Глава 19 — Каин и Авель
Интересное это состояние — когда всё рушится, словно карточный домик, а ты стоишь, слушаешь, и ничего, ну совсем ничего не можешь поделать.
Так он и стоял. А Мелисса, всхлипывая, рассказывала. Рассказывала — и успокаивалась. Словно он сделать что-то мог, словно мог защитить. От парового, мать его, катка.
Джеремайя заявился в Штаты на третий день после отхода экспедиции. Дамба не сразу поняла, потому что их не тронули. Только съехавшие на обочину караванщики с ужасом наблюдали, как несутся по Девяносто четвёртой на восток потрёпанные, но полные бойцов джипы и грузовики.
А затем рвануло. И запылало, сразу везде. Потреро, Текате, Дирхорн. Всех, правда, не убивали: только тех, кто пытался сопротивляться, но их — жестоко. Начал Джеремайя с того, что разобрал на запчасти армию Штатов. А потом «разобрал» и Дульсуру с окрестностями.
— Беа? Что с ней? — дёрнулся, вскрикнул Лоренсо.
Но Мелисса успокоила: Беа вырвалась, успела бежать «козьими тропами». Она и несколько остальных сопротивляться не пытались, потому что Койотов знали хорошо. Тех, кто знал похуже, прикончили на месте. И развешали: прямо вдоль шоссе, на импровизированных столбах из балок и ржавых дорожных знаков.
— Почему не тронули вас?
Он знал ответ. Догадывался. И всё равно надеялся. На что? Наверное, на чудо.
Но чуда не произошло.
— Он сказал, что убьёт нас, когда ты вернёшься. Сказал, чтобы мы ждали. И молились.
Молились… «Разве я сторож брату моему?»
Пустоброд взъерошил волосы, стиснул до боли виски. Опустился тяжело на ящик. И замолчал.
Надо что-то сказать. Приободрить людей. А что тут скажешь?
Он похлопал по крышке ящика. Автоматы, кажется? Так и есть, автоматы. Только на те у Джеремайи свои найдутся. Такие же, заводские, в смазочке. Один чёрт знает, где он их берёт. Но это сейчас разве что-то меняет?
Смешно… И глупо. Надеялся теми стволами Штаты забороть, чтобы потом нарваться на калибр покрупней. На танк нарваться, на грёбаный авианосец. Которому те стволы — жалкие пукалки, не больше.
— Эрик… — Мелисса всхлипнула. — Что нам делать? Скажи?
Раньше бы он съязвил, что вот, мол — вылетела вся дурь, с советом и прочим. Один решает, как и положено. Вожак. Лидер!
Только это было раньше, не сейчас. А сейчас он промолчал. Не до смеха было и не до издёвок.
— Он знает, что я вернулся. — Пустоброд указал на восточный склон, где тоже что-то догорало. — И времени много не дал. Так?
Мелисса молча закусила губу. Смахнула слезу. Но сдержалась.
Пустоброд хлопнул себя по коленям. Поднялся, одёрнул рубаху, подтянул зачем-то ремень.
— Я пойду.
— Куда?
— Ты совсем глупая? — Он не кричал, просто спрашивал. — К нему, куда же ещё. Джеремайе нужен я, не Дамба. Точнее, Дамба тоже нужна, но целёхонькая.
— Он же тебя убьёт…
— Убьёт, — согласился Пустоброд. — И бошку на копьё насадит, и у шоссе то копьё поставит. Но это сейчас не важно. Потому что меня он прикончит в любом случае.
Он подошёл к коню. Вскочил. Погладил животину по гриве.
— Устал, я знаю. Но надо ещё немного. Понимаешь? Надо.
Коня жалко, убьют ведь тоже. Хотя, может, и не убьют. Конь — он не человек ведь, зачем в расход пускать. Особенно такого.
— Эрик…
— Молчи. Пожалуйста, — процедил он. — И слушай. Есть два варианта: плохой и совсем хреновый. В первом случае я не вернусь, но Джеремайя даст вам время, чтобы уйти. Во втором — мы не договоримся, он убьёт меня, а после явится за вами. Времени у вас мало. В обрез, я бы сказал. Поэтому пакуйте манатки, — так, чтобы с фермы Бо не видели, — а ночью валите куда подальше. По шоссе не вздумайте, это сейчас как тигру в пасть. Рассеивайтесь как можно шире, тогда всех не возьмут. На север, к Бэй-Сити, оттуда — в Канаду или на восток. Затеряйтесь, растворитесь, исчезните, не оседайте все скопом в одном месте. Забудьте про Дамбу и про Хоуп. Нет их больше и не было никогда.
— Но как же…
— Слушай, что говорю! — прикрикнул он. — Если вы заявитесь куда-то со своими идеями, слух разлетится, как степной пожар. Джеремайя не дурак и дважды два сложит быстро. И придёт. Даже если сначала отпустит. Мстительный он, понимаешь? Меня убьёт, а про вас всё равно не забудет. Особенно про тебя. Он ведь с тобой говорил, так?
— Со мной, — кивнула сквозь слёзы Мелисса. — А что?
— А то, что в его глазах ты — моя женщина. И он захочет тебя, понимаешь? Как вещь, как игрушку, которые у меня отбирал. А игрушка ты красивая, привлекательная игрушка. Поэтому с тобой он натешится вдоволь, прежде чем сломать и выкинуть. А я не хочу, чтобы это случилось. Поэтому будь добра, выполни мою последнюю просьбу. И отведи Лоренсо к Беа. А с оружием делайте, что хотите.
На словах про «красивую» Мелисса вздрогнула, но он не стал дожидаться ответа: пришпорил коня и поскакал. Долгие проводы — лишние слёзы. А слёз уже и так пролиты реки.
Пустошь… Будь ты проклята, Пустошь. За жестокость твою, за глупость, за месть. Всем, и правым, и виноватым, без разбора. Не они ведь тебя сожгли. Не они, сидя в бункерах, отдавали приказы пусковым. Другие это сделали. Другие сотворили. Но расплачиваться, как всегда, не им. Ему — расплачиваться. Мелиссе. И Дамбе.
Потреро. Там всё началось, там же всё и закончится. Сколько верёвочке ни виться, а всё одно — не жить Авелю. Знать бы тогда, что всё так обернётся. Да кому же дано? Вот и ему нет.
