Глава 20 — Встреча
Луну снова заволокло тучами, дождь забарабанил с удвоенной силой. Но Пустоброд не обратил на это внимания. Он стоял, стоял и смотрел — остолбенелый, беспомощный, с холодящим каким-то чувством в груди, но каким — и сам сказать не мог. Так себя, наверное, чувствуешь перед Господом. Который видит насквозь и тебя, и все твои планы, и сотворить может что угодно и в любой момент, нравится тебе это или не особо.
Сначала он хотел уйти. Бежать, броситься со всех ног. Но сдержался. Потому что негоже вот так оставлять своих товарищей. Жизни отдавших за то, чтобы его никчёмную шкуру спасти.
Ругаясь и кряхтя, он стащил их к обочине. Порылся в рюкзаке Джеймса, выудил сапёрную лопатку. И принялся копать. Матерясь и проклиная всё на свете.
Он не хотел думать. Надеялся, что сможет отвлечься. Но мысли пришли всё равно. Будь они прокляты, эти мысли.
Вспомнился бой. Выстрелы сквозь стенку. Джеремайя лежит там сейчас — мёртвый и окровавленный. Авель убил Каина. Не должен был. Но убил!
Подонка убил, да. Но брата. Какого ни есть!
Пустоброд взвыл и принялся рыть ещё ожесточённее. Он не хотел. Не хотел! Разве не так? Отец бы сказал — так. Тот, который генерал. А тот, который Патрик… Что бы сказал он, увидев, в кого превратился его ненаглядный Эрик?
«Я не хотел».
«Не хотел, но сделал».
«У меня не было выбора».
«Выбор есть всегда, сын».
И — лицо. Строгое, в старомодных очках. И вспомнилось — как маленьким писался в кровать и звал маму. А мамы не было: заболела, давно, а спасти не сумели. Эрик долго не мог взять в толк, как это: была мама — и не стало. В одну из тех ночей, когда вокруг давила глухая темнота, а где-то в стенах ровно гудела вентиляция, он проснулся и долго рыдал. Отец пришёл и сидел с ним до утра — исхудавший, постаревший.
Молчаливый.
Лишь много позже Пустоброд всё понял. Что были лекарства — редкие, на вес золота, — которые, может, и подняли бы маму на ноги. А может, и нет, поди теперь проверь. Только их ей не дали. Не того полёта птицей был Патрик Морган, чтобы выбить такое для жены. Их берегли, экономили — на крайний случай, на кого поважнее. И ведь правильно, сам бы так сделал. А потому некого тут ненавидеть и проклинать. Наоборот — благодарным надо быть: лечили чем было, до последнего.
Лезвие хрустнуло о камень: здоровый, зараза, булыжник. Пустоброд отшвырнул лопатку и принялся остервенело, ломая ногти, выламывать его из земли.
Камень сидел как влитой, но поддался бешеному напору — зашатался и выскочил, словно гнилой зуб. Подняв его над головой, Пустоброд зашвырнул булыжник в сторону, что было сил. Задрал лицо к небу, заорал — дико, как зверь. Он сейчас весь мир ненавидел. И больше всего — себя в этом мире.
Будь оно всё проклято. Будь он — проклят. Хотел как лучше? Хотел. Но благими намерениями, как известно… А ему — разве было не известно? Когда Штаты строил, когда Дамбу на войну с ними собирал? Или опять выбора не было?
Или всё-таки был?
Трупы он спускал в яму по одному. А перед тем обыскивал — забирал всё, что сгодится. Им-то ни к чему, а живым потребуется. Так он себе говорил. И говорил правду! Потому что лежи в той могиле он — и уже его вещички пустили бы по рукам. Потому как нет в Пустоши завещаний. А наследников у него нет тем более.
Первым — Джимми. Мальчишка ведь, едва за двадцать. Самый зелёный из всех и самый рьяный — всё рвался доказать, что не хуже. Кому доказать, зачем — теперь уж не спросишь. Пуля в висок, и весь сказ. Пустоброд вынул у него из карманов горсть патронов да складной ножик, прикрыл глаза. И опустил бережно, как спящего. Спи, малой. Отвоевался.
Потом Мартин. Этот пожил. Лицо — в морщинах, зубов дай бог половина. Но работал хорошо, и всегда правду в глаза говорил. И пошёл за Пустобродом: на риск, на смерть. А в кармане — лишь початая пачка отсыревшего табака, и больше ничего.
Флинт. Язва, зубоскал, сначала враг, после — друг и соратник. «И ты ему веришь? Веришь этому псу?» — это он тогда Пустоброду, в лицо. И ведь как в воду глядел. Зря поверили. У Флинта за подкладкой нашлась горсть монет — припрятал на чёрный день. Чернее нынешнего, приятель, уже не будет. Прости, что забираю.
А у Джеймса в нагрудном кармане нашёлся снимок. Мария с Лили на крыльце, уголок обтрёпан, замусолен до белизны. Сколько раз его, поди, доставали и разглядывали. Пустоброд сунул фотографию в карман. Опустил Джеймса в яму. Бросил было сверху горсть земли.
И остановился. Потому что не всех ещё похоронил.
Джеремайя всё так же валялся на полу. Одна рука сжимает пистолет, вторая на груди. Глаза пустые, мёртвые. Хотя какими ещё им быть?
Пустоброд поднял пистолет и молчащую рацию. Схватил брата за ноги. И потащил — сначала по коридору, потом вниз, по ступенькам.
«Пред кем весь мир лежал в пыли, торчит затычкою в щели». Это папа ему читал, в Бункере. Вспомнилось некстати. А может, и кстати.
Что-то звякнуло. Вывалилось. Запрыгало по лестнице. Пустоброд не отпустил — дотащил брата вниз, в лобби, и только потом поднял с пола знакомую до боли вещицу.
Лазерник. Отцовский. Отобранный сначала Рамоном, а потом — Джеремайей. Полный круг, выходит, прошёл. Вернулся. Пустоброд сунул лазерник в карман, снова взял Джеремайю за щиколотки и, матерясь, поволок на улицу.
