы в ниточку. — Уходим. Возвращаемся. Вы здесь главный. Виноват.
Пустоброд положил ему руку на плечо. Сказал проникновенно, вспомнив слова отца:
— Генерал — это не тот, кто хорошо сражается, а тот, кто знает, когда сражаться не стоит. Пошли, Флинт. Нет у нас тут шансов.
Возвращались бегом, в спешке.
— Ну, что там? — встретил вопросом Мартин.
— Ничего хорошего.
Вскочили на лошадей, поскакали. Пустоброд молился, чтобы с фургоном всё было в порядке. К счастью, ничего не случилось.
— Коней покормил? — бросил он сонному Лоренсо. — Как Джимми?
И Джимми, и кони были в порядке.
Не говоря больше ни слова, Пустоброд, как мог, засыпал ногой кострище и коровьи лепёшки. Вскочил на козлы. Хлестнул коней:
— Н-но!
— Что случилось, сеньор? — только и спросил Лоренсо. — Вы не смогли им помочь?
— Никак, — мотнул головой Пустоброд. — Придётся огибать. Держим дистанцию, у них джип и радио, могут патрулировать. На трассе опаснее всего. Там вроде пусто, но можно напороться на их караван с юга. Остановок не делаем, идём всю ночь. Мы с Гэри на фургоне, ты с Джимми сменяешь Флинта с Мартином. Вопросы?
— Джимми ещё слаб.
— Ничего я не слаб, — возмутился Джимми. — Надо будет — поскачу. Вы, сэр, его не слушайте.
— То-то же.
Незадолго до трассы остановились, снова послав вперёд дозор. Чутьё не подвело: по шоссе как раз шёл грузовик. Старый, армейский, но на ходу. В Текате идёт, или лагерь снабжает. И значит, надо смотреть в оба.
Выждали пару минут на случай, если это автоколонна. Двинулись в путь, как только Флинт посигналил от дороги керосинкой.
Пустоброд остервенело стегал несчастных коней, выжимая из битюгов максимум скорости. Шоссе — хреново, и на нём, и возле него всё просматривается. Вперёд, родимые, вперёд. Не подведите.
Битюги всхрапывали, возмущались, но тянули. Миновали шоссе с издевательским (когда ползёшь как черепаха), невесть как сохранившимся знаком «90». Как назло, ни одного холма поблизости, всё как на ладони. Но сзади вроде тихо. Похоже, грузовик был один.
— Что там впереди? — бросил Пустоброд Лоренсо. — Вода, деревни? Что знаешь?
— Воды нет, — покачал головой Лоренсо. — По крайней мере, не слышал. Насчёт деревень сомневаюсь тоже. Нет тут никого, все давно ушли.
— Если крюк заложим, сколько идти?
— Миль сорок-пятьдесят, — прикинул учитель. — Далековато. Но, думаю, справимся.
— Нет у нас выбора. Придётся. — Пустоброд отчаянно вглядывался в темноту. — Надо будет, введём рационы. Но пока не требуется. Водички набрали хорошо.
Колёса скрипели, унося прочь от опасной трассы. Руки сами правили лошадьми. А в голове раз за разом проносилась измождённая женщина в цепях.
Дальше потянулись холмы и равнины. Шли медленно, козьими тропами, по которым когда-то ходили туристы. Было у них такое развлечение: по горам, значит, бродить и видами любоваться. Из всех причуд старого мира эту Пустоброд понимал меньше всего.
Флинт с Мартином уходили в дозор каждые полчаса. Не потому, что сильно надо, а просто чтобы побороть скуку и сонливость. У Пустоброда тоже слипались глаза, пришлось даже себя ущипнуть. Ходить по ночам не проблема, он однажды неделю толком не спал. Но одно дело идти, а другое — неспешно ехать, когда тебя укачивает, убаюкивает, а кругом тянется одно и то же и ужасно хочется прикорнуть.
Разорённые, давно заброшенные ранчо сменяли опустевшие городки и кемпинги. Финка Мартинес, Лас-Калабасас. Эль-Чапо. Про места эти он не слыхал, но про историю их догадывался. Потому как если видел одно, то, почитай, видел и все. И знал, что в них творилось и почему заброшены.
Возле Эль-Чапо сделали, наконец, привал. Пустоброд засыпал, да и Мартин с Гэри уже валились с коней. Лоренсо с Джимми взялись дежурить. А Пустоброд залез в фургон и вырубился.
Снилось ему не пойми, что. Так часто бывает, когда ложишься спать в разгар дня. Проснулся уже ближе к вечеру. Хлебнул воды: немного, экономно. Вылез наружу, где уже разбили стоянку. Спросил:
— Поворачиваем? На север?