Поэтому он не спешил, не гнал уставшего коня. Успеется. Доедется. Дорога, чтоб она сдохла, в один конец…
На подъезде к городку ему несколько раз встречались Койоты. Кто-то узнавал его, другие нет. Тем, кто не узнавал, назывался. Его пропускали. Сразу и молча.
Потреро, надо сказать, уцелел. Почти и не сожгли его, не тронули. Только Койоты с автоматами на каждом углу. Когда он подъезжал, один из них загородил дорогу.
— Эрик Кросс, к Джеремайе. Меня ждут.
— Пошли.
Койот взял коня под уздцы. Повёл. Пустоброд на него не смотрел, не интересно. Вперёд смотрел. На приближающийся, некогда Ритин, салун.
Футах в двадцати от него на пыльной дороге был воткнут столб, на нём — обгорелое, без рук и без ног тело. Пустоброд показал на него:
— Рамон? Монтойя?
— Слезай.
Он слез. Койот — молодой, смуглый парень, быстро и тщательно его обыскал. Выудил из кобуры кольт, достал нож. Заставил снять ботинки — проверил, что и там ничего не спрятано.
— Плащ отдай и заходи.
— Плащ-то зачем?
Хотя понятно — зачем. Мало ли что в том плаще спрятать можно. Толстый он, весь не общупаешь. Карточку же не нашли. А если там не только она?
Впрочем, нет там ничего. И карточки нет. Исчезла она после Форт-Сьерры, забрали. Последнюю, об отце, память.
Он отдал плащ, получив взамен тычок между лопаток:
— Что встал? Пош-шёл.
И тут, на мгновение, стало жутко. По-настоящему. Смерть — вот она, рядом. Но Пустоброд это чувство подавил, виду не подал. Откинул мешковину, шагнул внутрь, словно в ад. Осмотрелся.
Стол. Ритин. Круглый, большой. Не из салуна, из офиса, со второго этажа. Заставлен пустыми кружками, бутылками, завален бумажками. Прямо посреди воткнут здоровенный зазубренный нож — пошлятина, для устрашения.
За столом сидел Джеремайя. Рядом — пара помощников: седых, явно опытных мужиков. Одного из них Пустоброд узнал ещё по тем, прежним Койотам. Рональд? Или Дональд? Кажется, Дональд. А второй не знаком. Видать, позже «призвался».
А рядом сидел ещё один. И этот — не Койот, нет. Сразу видно.
Старик — но из тех, что стареют красиво. Лет шестьдесят, может, больше. Сухощавый, прямой, ни грамма лишнего. Волосы гладко зачёсаны назад, отливают серебром. Лицо смуглое, обветренное, с резким прямым носом. Породистое лицо. Словно из той, довоенной жизни.
Белая льняная рубашка — чистая, отглаженная. В Пустоши такая редкость, в Пустоши такие не носят. На запястье — часы, кажется, дорогие. Впрочем, сейчас любые часы дорогие. Но эти, похоже, особенно.
Он не поздоровался. Не шевельнулся. Только глянул — спокойно, с лёгкой непроницаемой улыбкой. Оценивающе глянул. Нехорошо. Как на добычу. Но тут вступил Джеремайя:
— Здравствуй, братик.
И сразу — фирменная лыба в пол-лица. И глазки: стеклянные, словно сквозь тебя смотрят. На понт берёт, пугает. Хотя и правда страшно. А шрамов-то на морде прибавилось. На щеке рубец, бровь рассечена. Кто это его так?
— Садись.
Пустоброд подошёл. Отодвинул стул. Сел.
— Надо поговорить.
— Вот так сразу? — Джеремайя укоризненно покачал головой. — Сколько мы не виделись, брат? И даже со мной не выпьешь?
Он сделал знак. Один из помощников, — не Дональд, второй, — вскочил было, но Пустоброд сделал ему знак сесть.
— Я не буду с тобой пить. Я пришёл говорить по делу.
— Ну, говори. — Джеремайя скрестил на груди руки. — Я слушаю. Хотя погоди. Я знаю. Собрался собой пожертвовать ради девки? Благородный старший брат, спаситель человечества. Надеешься, что взамен от неё кой-чего перепадёт?
Он гулко, злобно расхохотался, не сводя с Пустоброда глаз. Ублюдок. Больной ублюдок. Но хитрый.
— Она не моя, — сдержанно ответил Пустоброд. — Она сама по себе. Хочешь забирать — забирай, мне всё равно. А Дамбу отпусти или оставь на работы. Тебе ведь нужна вода, верно?
— Как сказать. — Джеремайя пожал плечами. — Может, нужна, а может, и нет. Мы вот тут с доном Кинтеро как раз обсуждаем планы на будущее.
Пустоброд замер. Дон Кинтеро, хозяин Карлоса. Только сейчас он разглядел в темноте, в дальнем углу, подобострастно изогнувшуюся фигуру. Карлос Сальдивар, собственной персоной. Выжил, собака. Холуи всегда выживают.
— Наркоту теперь контролируешь ты?
— Товар, — мягко поправил дон Кинтеро. — Всего лишь товар, сеньор.
Голос бархатистый, приятный. И весь он какой-то приятный, к себе располагающий. На священника похож или учителя. Правда, совсем небедного.
— Не хочу мешать семейному воссоединению. — Он поднялся и кивнул Джеремайе. — Загляну попозже. Всего доброго, сеньор.
Он вышел, Карлос бросился следом. Подумав, Джеремайя сделал знак Койотам, чтобы тоже ушли.
— Теперь ты видишь, как всё серьёзно.
— Да уж вижу, — хмыкнул Пустоброд. — Что, в Техасе огрёб, решил западнее податься? Только тут тебя тоже прожуют и выплюнут. Зря радуешься, брат. С картелями дело иметь для здоровья вредно.
Он уже не боялся. Злился просто. Злился и хотел, чтобы всё закончилось. Кошки-мышки он с детства не любил. Особенно когда играешь за мышку.
Но был тут и расчёт. Уязвить, обозлить, обрушить весь гнев на себя любимого. Дать отыграться за былые обиды, а людям — время уйти. Потому что если Дамба братцу не нужна, то Дамбу спасти может только чудо. А имея поток денег от наркотиков, Джеремайя себе десять дамб выстроит. И, выстроив, пойдёт на восток, и на север, и на юг. Тут ещё неизвестно, кто кого прожуёт.
Но вопреки ожиданиям, Джеремайя не разозлился. Не вскочил, не затопал ногами. И на пытки тащить тоже не приказал. Только усмехнулся. Прищурился. И помахал перед носом пальцем — шалишь, мол.