В яму покойник целиком не поместился — мелкая слишком, а он не мелкий. Пришлось закапывать так, с горкой. Трясущимися от усталости руками Пустоброд накидал поверх холм земли. Утрамбовал, как мог. Прочитал наскоро молитву.
— Я вернусь, парни. Похороню по-человечески, обещаю.
«Парни» — это, выходит, и Джеремайя. Хотя почему нет? Брат, всё же. Хоть в смерти утихомирившийся.
Брат…
На глаза навернулись слёзы — впервые за много лет. Пустоброд сжал до боли зубы, утёрся грязной рукой. Отшвырнул лопатку и сел, привалившись спиной к влажной от дождя куче.
Что теперь? На Дамбу? Он достал фотографию Джеймса, вгляделся в лица Марии и Лили. Что им сказать? Как в глаза смотреть? Пусть он трижды не виноват, пусть даже герой, а Джеймс сам на себя всё навлёк. От этого разве легче?
Не мог он. Ну не мог — и всё. Перегорело внутри что-то. Сломалось. Да и чуял он, что никакая опасность Дамбе сейчас не грозит. А если и грозит — один хрен он в одиночку ничего не сделает.
Он закрыл глаза и от отчаяния попытался обратиться к Богу. Не вышло — душа молчала, словно камень на ней лежал. И в ней, в этой тишине, всплыла перед глазами та самая, третья подчёркнутая строчка. «А утром, встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился».
И вот тут всё кликнуло и встало на места. Не услышит его здесь Бог, среди трупов и грязи. Подальше надо уйти, от Текате, Потреро и бывших Штатов, ныне служащих картелю. Не любит Всевышний мирской суеты. Не терпит. Да и Пустоброда уже от этого тошнит.
От всего тошнит.
Он встал. Собрал, перекинул на плечо чужие автоматы. И пошёл куда глаза глядят — куда-то в холмы, на юго-восток.
Лямки рюкзака натирали плечи, грудь сдавили ремни, но он всё шёл и шёл, как робот, как машина. На подступах к холму не остановился и не замедлился. Наоборот — прибавил шагу, взбираясь всё выше, скользя, падая и обдирая руки о расквашенную дождём грязь вперемешку с камнями.
Он шёл — и мрачно насвистывал знакомую с детства мелодию. «Адажио для струнного оркестра», генерал Кросс очень любил. Пустоброд не знал, что такое «адажио», да и про оркестр понимал весьма смутно. Генерал говорил, что это из одного старого фильма. Обещал, что обязательно покажет. Не сбылось. А мелодию Эрик запомнил.
Он вскарабкался на гребень, заплюхал вниз. Прошёл ещё с пару миль, выйдя на равнину. И остановился.
Вот тут. Дальше не пойдёт. Иисус в пустыне, ни дать ни взять. Только дождь лупит и Сатаны с искушением не хватает.
Оглядевшись, он сбросил рюкзак и автоматы. Опустился на колени, прямо в хлюпающую грязь. Сцепил перед собой руки.
— Господи…
Слова не шли. Не верил он. Джеремайя поверил. Джеремайя даже. А он не мог. Может, ему тоже нужен проповедник?
— Прости меня, грешного.
А за что? И почему его должен прощать тот, кто сидит на небе и ничегошеньки в земных делах не понимает? Нельзя так, нельзя. Смирение. Генерал бы подзатыльник дал, чтобы помочь.
— Господи…
Интересно, есть ли отдельная молитва для братоубийц? И можно ли в ней указать смягчающие обстоятельства в лице Койотов и прочего? Наверное, нет.
— Да приидет Царствие Твоё…
Молитва не шла, хоть тресни. Не его это. Не получится.
Пустоброд открыл глаза, окинул взглядом тёмное, с просветами молний небо. Всё равно, никуда он отсюда не уйдёт. Сдохнет, но поймёт, к чему и зачем всё это было.
Он снова закрыл глаза, но вместо вдохновения ощутил лишь сонливость. Бой и погребение друзей изрядно вымотали. Организм брал своё.
— Господи… Да что ж тебе от меня надо-то, а?
Снова вспышка, а за ней — далёкий громовой раскат. Он прокатился, затих, оставив после себя какой-то странный звук, не то рокот, не то гудение. Ангел Господень? Но они вроде так не шумят.
Звук приближался, нарастал. Пустоброд распахнул глаза и вскочил, изо всех сил всматриваясь в небо.
Со стороны, из-за гребня холма что-то надвигалось. Снова далёкая вспышка, снова удар грома. Натянув рюкзак и схватив автомат, Пустоброд затравленно огляделся, ища укрытие: пещеру или хоть какую-нибудь захудалую щель.
Но не было — ни пещеры, ни щели. Некуда было прятаться. Приехали.
Из-за гряды вынырнуло что-то массивное. Обогнуло гребень, пошло вниз, скользя над землёй.
В лицо ударило ветром, дождевая морось лупила по глазам. Прикрывшись ладонью и щурясь, Пустоброд заворожённо смотрел, как прямо перед ним опускается что-то огромное — выпустив шасси, разворачивая винты в вертикаль. И только когда оно зависло над землёй, обдав жаром и гулом, он сообразил, что перед ним.
VX-74 «Шрайк». Продолговатое тело, два ротора, на хвосте — стабилизаторы. Он такое только на картинках в книгах видел, так бы и не узнал. Да ещё генерал немного рассказывал: они на шрайках до Войны не раз на миссии летали.
Машина грузно опустилась, вдавив шасси в грязь. Роторы замедлились, дыша жаром и выхлопом, рубя дождь в мелкую горячую взвесь. А Пустоброд так и смотрел, разве что рот не разинув. Потому что, ей-богу, меньше бы ангелу или даже дьяволу удивился.
Шрайк замер. Боковая дверь отъехала в сторону, из неё выпрыгнул человек и зашагал прямо к Пустоброду. Вспышка молнии озарила форму: настоящий, довоенный камуфляж Континентальной армии Федеративных Штатов Америки. И ни шва, ни дырочки. Новенькая, не потрёпанная. Как со склада!
Пустоброд вскинул было автомат, но тут же опустил. Он узнал его — того, кто шёл. И понял, что стрелять не станет.