— Поворачиваем. — Лоренсо махнул рукой. — Отсюда до Сьерры — миль двадцать. Послезавтра должны дойти.
Дошли действительно послезавтра, но уже к вечеру. Остановились в местечке с романтическим названием «Ла-Пондероса», с развалинами отеля и загаженным птицами и зверьём неглубоким бассейном. На дне валялись чьи-то кости: звериные, не человечьи. Дальше идти было нельзя, дальше начиналась ведущая к Форт-Сьерре дорога. На старой карте Лоренсо её не было. А может, её вообще на картах не было. Всё, что осталось — неплохо сохранившийся указатель. «SEDENA — Fort Sierra. Acceso restringido».
SEDENA, Secretaría de la Defensa Nacional. Министерство обороны. Давненько он в таких местах не бывал. И, если честно, особо по этому поводу не расстраивался. Но делать нечего, времени терять нельзя. Наскоро перекусив, отправились на разведку, благо, идти совсем недалеко.
Пустоброд лежал на гребне, привалившись локтями к камню и вглядываясь в бинокль так, словно от этого зависела его жизнь. Впереди вздымался горный хребет: голый, рыжий, в проплешинах сухого кустарника. А у его основания, врезанная в скалу, лежала база.
Снаружи это смотрелось как карьер — огромный, прямоугольный. Кто-то срезал склон, выкосил тысячи тонн камня и поставил на ровной площадке всё, что собирался держать на поверхности. Целый военный городок — казармы, ангары, мастерские, склады. Всё заброшено. Загажено. Раскурочено.
В торце, со стороны горы, база заканчивалась стеной. Ровной, с огроменными створками ворот и бетонным фартуком, вмурованным в камень. Футов пятьдесят в высоту, может больше. Сверху, на карнизе — что-то квадратное, мелкое. Камера? Турель? Не разобрать.
Чуть в стороне от ворот в скалу была врезана дверь помельче. Для людей, похоже — металлическая, явно толстенная. Возле неё — коробочка кодового замка. Интересно, он вообще работает?
Пустоброд медленно повёл биноклем дальше. Зрелище, мать его, удручало.
Сразу за поваленным внешним забором тянулось кладбище техники. Школьный автобус, наискось продырявленный очередями. Рядом — городской, потом пикап и пара старых грузовиков, один с цистерной. Все ржавые, бурые, прошитые смертоносной стёжкой. Внутри — кости. Тех, кто не успел выскочить.
Видно, сначала пёрлись наобум. Думали, проскочат. Потом поумнели.
От забора вглубь, к стене, вела дорога. Слева и справа от неё возвышались ангары: высокие, под бронетехнику. Маскировочный бетон, выгоревший на солнце. Ворота сорваны, выбиты. Взорваны. У парочки крыша провалилась внутрь, у других стены в чёрных потёках, словно горели. Кто-то даже балки повырывал. Техника, само собой, угнана.
За ангарами начинались казармы: двухэтажные коробки в ряд. Окна-глазницы, кровли провалены, двери тоже выбиты. Между корпусами — мостовая в сорняках. Ничего ценного там не осталось.
Дальше шли склады. Длинные, низкие, плоские. Большинство — целёхонькие, но тоже без ворот. Ворота валялись тут же, их срывали цепями, зацепив за грузовик. Внутри, — отсюда видно, — пусто. Вынесли всё, что можно.
Дальше, до стены, раскинулся внушительных размеров плац. Бетонная площадка, размером с половину футбольного поля. Когда-то ровная, а теперь покрытая трещинами и десятками выбоин от пуль. Дорога пересекала его, обрываясь у ворот. И вся она, вплоть до самой стены, была усеяна костями.
Растерзанными. Опалёнными. Простреленными. Где-то нога, где-то рёбра, где-то обугленный кусок черепа. La Vía de la Muerte, «Дорога смерти». Картель не церемонился. Картель умеет добиваться своего.
Возле дороги, на бетонных тумбах, расположились пулемётные точки. Бронекожухи, стволы, мутные глазницы камер — Пустоброд насчитал пару дюжин. Все отключены, точнее, выведены из строя. Кожухи пробиты, стволы свисают. Возле тумб — латунные холмики стреляных гильз. Потемневшие, заросшие сорняком. Тысячи, если не десятки тысяч.
Вокруг каждой из тумб горкой лежали кости. Много, очень много: на пулемёты гнали толпой. Прямо по свежим трупам — испуганных, кричащих, молящих о пощаде. Спортсменов и туристов, бизнесменов и домохозяек, не успевших понять, что старый мир сгинул, а в новом им отведена роль пушечного мяса. Их гнали, пока не замолчали турели. После Трёх дней жизнь человеческая не стоила ни гроша.