— В одном ты прав — в Техасе всё пошло не так. Мы потеряли Эйрфилд, едва не лишились Переправы. Но всё, что ни делается, делается к лучшему. Я, как видишь, нашёл себе хорошее местечко и намерен здесь надолго обосноваться.
Эйрфилд, значит, потерял. Свой дом, свою крепость в бывшем аэропорту Юмы. Ничего так их взгрели. Качественно. Обломали братцу рога. Да не доломали.
— Чего ты хочешь? — глухо спросил Пустоброд. — Зачем позвал? Хочешь убить — убивай, только голову не морочь. Я устал с дороги.
— С доро-оги, — протянул Джеремайя. — С дороги…
Он встал и опёрся на стол ладонями. Стол заскрипел и накренился: Джеремайя всегда был немаленьким.
— Думаешь, я не знаю, что ты привёз со своей дороги? Думаешь, мне не доложили про ящички со стволами? Не прячь глазки, братик, и не юли — не люблю. Откуда ты их взял, а? Признавайся.
— Из Форт-Сьерры. У меня была карточка и код доступа. Я прошёл.
— Врёшь! — рявкнул Джеремайя. — Опять врёшь, снова! Кто тебе дал стволы? Кто пропустил в гору?
Он сграбастал Пустоброда за грудки и потянул на себя, прямо через стол. Бутылки и стаканы со звоном посыпались на пол. Внутрь заглянул встревоженный Койот, но Джеремайя посмотрел на него так, что парень тут же испарился.
— Кто. Дал. Тебе. Стволы?
Он влепил Пустоброду звонкую затрещину. Встряхнул, приблизил разъярённое лицо.
— Я убью тебя, твою бабу и сожгу к хренам всё, что тебе дорого. Отвечай мне. Быстро. Отвечай!
— Я не знаю. — Подавившись кровью, Пустоброд закашлялся. — Не знаю. Я прошёл Дорогу смерти, открыл дверь, а дальше нас оглушили. Очухались в Сан-Диего, пошли «огородами», подальше от взрывов и стрельбы. А стволы кто-то подкинул. Вот и всё. Я клянусь.
— И ничего при вас не было? Кроме оружия?
— Ничего. — Про Библию, карту и рацию Пустоброд решил не упоминать.
Джеремайя ещё с минуту буравил его взглядом, потом, кивнув, ослабил хватку.
— Ладно. Ладно, братик. Допустим, я тебе верю. Но это ничего не меняет.
Пустоброд плюхнулся на стул. Утёр разбитую губу, поморщился.
— Оставь Дамбу в покое, — прохрипел он. — Забери стволы, убей меня, только не трогай людей. Я их знать не знаю, я Штаты строил. А их ты и так у меня отнял.
— Ну да, строил. — Подойдя к стойке, Джеремайя схватил бутылку чего-то крепкого. — Монтойя мне поведал про твою американскую мечту. Гнида из гнид твой Гас, вот что. Пищал, пощады просил, пока его поджаривали. Ума не приложу, как ты его не разглядел.
Он отхлебнул из горлышка. Передёрнулся, сплюнул прямо на пол.
— Теперь послушай ты, братик. Не будет тебе благородной смерти, и людей твоих я не отпущу. Один из нас останется. Один. — Он подался вперёд. — «И восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его». Помнишь, как там дальше?
Пустоброд едва сдержался, чтобы не вздрогнуть. «Разве я сторож брату своему?»
— Если смерти мне не будет, тогда что? Отпускаешь?
— Отпускаю. Но не насовсем, — покачал головой Джеремайя. — Ты вернёшься на Дамбу. Скажешь всем, чтобы никто не пытался оттуда сбежать. Выхода у вас нет. Выход у вас один — через меня.
Он растянул губы в улыбке.
— Убьёшь меня — будешь жить. Койоты, картель — всё твоё, я распоряжусь. Ну, а не убьёшь — тогда убью я. А будешь тянуть время — приду сам. Через неделю. Твои стволы оставляю тебе. Как видишь, всё по-честному.
— Какой же «по-честному», когда у тебя кругом шпионы? Хочешь, чтобы я прямо в твою засаду угодил? И прикончить меня на глазах у всех?
— Не кругом, а один, — спокойно ответил Джеремайя. — Дружок твой, капитан Джеймс. Он сам ко мне пришёл, чтобы семью спасти. Зачем же отказывать человеку?
Пустоброд задохнулся от ненависти. Ах, ты, сволочь. Так, значит…
И всё же он не понимал. Хоть убей, не понимал.
— Зачем ты всё это затеял? Почему просто меня не прикончить?
— Потому что пора заканчивать, — бросил Джеремайя. — Надоело быть обиженным папочкиным сынком. А убью я тебя в честном бою. Не из засады, не числом — так всякий трус сможет. Кто за чужие спины прячется — тот пустое место. А кто один на один выходит и берёт верх — тому и царство. Так положено. Так зачтётся. Понял?
«Честный бой», «трус». Словно не он говорит. А в глазах — страх. И ненависть. И жажда дикая, будто и правда всю Пустошь заполучить возжелал.
— У тебя больше людей. Больше оружия. Как ты хочешь, чтобы я с тобой сражался?
— Оружие — поровну. Место выберешь сам. Людей сколько у тебя — столько и у меня. — Джеремайя криво ухмыльнулся. — Всё по чести, братик. Слово Койота.
Пустоброд не узнавал его. Что за, к лешему, дуэль по правилам? Бойскауты давно перевелись, а старый Джеремайя прикончил бы его ещё на Дамбе. И Мелиссу, и всех, не моргнув. А этот сидит, талдычит про честный бой, про отца, про Писание — и не поймёшь, то ли верит, то ли нет.
— Останется только один?
— Выходит, что так.
— Мне надо подумать.
— Думай хоть неделю. — Джеремайя откинулся на спинку. — Всему своё время. Время разрушать — и время строить. Время убивать — и время врачевать. Так ведь сказано?
Пустоброд промолчал. С каких это пор Джеремайя цитирует Писание наизусть? Ещё одна странность. И, сдаётся, не последняя.
Он встал. На негнущихся ногах подошёл к двери, когда его окликнули:
— Скажи мне, брат. Ты в бога веришь?
Пустоброд повернулся.
— Не верю.
— А почему?
— Потому что его нет.