— Здравствуй, Эрик Кросс, — сказал, подходя, Сэмми. — Рад тебя видеть. Прокатимся?
— Куда?
Тупее вопроса он задать не мог. Но Сэмми ничего, язвить не стал. Лишь улыбнулся, пристально изучая Пустоброда голубыми глазами.
Изучая — вот это, пожалуй, слово правильное. Сэмми не просто смотрел. Он, мать его, всматривался.
— Давай, помогу. — Он поднял из грязи автоматы и рюкзак. — Да не дёргайся ты. Думаешь, я тебя раньше убить не мог?
— Это ты меня тогда… У двери?
— Я, — не стал отпираться лже-бомж. — Без обид. Так было нужно.
— Кому?
— Пошли, пошли. Чего встал?
Но Пустоброд тянул время не потому, что боялся. Угробить его могли и раньше, это святая правда, и спорить тут нечего. Чуял он просто, знал, шестым чувством и пятой точкой, что эта летающая хреновина разделит его жизнь на «до» и «после».
— Ты что, боишься?
Пустоброд встрепенулся. Предчувствие — предчувствием, а гордость никто не отменял.
— Отбоялся.
Подойдя к шрайку, он заскочил внутрь. Сэмми залез следом, показал, как пристегнуть ремни, и протянул наушники с микрофоном.
— Надень. Будет шумно. — Сэмми кивнул на промокшую насквозь одежду. — И переоденься. В ящике под сиденьем.
Пустоброд стянул набухший плащ. Взялся за ремень, глянул на Сэмми — тот вежливо отвернулся. Через минуту Пустоброд, уже в сухом и в армейских берцах, нацепил наушники и вцепился в подлокотники, отчаянно борясь с подступающей паникой. Дверь захлопнулась. За ней, кашлянув, загудели роторы.
Толчок, и тут же к горлу подкатила тошнота. Пустоброд сглотнул, вцепился в кресло. Сэмми, увидев это, усмехнулся.
— Спокойно. Чему быть, того не миновать. Верно ведь, сеньор Кросс?
Голубые глаза смотрели чуть насмешливо. Пустоброд разозлился. Взял себя в руки.
— Верующие? — Он кивнул на аккуратно приделанное к переборке распятие. Думал, Сэмми отшутится, но тот лишь серьёзно ответил:
— Кто как.
— Куда мы летим?
— Туда, где есть все ответы.
Шрайк с разгона врезался в тучи, машину затрясло, заболтало. Пустоброд думал — всё, конец. Но виду не подал, лишь в кресло вцепился.
— Спокойно. Турбулентность.
Знать бы ещё, что это такое.
А потом тучи кончились. Разом, будто ножом отрезало. И распахнулось небо — чистое, тихое, спокойное, какого Пустоброд не видел уже, кажется, целую вечность. Внизу всё ещё ворочалась и выла серая хмарь — там, под ней, хлестала солёным по мёртвой земле Плакальщица. А здесь — ни ветерка. Тишина. Лишь вдалеке, над ровной пеленой облаков, занимается рассвет.
Винты вдруг взвыли, дёрнулись — и замерли, сложившись вдоль роторов. Пустоброд похолодел: падаем. Но вместо падения в спину толкнуло, вдавило в кресло. Сзади, где раньше молотили лопасти, нарастал новый звук — ровный, гладкий, злой. И шрайк попёр: вперёд и вверх, разрезая стихающую муть.
— Удачно ты время выбрал, — раздался в наушниках голос. — Так бы не сели — заметят. Пешком бы тащился.
Навалилась усталость — тяжёлая, свинцовая, как тогда, в грузовике у Коннора. Пустоброд с подозрением зыркнул на Сэмми. Тот, кажется, всё понял.
— Это не я, честно. Не в этот раз. Хочешь спать — спи. На подлёте разбужу, а то самое интересное пропустишь.
Он не хотел засыпать, боролся, отчаянно вглядываясь в несущуюся под ним пелену. Но не совладал с собой, не смог. Веки сомкнулись, и он отключился.
***
— Э, вставай. Подлетаем.
От тычка в бок он подскочил, дико озираясь по сторонам. Потребовалось время, чтобы вспомнить. Сэмми попридержал ищущую кольт руку и коротко указал вниз:
— Смотри.
Впереди вырастала гора. Голый, иссечённый ветром камень, ни деревца, ни кустика. Пустоброд исходил Пустошь вдоль и поперёк, но гору узнавал с трудом. Техас? Может быть. Только точно не юг, где жизнь.
Шрайк сбросил ход и пошёл вниз — между двумя пиками, в тесную расщелину, где, казалось, и не протиснуться. Пилот вёл уверенно, будто проделывал такое сотню раз. Скалы неслись по бокам — близко, рукой подать. Пустоброд невольно вжался в кресло.
А потом гора открылась.
Прямо в склоне, в сплошном камне, разошёлся зев. Огромный, чёрный, уходящий куда-то вглубь, в самое нутро. А по краям его и дальше, в темноте, перемигивались огоньки. Цепочкой, один за другим — вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, убегая вниз, размечая дорогу шрайку. Всё ниже.
Как в сказке. Как в книжке фантастической. Пустоброд смотрел и не верил глазам. Не могло такого быть, не должно. Но было — вот оно, перед ним.
Бункер.
Такой же, как его, хотя, наверное, ещё больше. Целёхонький. Живой. Работающий. Берегущий тех, что внутри, от невзгод, войны и всепожирающей, жаркой, жестокой и бесплодной Пустоши.
Внутри всё сжалось. Намешалось разом, не разобрать. Страх — холодный, липкий, из самого детства. Ненависть — к тем, кто отсиделся в тепле и свете, пока горел мир. Любопытство — жгучее, мальчишеское, против воли: а что там, внизу? И бессилие. Глухое, оглушительное бессилие — потому что нёсся он в эту чёрную пасть и поделать ничего не мог.
Шрайк нырнул в зев. Огоньки сомкнулись над головой. На мгновение стало темно. А потом всё залило светом. Он ударил по глазам — резкий, белый, мёртвый. Пустоброд зажмурился, проморгался. Выругался.