Пустоброд беззвучно выругался. Видал он всякое, но такое… Потом краем глаза заметил движение. Навёл резкость, всмотрелся.
Одна из турелей всё ещё поворачивалась. Медленно, плавно — на пару градусов вправо, потом на градус влево. Установка подёргивалась, искрила. Но работала. На совесть, мать её, сделана. И тоже кости вокруг валяются.
— Живая.
— Что? — Флинт лежал рядом, без бинокля.
— Турель. Живая ещё.
Флинт облизнул губы. А Пустоброд продолжил осмотр.
Ближе к врезанным в скалу воротам картина была другой. Бетон тёмный, весь в пятнах. Земля по бокам жёлто-бурая, в полосах потёков. Травы вообще нет. И камни — будто мукой посыпаны. Белёсые, изъеденные чем-то.
Газ. Скорее всего. Иприт, фосген, что-то ещё. У КФШ перед Войной этой дряни хватало. И на Форт-Сьерре явно не экономили.
И кости там лежали иначе. Целые, не размолотые пулями. Скрюченные. Кто упал на колени, кто свернулся калачиком. Один вдох — и готово. Откуда шёл газ, Пустоброд не понял. Может, в плац что-то встроено. Раз — и всё. Даже вдыхать не обязательно. Массовое поражение. Чтобы пули не тратить. Пули денег стоят.
У створок ворот, ведущих в скалу, замер расстрелянный, обгорелый каркас. Грузовик. Тяжёлый, бронированный. Кабины не осталось. Кузов раскурочен взрывом.
Адская машина. Схема простая, но рабочая. Кто-то набил грузовик взрывчаткой, накачал водилу наркотой и пустил на ворота, как неуправляемый снаряд. Но рвануло раньше, чем надо, а остатки докатились по инерции. И оплавлена так нехорошо. Знакомо оплавлена. Как в Харборе, на мосту.
И заметил он ещё одну странность. Возле самой стены полоса бетона оставалась чистой. Ни костей, ни мусора. А вот у двери валялись скелеты. Четверо, может пятеро. Лежат прямо у косяка, скрюченные, обугленные. Кости в дырках от пуль — в голову, в грудь, куда придётся. Дошли. Зачем-то развернулись. И тут их положили. В лицо. Не в спину.
Тех, что грудой у тумб, скосили на подходе, тут всё ясно. А этих — нет: пропустили будто, без единого выстрела. А потом в лицо на отходе срезали. Не за то, что пришли. А за то, что пришли впустую.
Выходит, до порога дойти можно. Один раз. Тараном, в лоб, как тот грузовик, — в труху разнесут. А пешим — дадут попытать счастья. Если, конечно, он всё правильно понял.
Очень большое «если».
Пустоброд опустил бинокль. Утёр пот. От увиденного его драл мороз. Но карты сданы. И скидывать поздно.
— Чисто. — Он не знал, что ещё говорить. — Похоже, чисто…
Он улыбнулся Флинту. Протянул ему бинокль.
— Ну что? Я пойду?
— Туда? — Флинт сглотнул.
— Туда, куда ж ещё. Иначе зачем мы сюда пёрлись?
Флинт смотрел на него, как на сумасшедшего.
— А вы не хотите… с ребятами…
— Попрощаться? — Пустоброд скинул плащ. — Нет уж. Долгие проводы — лишние слёзы. Дай-ка на нож.
Нащупав в подкладке карточку, он вспорол шов. «Аты-баты, шли солдаты. Аты-баты, в гору шли».
Уровень допуска — Сигма-4. Хватит ли? Сейчас проверим. Один чёрт пути назад нет.
Он встал. Накинул плащ. И решительно зашагал по склону.
— Сэр… Может, утром?
Пустоброд, не оборачиваясь, отмахнулся. Утром, вечером — не всё ли равно, когда подыхать? Дерьмовый план, отвратный. Но иначе — как поквитаться с Гасом?
А других идей всё равно нет. И с пустыми руками он на Дамбу не вернётся. Лучше здесь ляжет, ей-богу. Чем позволит Монтойе и Карлосу отобрать то последнее, что ему дорого.
Спустившись с насыпи, он пересёк шоссе. Зажав карточку в потной руке, шагнул за поваленный забор.
— Аты-баты, шли солдаты, аты-баты, в гору шли…
Он шёл и шептал это, как заведённый. Словно молитву повторял. Могущую спасти и защитить.