— А я вот верю, что есть. Только от этого не легче.
— Странно. В бога верят, чтобы легче было.
— Потому что думают, что он добрый. Только с богами, братик, штука такая. Предают они. Даже тех, кто им верно служит.
Что за чушь. Опять?
Пустоброд пристально вгляделся в брата. Лицо непроницаемое, как у дона Кинтеро. Шрамы, глубокий, дочерна загар. Но в глазах — в глазах что-то мелькает. Страх? Не может быть. Чего ему здесь бояться? Чего вообще Джеремайе Кроссу бояться?
— Что ты сделал с Ритой?
— Сбежала. Не знаю. Ушлая баба. Хитрая. У себя ищи. Если дальше не подалась.
— А Рамон?
— С Монтойей сейчас в аду, в одном котле. — Он небрежно махнул рукой. — Умолял, просил. Слизняк. Пока его на ремни резали. Не нужны мне предатели. Никому не нужны. И с Джеймсом твоим так же сделай. А теперь иди, брат. Наговорились.
В глубокой задумчивости Пустоброд вышел из салуна. Вскочил на коня, дёрнул поводья. Так и ехал обратно. И думал. И ничего не мог придумать. Джеремайя и Библия — вещи несовместимые. Он и раньше-то, когда маленьким был, разговоры про бога терпеть не мог, несмотря на все отцовские увещевания и наказания. А сейчас что случилось? Или он ему этой чушью что-то сказать пытался?
Библия, конечно, на ум пришла сразу. И цитаты подчёркнутые, и прочее тоже. Но при чём тут Джеремайя? Или не одному Пустоброду Библию подкинули?
Неизвестность раздражала, но он так ни до чего и не додумался. По опыту он знал, что в какой-то момент думать становится вредно. Слишком много мыслей, планов, деталей. Слишком сложная конструкция складывается в голове, хрупкая и ненадёжная.
Надо упростить. Успокоиться. Выкинуть мусор, весь лишний шлак. Библия или нет, но брат бросил ему вызов. На кону Дамба, Мелисса, да и собственная, не успевшая ещё надоесть шкура. Вот это главное. А с остальным он потом разберётся.
Он сам не заметил, как доскакал обратно. Койоты расступались, бояться было нечего. Пошёл через восточный склон — теперь можно. Мельком оглядел сожжённую ферму Бо, запылил в тёплых сумерках по тропинке вниз.
Первым он наткнулся на Иветт. Та взвизгнула, перекрестилась. Бросив ведро, помчалась куда-то. Он даже не понял, куда. И лишь когда старуха притащила за руку бледную, зарёванную Мелиссу, понял. Потому что после встречи с братом сам всё словно через подушку ощущал.
С коня он не слез — считай, упал, запутавшись правой ногой в стременах. Мелисса подхватила. Обняла, поддержала, что-то горячо и часто шепча на ухо. Он не слушал. Не слышал. Он не здесь сейчас был. Он был далеко.
— Совет… собирайте совет…
— Тебе нужно отдохнуть.
— Собирайте… Сейчас. Мелисса…
— Что?
Он погладил её по щеке. Улыбнулся. Не знал даже, что бы сказать.
— Беги. Зови людей.
Мелисса отступила, умчалась куда-то. Вскоре вдалеке забил колокол. Наверху, на западном склоне, принялся вторить ещё один. В затянутых плёнкой, сеткой и мутными стёклами окошках задрожали огоньки. Где-то хлопнула дверь.
Далеко идти не пришлось, лужа была буквально в двух шагах. Хотя уже не лужа, уже озерцо. Символ и старой, и новой Дамбы. Пустоброд доковылял до старого пня, служившего, если надо, трибуной. Опустился на него тяжело. Глянул на звёзды.
Жив. Он жив. Не верилось, невозможно это — вырваться из лап Джеремайи. Сейчас его должны были пытать. Истязать. Ломать, резать тупым ножом пальцы. Но Джеремайя отпустил. Отпустил! А это, как ни крути, чудо. И кто его знает, может, и правда есть бог на свете?
Может, и есть. Но если есть — как же быть с остальным? Его спас, а миру дал умереть? Неужели надо было так? Или правду говорят про «неисповедимы пути»? Бог… Ну его к лешему, этого бога. Тем более что уже собирается народ. И надо что-то говорить.
И он заговорил. Потом. Но сначала выцепил взглядом Джеймса:
— Подойди.
Тот вздрогнул. Понял всё, как же не понять. Но встал. Подошёл. И замер. Словно участи своей ждал.
— Джеремайя сказал…
— Всё так. — Бледный капитан нервно теребил себя за бороду. — Когда он пришёл, я думал, нам конец. Думал, он просто так сказал, что тебя будет ждать, а сам потом вернётся и всё дотла спалит. Я сам к нему пришёл. Сам предложил. Он не заставлял. Он вообще про меня ничего не знал.
Пустоброд не отвечал, и тогда Джеймс спросил в лоб:
— Что будешь делать? Пуля, изгнание? Если пуля, то не перед ними. — Он вымученно улыбнулся вцепившейся в дочь, побледневшей Марии. — А выгонять — то меня одного. Они не виноваты ни в чём. Они не знали.
— Дур-рак. — Пустоброд провёл ладонью по волосам и смачно, витиевато выругался. — Не потому, что предал, а потому, что брату моему доверился. Но я не он и приговоров не выношу. Живи, как раньше. Если люди позволят.
Джеймс помялся. Нервно огладил бороду. С переднего бревна ему что-то прошипели. Он склонил голову ещё ниже.
— Нет. Как раньше уже не будет. С тобой пойду, всё, что хочешь, сделаю. Или убей. Лучше убей.
И смотрел он под стать: обречённо и зло. Казалось, прикажи с обрыва прыгнуть — прыгнет, не задумываясь. Не ожидал Пустоброд такого от капитана. Тюфяком ведь его за глаза считал.
— Никто. Никого. Не убьёт, — с расстановкой сказал он. Не Джеймсу даже, а всем собравшимся. — Через неделю решится судьба Дамбы. Наша с вами судьба. Джеремайя сказал — будем драться. Где, когда — нам решать. Победим — всё будет кончено. Проиграем — тоже.
— И ты ему веришь? — вскочил Флинт. — Веришь этому псу?
— А мне больше ничего не остаётся, — устало ответил Пустоброд. — Кто хочет бежать — пусть попробует. Джеремайя сказал, никого не выпустит. И за шкуру того, кто ему попадётся, я не дам и ломаного цента.