Машина зависла, качнулась и села — мягко, будто перышко. Гул движков опал и стих. И послышалось другое: ровное, низкое гудение откуда-то из стен, из самого камня. Гора дышала. Гора жила.
Сэмми отстегнулся, толкнул в сторону дверь. Выскочил наружу, поманил. Пустоброд последовал его примеру.
В лицо дохнуло до боли знакомым — как тогда, в Форт-Сьерре. Ни соли, ни гари, ни вечной, всюду проникающей пыли. Прохладный, сухой, чуть отдающий машинным маслом и металлом воздух. Пустоброд втянул его ноздрями и осмотрелся.
Площадка. Огромная, бетонная, размером с городскую площадь. Потолок терялся где-то вверху, в темноте, куда прожекторы не доставали. По стенам — кабели, трубы, ребристые короба, ржавые потёки по стенам. Старое всё, древнее. Но работало: мигало, щёлкало, гудело. Жило.
А поодаль, у дальней стены, стояли ещё шрайки. Два, может, три — не разобрать. Только эти не летали уже давно. Облезлые, ржавые, с распахнутыми кишками: где панели сняты, где движок наполовину вынут, где вместо хвоста — голый каркас. Разбирали их, похоже. А зачем?
Площадка тоже жила. Сновали люди — в одинаковых серых комбинезонах, деловитые. Кто-то катил тележку, кто-то горбатился над раскуроченным движком, перекрикиваясь и лязгая железом. Где-то шипело, сыпало искрами. И никому не было до Пустоброда дела. Будто так и надо. Будто каждый день привозят им с поверхности полумёртвого небритого братоубийцу.
— А те чего раскурочены? — Он кивнул на ржавые остовы.
— А, эти. — Сэмми не обернулся. — Пришлось ещё пощипать. Чтоб мой на ходу был. За тобой спешили, тянуть не хотели.
Сказал легко, между делом. И от этого «за тобой спешили» Пустоброду снова сделалось не по себе.
— Бункер? То, что я думаю?
— Не просто Бункер. — Сэмми подмигнул. — «Континентальный-Один». Слышал? Бывал?
Нет, не слышал и не бывал.
— Тогда пошли. Время — деньги.
Его снова куда-то повели — вереницей однообразных, сменяющих друг друга коридоров. Бетон, кабель, гудящие под потолком лампы. Тут — поворот, там — развилка, и опять прямая кишка прохода, и не разобрать уже, вверх идёшь или вниз, на запад или к чёрту на рога. Сэмми шагал впереди уверенно, как у себя дома. Пустоброд тащился следом, пытаясь запоминать дорогу. Но бесполезно. Где-то на третьем-четвёртом повороте он сбился окончательно.
Дважды их глотали лифты — тесные стальные коробки, что ухали куда-то вниз, в утробу горы, отдаваясь в животе невесомостью. Глубоко. Очень глубоко.
И чем глубже, тем сильнее всё менялось.
Сперва — люди. Серые комбинезоны, чумазые, в масле, остались наверху, у машин. Здесь навстречу шли другие. В костюмах, в наглаженных рубашках, при галстуках — будто и не было никакой Войны, будто за стеной не Пустошь, а тихий рабочий полдень какого-нибудь довоенного года. Папки под мышкой, негромкие разговоры, кивки на ходу. Только лица… лица у всех бледные. Восковые. Ни ветра, ни солнца, ни загара — поколениями. Подземная порода. Гладкие, ухоженные мертвецы.
Стены тоже потихоньку преображались. Голый бетон спрятался за панели, кабель ушёл с глаз, лампы сделались мягче, теплее. Под ногами лёг ковёр. И — распятия. То тут, то там: на стенах, в нишах, над дверями. Не на каждом шагу, но часто. Слишком часто. Маленькие, одинаковые, аккуратные. Словно кто-то метил ими Бункер. Как печатями.
Чем дальше, тем тише делались голоса. Тем толще становился ворс ковра. Тем реже попадались люди — а те, что попадались, провожали его взглядом. Молча. С каким-то нехорошим, цепким интересом.
А потом он увидел двери.
Высокие, тяжёлые, двустворчатые. Тёмное дерево, потускневшая бронза, орёл с распростёртыми крыльями. И что-то ёкнуло внутри, царапнуло в памяти.
Колдуэлл.
Президент Колдуэлл. Из книжек, что давал отец. Седой, прямой, и такой же орёл за спиной, и рука на какой-то бумаге. «Избранный Президент Континентальных Штатов» — так под снимком было написано. В Бункер Президент ушёл, это он знал. Но Эрик его никогда не видел.
А вот «Континентальный-Один» всё же вспомнил. Центральный. Отца туда однажды вызвали — награду какую-то вручать. Но вернулся отец невесёлым. Мрачным вернулся, с гадливым каким-то выражением, будто лягушку проглотил.
По спине протянуло холодом. Пустоброд беспомощно оглянулся. Сэмми хохотнул и подтолкнул его вперёд.
— Да шагай ты, чудак. Хватит дёргаться.
Легко сказать — хватит. Когда такое видишь.
Он подошёл к двери. Толкнул посильнее. Дверь не подалась.
— На себя, — снова прыснул Сэмми. — Дай, помогу.
Он подошёл, потянул аккуратно створку. Подтолкнул: вежливо, но настойчиво. Пустоброд вошёл. Огляделся, в который уже раз. И замер, узрев перед собой… Овальный, мать его, кабинет!
Стены плавно изгибаются, ни единого угла. Под ногами ковёр, синий, с орлом посередине: тем же, что и на дверях, тем же, что за спиной у Колдуэлла на снимке. Стрелы, оливковая ветвь, распростёртые крылья. В дальнем конце — стол. Массивный, резной, тёмного дерева, с тумбами. За ним флаги: континентальный и ещё один, тёмно-синий, с золотой бахромой и всё тем же орлом — президентский штандарт. По стенам — портреты. Строгие старики в костюмах, при галстуках. Тоже президенты, надо думать.
И всё — как настоящее. Почти.