Турель засекла его моментально. Повернулась, защёлкала беспомощно, сопровождая идущую по дороге фигуру. Нечем стрелять, это уж ясно. Кончился боезапас. Лет тридцать уже тому.
На ум некстати пришли тихуанские мертвяки. А что, если и тут?.. В горле пересохло, спина вспотела. Сглотнув, Пустоброд двинулся дальше. Нечего себя кошмарить. Успеется.
Он дошёл до плаца, стараясь не наступать на кости. Пересёк его, вышел на последний отрезок пути, ведущего к воротам. А вот и форсунки: маленькие отверстия, вделанные в бетон под ногами. Но газа нет. Кончился он, вместе с пулями.
Вокруг загудело, асфальт по бокам квадратами уходил вниз. Наверх, на поверхность из шахт поднимались турели. Новые. Скрытые. Стволы пулемётов и тупые морды лазерных установок.
Последний рубеж. Ишь, как стволами рыскают. Но медлят, огонь не открывают. Понять пытаются, собаки, кто это смог дойти. А вдруг оператор? Или ещё кто поважнее? Поэтому пропустят, дадут возможность ввести код. Тех, кто скелетами валялись у двери, тоже пропустили. А потом расстреляли. Без шансов на помилование. Какие уж тут шансы…
И понятно теперь, чего картель сюда не полез. Сообразили, что лазерам патроны не нужны. Они, поди, на реактор запитаны. И стрелять могут долго. Пока рабы не кончатся.
На негнущихся ногах он подошёл к стене. Смахнул с цифрового замка толстенный слой пыли.
— Аты-баты, что купили?
Он вставил в щель карточку. Протолкнул с усилием, пока не загорелся бледный индикатор.
— Семь-четыре-ноль-один.
Дурацкая считалочка. Да и не считалочка вовсе. Отец повторял её урывками, торопясь, — пока бежали вереницей тёмных переходов. «Запомни, сынок. Это допуск, высший. Двери открывает, до которых им теперь не дотянуться».
Объяснить он толком не успел: впереди возник генерал со своими, и всё разом понеслось и закрутилось. А Эрик не поверил — хранил просто как память. И про считалочку долгие годы не вспоминал. Пока нужда не заставила.
Если код не сработает, его искромсает пулями или сожжёт, как искромсали и сожгли мчащийся к воротам грузовик. И ляжет он тут, как и остальные. Тоже поди шли, надеялись…
Нельзя так думать, нельзя. Всегда надо верить в лучшее. Готовясь, правда, при этом к худшему. Он выдохнул. Утёр со лба пот. Вбил четыре цифры и замер в ожидании. Всё. Теперь точно всё. Do or die: «Сделай или сдохни».
Ему показалось, что прошла вечность. Потом что-то пикнуло, бледная лампочка погасла, а вместо неё зажглась другая. Не красная, красной бы он уже не увидел. Зелёная зажглась. Зелёная, чёрт!
Сзади послышалось жужжание, турели одна за другой уходили обратно в асфальт. А та, что встретила его первой, поникла, словно отключилась.
Дверь утробно загудела. Ушла вглубь, потом в сторону, обнажая тёмный коридор, уходящий куда-то вперёд. В лицо дохнуло воздухом: затхлым, прохладным. Под потолком один за другим загорались белым плафоны.
— Флинт, — проорал Пустоброд. — Эй, Флинт. Зови ребят!
Он помахал рукой. Снова гаркнул поднявшейся на гребне холма фигуре. Заходящее солнце слепило глаза. Пустоброд прищурился.
— Получилось. Получилось!
Фигура тоже махнула рукой. Двинулась вниз. Но Пустоброд уже был в коридоре.
Детство. Вот что сразу вспомнилось. Вечно пропадающий в своей лаборатории папа. Рисунки на стенах, красный, в углу, холодильник с помятой дверцой. И небольшая их квартирка за номером 261, от которой, если повернуть направо, буквально два шага до такой же квартирки Эмили: весёлой, веснушчатой соседской девчонки, чем-то напоминавшей Мелиссу.
Он шагнул по металлическому полу. Втянул воздух. Зажмурился.
Дома. Он дома. Здесь он родился. Здесь должен был прожить и умереть.
Тогда он ненавидел Бункер. Плакал, спрашивал, можно ли наверх. А сейчас понял, что и любви там было много. Папа, глядящая с фотографий мама. Которую он никогда не видел, но которая была.
Была!
За спиной послышался лёгкий шорох. Пустоброд вскинулся, обернулся.
— Флинт?
Чужая рука обвила его горло. Сжала, взяла в замок. Пустоброд захрипел, попытался ударить. Не вышло.
И вдруг стало темно.