— Можно попробовать, — поддержал Флинта Мартин. — Ты же сам говорил…
— Пробуйте. А я пробовать не буду. Хватит бегать. Сколько верёвочке ни виться…
— Я с тобой, — повторил Джеймс с той же решительностью. — Надо будет — пойду один. Горло ему перегрызу. Только скажи.
— Отмыться пытаешься, — прошипел всё тот же голос. — Подонок. Тварь. Иуда.
Бабка. Кажется, Софи её зовут. Пустоброд перевёл на неё взгляд. Спросил, тихо и проникновенно:
— Хочешь занять его место?
Бабка стушевалась. Пробормотала что-то. Заткнулась.
— То-то же. — Пустоброд сплюнул и встал. — Кто пойдёт со мной? Ну? Или мы с Джеймсом одни за вас отдуваться будем?
Тут бы сказать, что поднялся лес рук, но не было никакого леса. Даже Гэри отвёл глаза и отмолчался.
Флинт встал. И Джимми. Мартин. А больше никто, даже Лоренсо. Хотя Лоренсо он бы и так не взял: староват уже он для такого. Да и покой свой сполна заслужил.
Пятеро. Всего пятеро, считая его самого. Пустоброд скрипнул зубами от досады. Вот ведь злая насмешка: стволов — завались, ящик на ящике, кто-то расщедрился будто на целое войско. А войска-то и нет. Ну нет! Вот братец-то глумиться будет. Когда узнает.
— Спасибо, парни, — проникновенно сказал Пустоброд. — Готовиться начинаем завтра. Я пойду к Джеремайе, скажу ему, что выбираю Текате. Засядем в больнице, если от неё ещё что-то осталось. Скажу, что нас будет пятеро. Потом вернусь и передам его ответ.
— Я пойду, — перебил Джеймс. — Ты достаточно уже рисковал.
— Нет! — Крик Марии прорезал ночную тишину. — Не пущу! Нет!
Она вскочила. Подбежала к мужу, вцепилась в него, как обезумевшая. Джеймс мягко отстранился.
— Я должен, понимаешь? Меня он не тронет.
— Не тронет, — подтвердил Пустоброд. — Он ждёт ответа. Не тронет.
Хотя может тронуть, ещё как, и никакой бог ему не помешает. Но Марии этого говорить не стали. А Джеймсу нужен шанс хоть немного очиститься.
— Пойдёшь утром, — добавил Пустоброд. — Сейчас не надо.
— Надо. Прости, но надо.
Он так и ускакал — прямо в ночь. А Пустоброд остался сидеть у наскоро разведённого костра. Впрочем, другие тоже не расходились, только у Иветт от нервов начало пошаливать сердце и она ушла к себе, строго-настрого приказав держать в курсе.
Пустоброд не отрываясь смотрел на часы, нервно теребя заводную головку. Полчаса. Час. Полтора. Рядом, в объятиях Мелиссы, всхлипывала Мария. Лили, хвала небесам, не было — её кое-как отправили домой спать.
Стук копыт по песку. Конское ржание. Мария вскочила, Пустоброд тоже быстро поднялся. К костру вышел конь. И Джеймс. Живой, здоровый, целёхонький. Только пьяненький.
— Он меня напоил, — заплетающимся языком поведал он. — Усадил и напоил. Не говорил, не расспрашивал, просто наливал. Странный он какой-то. Странный…
— Что ответил? — перебил Пустоброд. — Он что-то ответил?
— Ответил, — кивнул Джеймс. — Сказал, что их тоже пятеро будет. А ждать в больнице будет он. Потому что и так, мол, одолжение тебе делает. Пусть, говорит, спасибо скажет, что девка его жива. Пусть, говорит…
— Не слушай, — бросил Мелиссе Пустоброд. — И не бойся. Всё хорошо будет. Обещаю.
Но про себя он так не думал. Плохие, если честно, новости. Отвратительные. Братец меняет правила на ходу, что, конечно, предсказуемо. Но вопрос, что он ещё поменяет. И не расставил ли Эрику одну большую ловушку.
Еле-еле выпроводив домой Марию и сделав всем знак расходиться, он жестом подозвал к себе парней.
— Тренировки начинаем завтра. Подъём в пять. Времени у нас — неделя. Вопросы?
Никто не спорил и не возмущался. Хотя и не представляли, что их ждёт впереди. А дальше начался ад. Самый, что ни на есть настоящий.
Сначала пришла жара.
Не привычная, дневная. Другая. Воздух встал колом. Ни ветерка с залива, ни шороха, ничего — будто долину накрыли крышкой. Небо по краям побурело, а на востоке, над пустыней, налилось грязно-жёлтым, как застарелый синяк. Дышать было нечем. Пот тёк по спине и не высыхал. Собаки забились под навесы и молчали.
Потом с юга, со стороны Нижней Калифорнии, поднялась стена. Не туча — стена, от земли до неба, бурая снизу, чёрная вверху. Ветер ударил разом, без предупреждения: сорвал с навеса жердь, закрутил, швырнул. А следом хлынул дождь. Грязный. Сплошной. Жижа хлестнула наотмашь, залепила глаза солью и песком. Всё вокруг погрузилось во тьму. Только молнии сверкали.
Ла-Льорона, Плакальщица. Солевая взвесь из Имперской долины, помноженная на пыльную бурю и ливень с градом. До Войны такого не было, после уже началось. Что-то сломалось на старушке планете, факт. Но это полбеды, ерунда. Плохо то, что если Плакальщица приходит, она приходит надолго.
Ветер ревел в ушах, грозя снести хлипкие хибары. Всё покрылось белёсой слякотью. Народ бросился накрывать бочки — из лужи набирать теперь долго не придётся. А дождь всё лил, не переставая. День, другой, третий, четвёртый.
Несмотря ни на что они продолжали тренироваться. По колено в перепаханной, мокрой грязи, раз за разом: упасть, перекатиться, встать, выстрелить. Пустоброд никого не отпускал и никого не жалел. Лишь командовал, как заведённый:
— Ещё. Ещё. Ещё.
В какой-то момент Джеймса вырвало. Но он ни слова не сказал — утёрся, схватил винтовку и снова повторил перекат. Из Джеймса попёр «зверь» — неутомимый, злой, безжалостный. На все увещевания отдохнуть он лишь отмахивался. Первым падал мордой в грязь, первым вставал в атаку. Ел и пил когда и что придётся, с Марией общался урывками. Выглядел как чёрт, за пару дней похудел и осунулся. Ещё и других норовил гонять. Даже Пустоброд ему был не указ.