Потому что не бывает в кабинете окон, если кабинет — в полумиле под горой. А они были. Три высоких окна за столом, и в них — зелёная лужайка, кусты роз, солнце. Только солнце то не грело и не двигалось. Подсветка за стеклом чуть подрагивала, помаргивала, как уставшая лампа. Нарисованный день. Мёртвый. Всё, как нынче наверху.
Да и приглядеться если — повсюду лезла наружу правда. Ковёр у двери протёрт до основы, орёл на нём облысел, истёрся. На потолке, вокруг лепной розетки, расплылось бурое, замазанное пятно. Позолота на рамах потускнела, обивка на диване залоснилась, кое-где залатана. Пахло пылью, старой бумагой и ещё чем-то — не то лекарством, не то ладаном. Старостью пахло. Тленом под лаком.
Полвека назад настоящий такой кабинет разнесло бомбами в труху — вместе с городом и страной. А этот стоял себе, как ни в чём не бывало. Копия. Кукла. Чучело великой державы — набитое опилками, подсвеченное изнутри мёртвым электрическим солнцем. Америка… Где теперь та Америка?
За столом никого не было. Пустоброд подошёл, подвинул к себе стул, опустился. Глянул на Сэмми — и что? Тот шагнул к стене, надавил, приоткрыл искусно замаскированную потайную дверь. Исчез внутри, но тут же вернулся, ведя под руку кого-то.
Старик. Древний, дряхлый — в Пустоши до таких лет не доживают. Высокий, костлявый, будто из одних углов собранный. Чёрный костюм висел на нём, как на вешалке. Лицо восковое, в пигментных пятнах, туго обтянувшее череп — запавшие щёки, острые скулы, провалы глазниц. Седые, ещё густые волосы гладко зачёсаны назад. Он шёл медленно, тяжело и пошаркивая.
А вот глаза — не стариковские. Светлые, льдистые, живые. Смотрят строго, цепко, насквозь — будто не он тут еле ходит, а ты. И огонь в них горит. Не тлеет — горит. Тело немощное, а вот с духом, похоже, всё в порядке.
Подойдя, старик грузно опустился за стол. Пригладил костюм, сложил перед лицом ладони, словно думал, с чего начать.
— Очень рад нашей встрече, сынок.
Пустоброд молчал. Расшаркиваться он не умел.
Старик улыбнулся. Переглянулся со вставшим рядом Сэмми.
— Похож. Весь в отца. Такой же суровый. Такой же…
Он сухо кашлянул, прикрыв ладонью рот. И уставился на Пустоброда, словно ждал чего-то.
— Вы… Вы же не Колдуэлл.
— Колдуэлл застрелился вскоре после Войны. — Старик и бровью не повёл. — А меня зовут Хаггард, Уолтер Джонатан Хаггард. Бывший директор Континентального разведывательного управления. И действующий президент Континентальных Федеративных Штатов Америки.
Пустоброду словно по лицу врезали. Он дёрнулся, качнулся — и тут же рванулся через стол, пытаясь дотянуться и задушить. Он успел, почти. Но Сэмми оказался быстрее.
Стальные пальцы сомкнулись на запястье, выворачивая руку до упора. Пол качнулся, улетел вниз и тут же рванулся навстречу. Пустоброд распластался по ковру, что твоя лягушка. Промеж лопаток больно впечаталась подошва.
— Отпусти, — тихо и властно скомандовал старик. — Я знал, что так будет.
— Как скажете, сэр.
Сэмми неохотно убрал ботинок. Помог подняться. Пустоброд вырвал руку, уселся на стул и с ненавистью вперился в хозяина кабинета.
— Ты отца моего убил, сволочь.
— Убил. — Хаггард и не дрогнул. — И не его одного. А что мне оставалось делать? Твой отец в сговоре с генералом Рэймондом Кроссом поднял мятеж, грозивший перекинуться на соседние Бункеры. Блокада не помогла, новости распространялись как степной пожар. Другие могли присоединиться. И тогда конец всему.
— Чему — всему? — рявкнул Пустоброд. — Вонючей копии-подделке? Белого дома больше нет. И Президента. И страны. Одни руины остались. И ты. Чтобы ты сдох. Чтоб вы все сдохли. Уроды.
— Понимаю. — Хаггард не разозлился. — И не упрекаю. В одном с тобой не согласен: это, — он обвёл рукой кабинет, — не подделка. Это страна. Остатки страны. Которой служил твой отец, которую защищал и любил генерал Кросс. Да, любил! — Он повысил голос, не дав возразить. — И проливал за неё кровь, как и я, как Сэмми, и многие другие. Что, не нравится? — Он кивнул на пятно. — А ты знаешь, каких трудов стоило всё это поддерживать? Мы должны были выйти на поверхность тридцать лет назад. Тридцать! Но всё пошло не так. Всё всегда идёт не так. И всё равно мы не сдались. Потому что мы и есть Америка.
Он снова откашлялся. Перевёл дух.
— Твой отец был не первым, кто собирался выйти. Когда слизняк Колдуэлл пустил в лоб пулю, всё зашаталось. Вообще всё! И вот когда я думал, что хуже быть не может, случился мятеж, который поднял не кто-нибудь, а мой лучший научный сотрудник Патрик Морган! Не знаю, где и когда они снюхались с Кроссом, но факт остаётся фактом — это был нож в спину.
— Почему просто не отпустить? Зачем взрывать?!
— Потому что мы были не готовы! — Хаггард шарахнул ладонью по столу. — Отпустить? А назавтра поднялся бы соседний бункер, за ним ещё один. Мятеж — зараза, Эрик. И его выжигают, пока он не убил всех! Но дело даже не в этом. По плану нам полагалось переждать внизу первые лет двадцать — пока схлынет радиация, пока уляжется наверху первое безумие. Я сидел и смотрел отсюда, как там, на костях, заново встаёт жизнь — дикая и злая. Мы бы вышли в свой срок. И вышли бы силой — она у нас была. Бункер Кросса: солдаты, оружие, «сапоги на земле». — Он скрипнул зубами. — А потом генерал решил, что правила ему не писаны. И когда дым рассеялся, выходить стало некому и не с чем. А те, кто остался? — Он обвёл рукой кабинет. — Психи и слабаки на антидепрессантах. В Пустоши их вырежут за неделю. А кого не вырежут, те станут рейдерами, и Койоты — тому прямое доказательство. Я не мог этого допустить. Не мог! Оставалось одно: запереть всех накрепко, держать в узде — и ждать. Искать наверху того, на кого однажды можно будет опереться.