— Двадцать… Тридцать… Сорок… Хорош.
Но это другим «хорош», а Джеймс, кряхтя от натуги, продолжал отжиматься. Сорок два… Сорок три-и… Сорок…
Он падал — руки уже не держали. Снова вставал, расчёсывая зудящие от соли раны. Командовал сам себе:
— Упор лёжа принять.
И продолжал: упорно, словно машина.
В какой-то момент Пустоброд не выдержал. Подошёл, рванул его вверх. Процедил:
— Хватит, солдат. Это приказ. Хватит!
Джеймс встал по стойке смирно. Вытянул руки по швам.
— Сэр, да, сэр!
— Помойся, поешь и выспись, — рявкнул Пустоброд. — И к жене сходи. Может, ей помочь надо.
Джеймс уходил — и вскоре опять возвращался. Тренировался украдкой по ночам: спать он не мог. Есть тоже. По крайней мере, так говорил. Чёрт его знает, может, нервы.
В перерывах между тренировками Пустоброд мотался к Текате. Залегал в холмах, разглядывал больницу, пытаясь хоть что-то увидеть в мутных, хлещущих с неба струях. Есть там кто-то или нет? Чёрт поймёшь. Людей не видно вообще. Кругом горелые проплешины от свежих боёв с Койотами. Вымер город, а скорее притворяется. Опять за ставнями прячется, как тогда, когда с Бо пришли.
Пятеро. Включая Джеремайю. Они тоже могут залечь, спрятаться так, что не увидишь. Придётся идти на штурм. Снова, как с Бо. Только вот его тогда подстрелили.
Он не стал выжидать неделю. Собрал людей на пятый день, построил под навесом.
— Выходим сегодня вечером.
— Шторм же… — пробурчал Мартин.
— И хорошо. У нас преимущество.
— Какое ещё преимущество?
— А такое, что нас не ждут. Джеремайя уверен, что мы дождёмся ясной погоды. А мы не станем. И если его там нет, займём больницу сами. Это раз. И второе — сверху, с фермы сейчас ни хрена не видно. Да и вряд ли смотрят, в такую-то погоду. Поэтому у нас есть шанс их удивить. Небольшой, но есть. Если с умом разыграть.
— Хреновый план…
— Другого нет, — отрезал Джеймс, вставая рядом с командиром. — А кто боится, пусть валит.
— Псих ты долбаный, — проворчал Флинт. — Из-за тебя нас всех закопают.
— Разговорчики! — прицыкнул Пустоброд. — А теперь по домам. Мыться, бриться и собираться.
Все разошлись, уговаривать не пришлось. Один Джеймс не хотел, просил остаться. Понять можно, в глаза жене и дочке смотреть боится. Но Пустоброд выматерился так, что капитан присел.
— Или пойдёшь сам, или я сам тебя потащу. Выполнять!
Джеймс молча ушёл. А Пустоброд, постояв ещё в грязи, пошёл сушиться.
С Мелиссой он перед уходом не говорил, избежал. Не хотелось настроение портить, да и под ложечкой от дурного предчувствия сосало. Впрочем, она ему никто. Имеет право. Так он себя, как мог, успокаивал.
В Текате выдвинулись, когда совсем стемнело. Плакальщица разошлась вовсю, с холмов хлестали пенистые реки. Пустоброд шлёпал по чавкающей грязи, поминутно утирая с лица солёные струи. В глазах жгло, царапины саднили. Вода лилась с полей шляпы прямо за воротник.
Через Потреро не пошли. Хотя пропустили бы — Джеремайя распорядился. Пропустили бы — и стукнули, в этом Пустоброд не сомневался. Поэтому двинулись в обход. Холмами, сухими руслами, тропами, которые он помнил ещё с той, первой вылазки. Дольше, муторнее. Зато тихо, и с той стороны, откуда не ждут. А шторм укрыл и след, и звук. Какое-никакое, а преимущество.
Миновали больницу Святой Каталины, что у границы. Не эта, эту давно сожгли и разграбили. Джеремайя засел не здесь. Джеремайя окопался в Хоспиталь Хенераль, что почти в самом центре, неподалёку от пустыря за бывшим супермаркетом «Калимакс».
Кругом никого, даже огоньков в окнах не видно. Притаился Текате, вспомнил старое. Энрике-то, шерифа, тоже, поди, где-нибудь повесили. И хорошо, если целого. А народ только к нормальной жизни привыкать начал.
Хотя какая она, если подумать, нормальная? Это у него, да у тех, кто позволить себе мог. А Мартина сначала с земли согнали, а потом, в долговой яме, зубы выбили. А он ушами хлопал: «Америка», «флаг», «демократия».
Он стиснул зубы и тихонько выругался. Не до того сейчас. Совсем вот не до того.
— Смотрим в оба, парни.
Сначала шли осторожно, от улицы к улице, короткими перебежками. Трое прикрывают, двое впереди. Потом расслабились — пошли быстрее. Не соврал брат, нет тут Койотов.
У больницы снова напряглись. Двинулись медленно, аккуратно — Пустоброд шёл первым.
— Дайте бинокль.
Хотя какой бинокль, если не видно ни хрена? Раньше хоть луна выручала, а теперь всё тучами заволокло. Но он всё равно смотрел, отчаянно протирая заплывающие от дождя окуляры.
Небольшой бетонный кубик, стеклянный фасад на удивление сохранился. Тихо, в окнах темно. Это если не присматриваться. А если внимательно, то видно, как на втором этаже нет-нет, да и мелькнёт лучик. Кто-то там сидит, да не со свечкой какой, а с фонариком. А у входа — стоянка. И просматривается всё, и простреливается.
Чёрт бы побрал. Можно с тыла, но там нагромождения пристроек, только если по крыше. Справа парк, не вариант. Разве что слева, где бывший служебный въезд.
— Пошли. В обход.
Он махнул рукой, двинулся. А дальше всё произошло очень быстро.
Флинт вдруг странно мотнул головой — будто его дёрнули за невидимую нить — и мешком осел на асфальт. Через миг сквозь шум дождя долетел звук: сухой, плоский щелчок.
Никто ничего не понял, и Джимми ещё не понял. Обернулся — и тут же рухнул рядом, лицом в лужу. И только потом до слуха донёсся второй щелчок.
— Снайпер! — заорал Пустоброд. — Назад!
Джеймс сообразил: ринулся, залёг за остовом проржавевшего грузовика. Пустоброд отскочил за угол. А вот Мартин не успел.
Он бросился было в сторону, но схватился за ногу и рухнул в грязь. Попытался отползти, но снова дёрнулся и замер.
Пустоброд заорал, дал по крыше короткую очередь. Отдёрнул голову, и вовремя: пуля выбила из кирпича хлестнувшую по щеке крошку. Хорошо бьёт, скотина. Даже дождь ему не помеха.
Он снова высунулся, снова дал очередь: та-та-так. И снова взвизгнуло и цокнуло о кирпич чуть повыше головы. Пустоброд дёрнулся, прижался лопатками к стене. Выматерился, проклиная всё на свете.
Поймал его братец. Подловил. Снайпер в такую погоду — кто бы мог ждать? Вот и он не ждал. Не ждал! А ведь с близкой дистанции — почему бы и нет? Что мешает? Особенно если навес оборудовать?
Он лихорадочно соображал. Не удалось врасплох, сорвался план. Не такой дурак Джеремайя. Подстраховался. И что теперь делать?
Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!
Он бы ещё долго так метался, если бы не Джеймс. Выхватив из подсумка гранату, капитан метнул её на крышу. А затем ещё одну, туда же. И ещё.
Пуля чиркнула по грузовику в миллиметре от капитана. И сразу после ахнуло три взрыва: два в стороне, мимо, хорошо, что гранаты обратно не прикатились. Но одна взорвалась там, где нужно — на крыше. Аж щебёнка вокруг посыпалась.
— Ты что творишь? Тебя кто учил так кидать?!
Но Джеймс уже не слушал. Поднялся во весь рост — грузно, тяжело, будто и не свистели вокруг пули. И бросился. Не пригибаясь. Прямо на окна.
Он знал, что не добежит. По лицу было видно — знал. И всё равно мчался, паля от бедра, заходясь не то криком, не то рёвом. Death wish. Смерти ищет, собака. Пустоброд всё понял. И кинулся следом.
Очереди хлестнули по Джеймсу разом из двух окон. Он дёрнулся, качнулся — но не упал, попёр дальше, как грёбаный танк. В него всаживали ещё и ещё, а он всё шёл, забирая весь огонь на себя. Давая шанс Пустоброду стрелять по окнам — прицельно и смертоносно. И попадать. А ещё, рванув чеку, прицельно метнуть гранату в один из проёмов.
Снова рвануло, выстрелы захлебнулись. Чуть позже захлебнулся и капитан.
Пробежав ещё немного, он упал, словно хребет из него вынули. Кончился адреналин, Пустоброд такое видел. Дурак. Чёртов идиот.
Спаситель.
Он метнулся вдоль стены, под самые окна, в мёртвую зону.
— Джеймс. Джеймс!
Тишина. Только дождь, грязь, пороховая вонь да звон в ушах.
Джеймс лежал посреди стоянки, лицом в небо. Дождь барабанил по открытым глазам, но он не моргал. И расплывалось под ним, мешаясь с лужей, тёмное. Словно вину от предательства на асфальт смывало.
Искупил капитан. Отмучился. Пустоброд привалился к мокрому бетону. Ударил, раздирая кулак о шершавую стенку. Закусил губу так, что на языке стало солоно.
Выть хотелось. Вскочить вот так же — и на штурм. Но он взял себя в руки. Нельзя, мать твою. Нельзя!
Трое людей Джеремайи против четверых — его. Хреновый размен. Но уж какой есть.
Он скривился, словно от боли. Потом лицо его отвердело. Ублюдок ты, братец. Снайпера притащил. Это и есть твоё «на равных»? Заткнулся бы лучше.
Он закрыл глаза, несколько раз вдохнул и выдохнул. Снял с разгрузки гранату, сжал в кулаке. Если что-то пойдёт не так, укрыться будет негде. Но нельзя сейчас об этом. Потом об этом. Всё потом.
Молниеносно высунувшись, он врезал прикладом по стеклу и зашвырнул внутрь тяжёлый, начинённый смертью кругляш. Из темноты грохнул выстрел, но пуля прошла мимо. Пустоброд отскочил назад и вжался в стену, зажимая ладонями уши.
Жахнуло: громко, оглушительно. Зазвенели стёкла, дверь вылетела вместе с рамой. Внутри кто-то вскрикнул. Значит, всё правильно рассчитал.
Он встал, отлепился от стены и вошёл, сжимая в руках мокрую, всю в солёных каплях винтовку. Под ногами хрустело стекло. Впереди, у стенки, сидел человек.
Койот. В полном боевом, обожжённый и посечённый осколками.
— Где Джеремайя?
— Пош… Пошёл ты…
Пустоброд молча ткнул стволом в рану на ноге. Человек заорал.
— Где?
Он прокрутил. Нажал посильнее.
— Ты всё равно не жилец. Ну?
— Наверху. По лестнице. — Койот тяжело дышал. — Там… эта… Где резали раньше.
Пустоброд не поверил. Взял его за голову, вынул нож, поднёс к залитому кровью глазу.
— А ты, часом, не врёшь?
Парень захрипел, пытаясь отодвинуться. Но Пустоброд держал крепко.
— Вырежу. Нахрен. Где. Мой. Брат?
— Наверху, я клянусь!
Пустоброд кивнул и выстрелил. Парень дёрнулся и сполз, прочертив по стенке кровавый след.
По лестнице он шёл молча. Жался к стене, ступал на края ступеней, где меньше скрипа. Наверху темнота стояла глухая, чёрная, хоть глаз выколи. И уже когда он поднялся, оттуда, из черноты, ударили выстрелы. И прикатилась граната.
Не помня себя, Пустоброд отбил её ногой вниз по лестнице. Вжался в нишу. Внизу рвануло.
И он рванул вперёд — паля зло и безжалостно. Пули защёлкали по штукатурке, выбили над плечом фонтанчик крошки. Пустоброд метнулся вбок, вжался в простенок. Дал очередь, вслепую.
— Джеремайя!
В ответ — снова огонь, кучный и злой. Брат палил из одного места, из черноты в конце коридора. Пустоброд двинулся туда — перебежками, от косяка к нише, от ниши к косяку. Рывок — выстрел — вжаться. Рывок — снова летящий в лицо свинец — уйти. Ближе, ещё ближе. Уже почти пришёл.