— И что, дождались?
Хаггард вынул из нагрудного кармана платок. Вытер губы. Отрезал, без тени иронии:
— Да, дождались. Я делал ставку на Джеремайю, пытался вырастить из него лидера. Я привёл его на побережье, чтобы он его захватил, объединил и начал отстраивать страну. Я ошибся, но так бывает, даже когда играешь вдолгую. Он сорвался, ушёл на восток, где сцепился с Техасом. Я уже было отчаялся, но Бог послал мне тебя, Эрик. Узнав о твоих делах на границе с Мексикой, я понял, что ты и есть тот, кто мне нужен.
— Бог? — Пустоброд дёрнул щекой. — Только вот не говори мне, что карэушник вдруг уверовал.
— Не вдруг, — покачал головой Хаггард. — Я шёл к вере тернистым путём. Раньше, до Войны, не верил ни во что. Использовал людей, вертел ими, как хотел. Я считал себя умным и неуязвимым. Но Господь покарал меня. Показал, насколько хрупок был мой мир. Война стала тяжёлым испытанием, гибель Президента — ещё более страшным. Когда в Бункерах вспыхнул мятеж, я тоже раздумывал, не забрать ли свою жизнь. Но не решился, не смог. Открыл впервые в жизни Священное Писание. И знаешь, что я там прочёл? Знаешь, что увидел первым?
Он выпрямился и торжественно процитировал: «И помни весь путь, которым вёл тебя Господь, Бог твой, по пустыне, вот уже сорок лет, чтобы смирить тебя, чтобы испытать тебя и узнать, что в сердце твоём, будешь ли хранить заповеди Его, или нет».
— Сорок лет, Эрик. Сорок. — Хаггард буравил его взглядом. — И нам понадобилось не меньше, чтобы обрести веру и почву под ногами. Мятеж уничтожил почти все запасы оружия, а без него наши шансы наверху равнялись нулю. Но есть и другие арсеналы, и есть туннели, по которым можно до них добраться. Самый главный был в Форт-Сьерре. Но твой отец, пользуясь моим доверием, успел его заблокировать.
— И я его открыл, — пробормотал Пустоброд. — Отцовской карточкой. Точнее, не я, а Сэмми. Так?
— Именно, — подтвердил старик. — Перед Войной персонал стянули сюда — много чего нужно было сделать, а рук не хватало. Должны были вернуться, но потом люди принялись сходить с ума, и мне потребовался каждый наличный боец. Позже я планировал использовать базу как опорный пункт в Мексике, но твой отец не дал этого сделать. Мы теряли людей, от его команды остались крохи. И он выпросил — и получил — такие права доступа, о которых раньше и мечтать не мог. Он заблокировал все туннели, активировал охранные контуры. Прорваться куда-либо стало невозможным без огромных потерь. Уже потом, сильно позже, мои техники доложили, что он привязал разблокировку к своей карточке и некоему паролю. Но где их искать, мы понятия не имели, пока ты не вышел к Форт-Сьерре и пазл не сложился. Господь благоволил нам.
— Коннор довёз нас до Сан-Диего через туннель?
Кивок.
— И много у вас таких… проходов?
Молчание.
— А Джеремайя? Это ты привёл его на юг?
Снова — да.
— Зачем? — тихо спросил Пустоброд. — Для чего всё это было?
— Для того, чтобы испытать тебя, — строго ответил Хаггард. — Чтобы посмотреть, готов ли ты сражаться за добро даже против названого брата. И потом, убей я Джеремайю — Койоты бы не усвоили урок. А ты победил его сам, без моей помощи. Он, понятно, сжульничал — снайпер, стены, удобная нора: трусом был, трусом и остался, иначе не умел. Но ты всё равно его одолел, потеряв почти всё. Тем вернее теперь Койоты пойдут за тобой. А огонь с неба, не давший им выполнить последний приказ, они запомнят надолго. Слава Богу, после разблокировки Форт-Сьерры ударных дронов у нас в достатке.
— Это ты заставил Джеремайю уверовать? Проповедник — это ведь ты?
— «Заставил» — плохое слово, — поморщился старик. — Скорее, привёл. Это не трудно, когда веришь сам. Твоему брату всю жизнь не хватало двух вещей — отца и смысла. Я дал и то, и другое: стал ему отцом, привёл к Богу, когда он больше всего в нём нуждался. А главное — убедил, что он избранный. Что всё было не зря, что ему-то и уготовано царство. Ну а где вера не держала — держал страх. У каждого есть то, что он прячет даже от себя. У Джеремайи это осталось в Техасе. Когда всё посыпалось, когда перед ним замаячила смерть, он струсил и сбежал, бросив своих. Сэмми вынес его из той мясорубки. Но не только его — ещё запись. Запись того, как Джеремайя соглашался на всё, лишь бы его спасли. С таким поводком, Эрик, человек сделает что угодно. И уверует, и на брата пойдёт.
— А победи он? Стал бы Президентом?
— Президентом делаю не я, а народ. Это во-первых. А во-вторых, победить ему было не суждено. Он свой выбор сделал.
— И всё же?
— Джеремайя никогда и никем бы не стал, — отчеканил Хаггард. — Господь затмил ему разум, но явил тебя. Решился бы ты пойти против брата? Поставить всё на кон, не имея надежды? В Форт-Сьерре у тебя была карточка. А здесь ты мог уповать только на себя. На себя да на Бога, если ты в него веришь. В этом и была суть. А проиграй ты… что ж. Искал бы другого. Но я знал, что ты не проиграешь.
Пустоброд помотал головой.
— Ты устроил всё это, чтобы я возглавил Койотов?