И тут затвор клацнул.
Пустоброд на мгновение оцепенел. Пальцы рванули из разгрузки магазин. Мокрые руки тряслись — магазин едва не выскользнул, но он поймал, вогнал, передёрнул затвор. Те две-три секунды, что он возился, тянулись, как час.
И тут снова раздались выстрелы. Не помня себя, Пустоброд дал длинную очередь, толкнул какую-то дверь и оказался в небольшой комнатке.
Не то ординаторская, не то перевязочная. Узкая, глухая. Кушетка, опрокинутый шкаф, по полу — россыпь ржавых железок: зажимы, ножницы, мятый лоток. Пахло плесенью и мышами. Окно заколочено. Одна дверь — обратно в коридор, на верную смерть.
Тупик.
Он вжался в угол, перевёл дух. Сунулся было в коридор и чуть не словил пулю. Брат рядом, рукой подать. Но не добраться: Джеремайя сам не лез и его не пускал. Ждал. Знал, что патроны у Пустоброда не бесконечные, что время на его стороне.
И ведь прав, гад!
Осталось полмагазина, не больше. Ещё один, запасной, в разгрузке. А за стеной — брат, здоровый, злой, и пуль у него вдоволь. В лоб не выйти. В обход некуда. Сиди тут, как крыса, жди, пока он гранату закатит.
Пустоброд прислонился затылком к стене. Холодной, крашеной. Обычной.
И замер.
Стена. Та самая, что между ним и операционной.
Он медленно обернулся. Стукнул костяшкой — тихо, под вой Плакальщицы за окном. Не отозвалось ни бетоном, ни кирпичом. Глухой, картонный звук. Пустота за тонким листом.
Гипсокартон.
Бумага, мел да железная рейка. Там, в Бункере, этими стеночками делили отсеки — и однажды, пацаном, заигравшись, он с разбегу влетел в такую и проломил насквозь. Влетело ему тогда — несильно. Картонка же, залатали за час. Папа только головой покачал.
А потом, уже наверху, он перековырял их без счёта: лазал по мёртвым конторам, выискивал медь, банки, патроны — всё, что плохо лежит. Знал их гнилое нутро как свои пять пальцев. А Джеремайя — не знал.
Не жил он в Бункере.
И сейчас сидел там, уверенный, что стена — это стена. Караулил дверь, держал на мушке проём. Воевал, как привык: ствол, угол, засада. Палить да прятаться умел отменно — а думать, из чего стена, незачем было. Для этого надо ползать по руинам. А он не ползал. Он отнимал — за него скреблись другие. Так и не понял, дитя Пустоши, что довоенный мир гнилой насквозь. Что иную преграду прошибают кулаком. Или пулей.
Пустоброд осторожно прижался к стенке ухом.
Кашель. Сквозь завывания ветра — шорох подошв по битому стеклу. И голос, негромкий, почти ласковый:
— Ну что ты там, братик? Выходи. Чего тянуть-то?
Футах в пяти. За листом крашеной бумаги.
Он поднял ствол. Повёл им по стене — на голос, на шорох. Выдохнул весь воздух, до донышка.
И дал очередь.
Он попал. Не по вскрику даже — шестым каким-то чувством понял. И, отступив, врубился в стенку, проламывая её насквозь.
Джеремайя валялся на полу. Винтовка рядом, кругом ящики с патронами. Увидел брата, дёрнулся, поднимая здоровенный пистолет. Пустоброд врезал по нему ботинком. Наставил ствол.
— Ты проиграл.
— Проиграл, — заперхал кровью Джеремайя. — Проиграл, братик. Но выполнил уговор.
— А снайпер?
Джеремайя развёл руками и попытался улыбнуться, но вместо улыбки вышел дикий какой-то, звериный оскал.
— Всё по-честному. Пять у тебя — пять у меня.
Он перевёл дыхание.
— Что, пришёл на царство? Авель против Каина? Всё, как он говорил. Так и станет.
— Кто? Кто он?
— Причер. Проповедник. — На губах Джеремайи пузырилась кровь. — Не знаешь, да? Не знаешь…
Он закашлялся. Захрипел. Снова жутковато улыбнулся.
— Только не будет тебе царства. Не будет… Мне терять нечего. Там меня даже он не достанет.
Пустоброд похолодел.
— Что ты, мать твою, несёшь?
— Всю твою Дамбу спалят дотла. Пойди, посмотри в окошко, не бойся.
Пустоброд подскочил к окну. Вдали, у границы, в воздухе медленно оседала красная сигнальная ракета.
— Ты как…
Взгляд упал на рацию, что валялась на полу возле Джеремайи. Сигнал подал, сволочь. Успел.
— Успел, — тот словно прочитал его мысли. — Успел…
Он загоготал, захлёбываясь кровью. И Пустоброд не выдержал.
— Мразь, — процедил он, чувствуя, как в висках от ненависти пульсирует. — Трус. Прав был отец, когда ничего тебе не оставил.
Сухо кашлянул выстрел. И ещё один. Брат дёрнулся, сипло выдохнул и затих, уставившись в сломанную стенку.
Нет больше всемогущего Джеремайи Кросса. Одним ублюдком на земле стало меньше. Но и чувства победы не было. Словно украли его.
А про остальное он подумать не успел. Потому что, не помня себя, рванулся на улицу. Сейчас, прямо вот сейчас Койоты собираются, чтобы сравнять Дамбу с землёй. И не остановить их. И даже не предупредить никого. Ничего не сделать. Страшное это слово — «ничего».
Дождь немного стих, в тучах образовался небольшой просвет. Сквозь него выглянула луна. Словно око божие.
«И возопили к небу». Вторая строчка. Подчёркнутая.
«Возопили». «К небу».
К небу.
Возопили.
— Помоги! — вне себя от отчаяния заорал Пустоброд. — Помоги, будь ты проклят! Бери меня, делай, что хочешь, но спаси их. Спаси, чёрт бы тебя побрал со всеми ангелами и Пятикнижием! Спаси, слышишь?! Спаси!
Ничего. Поначалу. А потом…
Вверху, над тучами, вспыхнула пара красных точек. Прорезала небо, ушла вниз, куда-то в сторону Потреро. Сразу после землю сотряс глухой, тяжёлый взрыв. И ещё один. И ещё.
И сразу стало тихо.