— Я устроил это, Эрик Морган, чтобы ты возглавил страну.
— Ч… Что?
Пустоброд не поверил ушам. Он чего угодно ждал: пытки, казни, вербовки. Но только не такого.
— Это шутка, господин Президент?
— Я не Президент, я всего лишь исполняю обязанности, — покачал головой Хаггард. — Сорок с лишним лет уже как. Наверху я был всего пару раз, последний — когда пытался образумить Джеремайю после его поражения в Техасе. Власть мне не нужна, сынок, я достаточно правил. Мне нужен человек, который выведет Бункеры на поверхность и возродит Континентальные Штаты. И нет, Эрик, мне совсем не до шуток. Поверь хотя бы этому.
— А выборы? Сенат, Конгресс? Конституция?
— Организуешь сам, с нашей, конечно, помощью. Всё, что наше, будет твоим. Если согласишься.
— Прямо вот всё?
— Всё, — отчеканил Хаггард. — Ты станешь Президентом и поведёшь за собой людей.
— А ты… Вы?
— А я закончу кое-какие дела и уйду на пенсию. — Старик устало улыбнулся. — Может быть, куплю себе домик у моря. Я всегда мечтал жить у моря.
— Как просто, — процедил Пустоброд. — А отца мне, что? Забыть?
— Нельзя забывать отца, — строго ответил Хаггард, — ни земного, ни небесного. Я не прошу, чтобы ты меня простил, и грех мой велик. Но дело не во мне, сынок. Неужели ты не понимаешь? Ты смеёшься над «подделкой»? И правильно, могу понять. Но разве твои Штаты не были такой же подделкой? Так в чём же отличие?
— В том, что я не сидел в комфорте, когда мир горел!
— Комфорт… — Взгляд Хаггарда потяжелел. — Я сижу под горой пятьдесят лет, я состарился тут и свихнулся бы, если бы не вера. Ты не представляешь, каково это — видеть этот кабинет каждый день на протяжении десятилетий. Одни и те же комнаты, одни и те же коридоры. Люди сходили с ума у меня на глазах. Вешались, спивались, разбивали головы о стену. Комфорт… Железной рукой я навёл здесь порядок. Только я, да Сэмми с горсткой ребят. Знаешь, как они себя зовут? «Погребённые». Это мой заместитель так сказал, перед тем, как повеситься. Мы, мол, погребены тут навсегда. И вот тогда-то я понял, что старым кадрам веры нет. И принялся искать — толковых ребят, подростков с устойчивой психикой. И нашёл, и выпестовал, полагаясь на них во всём. Они искали заговорщиков, желавших спалить тут всё, лишь бы вырваться наверх. И находили, а я подписывал приговоры. Друзьям своим подписывал, коллегам, а в последний раз — жене. Жене, Эрик! Которая яд мне в тарелку подсыпать собиралась, чтобы её любовник потом всё возглавил. Я несу этот крест уже без малого полвека. Так что рассказывай про комфорт кому-нибудь другому.
Он откинулся на спинку и замолчал. Пустоброд переваривал услышанное.
— Почему я? Почему не ты, не Сэмми?
— Потому что мы — дети Бункера, и этим всё сказано. А ты — другое дело. Пожил и здесь, и там, и, что бы ни говорил, ценишь ту, прежнюю Америку. А ещё потому, что ты лидер, хоть себе в этом никогда не признаешься. Но главное, Эрик, — за тобой пойдут Койоты. Ты Кросс, брат Джеремайи, законный наследник, а не чужак, спустившийся с горы. Меня они на первом суку вздёрнут, а Сэмми следом. А за тобой — хоть в огонь, особенно теперь, когда ты одолел их вожака. А Койоты — это сила. Сотни стволов, дисциплина, даже после поражения в Техасе. Готовый костяк армии. С них всё и начнётся.
— Мне надо подумать.
— Думай, — обронил старик. — У тебя пять минут.
— Нужно больше…
— Не нужно. Ответ ты уже знаешь. Но да будет слово ваше: «да, да»; «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого.
Он демонстративно посмотрел на часы и замолчал. А Пустоброд задумался, как, наверное, никогда в жизни не задумывался.
Злость ушла. Не вся — затаилась под рёбрами, тлела угольком. Но решала теперь не она. Он думал Сатану встретить — рога, копыта, серу, — а встретил усталого старика с мешками под глазами.
А самое поганое — внутри что-то отзывалось. На «возродишь страну», на «поведёшь людей», на «всё наше — твоё». Тянулось, как пёс на свист. Он ведь это и делал: лепил Штаты из глины и дерьма, шил флаг, вколачивал мечту в чужие головы. А тут — бери готовое. Туннели, арсеналы, шрайки, люди. Делай что хотел, только по-настоящему, в полную силу.
Хотел ведь? Хотел. Вот в чём ужас. Не в угол загнали — поманили. И он повёлся.
— Вы же меня отсюда не выпустите, если откажусь. Верно?
Молчание. Хаггард смотрел сквозь него, куда-то в стену. Время уходило.
А Дамба? Мелисса? Откажись он — и сдохнет под горой, безымянный, и никто не узнает. А они останутся одни в Пустоши, на потеху картелю да кому попало. Согласись — и за спиной вся сила Бункеров. Прикрыть сможет. Защитить. Жизнь нормальную людям дать.
А отец? Это что же получается? Патрик Морган поднял мятеж, чтобы вырваться отсюда. И сгорел за это в прах, в пепел. А он теперь руку убийце протянет? Хорош сынок. Достойная память.
Но он бы понял. Ведь так? Ради страны. Ради Мелиссы. Ради того, чтоб люди зажили по-человечески.
Или просто врёт он себе? Сказку красивую придумывает, чтобы совесть успокоить?
— Минута, — спокойно сообщил Хаггард. — У тебя осталась минута.
Пустоброд закрыл глаза. И вспомнился почему-то Джеймс. Лежит на спине, мёртвое лицо смотрит в небо. За что он погиб? Зачем жизнь командиру спасал? Чтобы командир валялся в Бункере с простреленной башкой? Или изменил хоть что-то в этой проклятой, не раз уже обманувшей жизни?
И всё же ложь. Враньё. Самоуспокоение. Не погиб бы Джеймс, не приди на юг Джеремайя. И другие бы не погибли — в Дульсуре, Текате, Дирхорне. Игры, всё игры. А он наигрался — до тошноты, до чёртиков. Хватит с него.
Хватит!
Пустоброд медленно вдохнул. Выдохнул. И встал, чувствуя, как затылок жжёт взгляд Сэмми.
— А не пойти бы вам, господин Президент. Другого преемника поищите. А я отца не предам, понятно?
Он повернулся к Сэмми, смерил его взглядом.
— Что уставился? Веди, давай. В последний путь.
Тот на мгновение растерялся, метнул на Хаггарда взгляд. Старик равнодушно пожал плечами. Так — значит так.
— Пошли. На выход.
Пустоброд обречённо шагнул вперёд. Всё. На этот раз точно всё. Он уже почти дошёл, потянулся к дверной ручке, когда услышал за спиной:
— Zapolyarie.
— Что?
— Подводный крейсер «Заполярье», — повторил Хаггард. — Бортовой номер 469. Помнишь?
— Допустим.
По лицу Хаггарда скользнула тень. Он достал из ящика стола какую-то папку и смартфон в прочном корпусе, похожий на тот, что был у отца.
— Послушай вот это.
Он провёл по экрану. Из динамика смартфона раздались хрипы, а затем — чьи-то голоса на незнакомом языке.
— Я не понимаю…
— Конечно, не понимаешь. Потому что это русский.
— Русский?
— Это запись радиоэфира, — пояснил Хаггард. — Коротковолнового. Спутников у нас давно нет: те, что не уничтожены, за полвека сами осыпались, так что слушали по старинке. Сигналы мы ловили давно, но без шифров ничего не разберёшь. А благодаря устроенному Джеремайей бардаку Сэмми сумел вынести с подводной лодки шифромашины с ключами. И всё стало ясно.
Пустоброд как стоял — так и обмер.
— Евразы?
— Они самые. Живут и здравствуют, как видишь. Ударили по ним больно, но в каменный век сволочей не вбомбили. И чем они сейчас занимаются, что планируют — одному Богу известно.
— Я…
Старик постучал указательным пальцем по папке.
— А в Тихуане вы столкнулись с остатками проекта «Эвергрин». Вечная жизнь для армии, «чёрная» программа, о которой даже я ничего не знал, пока не поднял архивы. Вам очень повезло, что центральный компьютер базы перешёл в режим охраны, а не вербовки. Иначе эти солдатики пошли бы на города за свежим мясом и через пару лет в округе не осталось бы ничего живого. Мы ударили по ним с дрона, надеюсь, этого хватит. Но даже если хватит, знаешь, сколько ещё по Америке такого дерьма? Форт-Детрик, полигон Дагвэй, Плам-Айленд — там болезни. Хранилища со штаммами, которые кроили под заказ: один разбитый флакон — и полконтинента подыхает в язвах. Ливермор, Лос-Аламос — боеголовки, которые давно никто не считал. А есть и такое, к чему я, при всех моих допусках, и подойти не мог. Объект S-4 в Зоне 51. Эта контора и до Войны-то Президенту толком не подчинялась — отчитывалась сама перед собой да перед теми, кого теперь и не спросишь. Что они туда стащили, какие тайны там под замком — я не знаю, сынок. И, скажу честно, знать боюсь. А ещё Райт-Паттерсон, Пентагон с его бункерами, Шайенн, Маунт-Уэзер, Рэйвен Рок — всего и не перечесть. Полвека оно тлеет, ржавеет и ждёт невесть в чьих руках. И без приказа, без центральной власти рано или поздно вырвется на поверхность. И тогда уже дроном не отделаешься, только армией. Но это не твоя проблема, верно? Тебе главное — ручки не замарать.
Последнее он произнёс холодно и презрительно.
— Отца предавать не хочешь? А страну, значит, можно? Настоящую, а не то фуфло, которым ты всем голову морочил. Впрочем, ты не Президент и никогда им не будешь. Потому что боишься, потому что решать не желаешь и пачкаться. А знаешь, что я сделаю? Я тебя отпущу на все четыре стороны. Живи, как можешь и где можешь. Пока живётся, пока не вышел наружу штамм чумы, или очередной эвергрин, или просто все не одичали и не вымерли. А может, евразы придут. Почему бы и нет? Но если повезёт, на твой век хватит. Подохнешь в неведении, жалкий и старый. В крысиной норе. Размышляя напоследок о том, что могло бы быть.
— Фуфло, говоришь, — глухо проговорил Пустоброд. — Мы дрались. Пахали. Каждый божий день. Против банд, против жары, против всех шансов разом. И ты нас — фуфлом? Да что ты понимаешь?
Хаггард медленно поднял на него глаза. И впервые за весь разговор в них мелькнуло живое и злое.
— Это я дрался, щенок, — тихо сказал он. — Все эти годы, без роздыху. Это у меня руки по локоть в крови — друзей, соратников, жены родной. Но я спас Бункеры. Тысячи душ уберёг от тьмы. Пока ты в бирюльки играл и таблички малевал. «Департамент шерифа». — Он скривился. — Когда, сидя вот тут, голоса слышишь и стены на тебя падают. А ты работаешь, всё равно, каждый день от зари до зари. Когда все против тебя и мир против тебя, а ты упираешься, ищешь, идёшь вперёд. Потому что не можешь отступить, потому что всё от тебя зависит. Вот это — борьба. А ты — просто сопляк.
Он умолк. Лицо снова застыло, разгладилось.
— Ты, помнится, людей от картеля спасти хотел? У Аламо Бонито? Да не смог, куда тебе. А знаешь, сколько таких по всей стране? Уведи его с глаз моих, — махнул он Сэмми. — И верни туда, где взял. Если не будет болтать — не трогать. Всего доброго, генерал Кросс. Приятно было познакомиться.
Убрав папку и телефон, Хаггард извлёк из ящика стола какую-то бумажку и принялся её изучать.
Сэмми тронул его за плечо — пошли, мол. Но Пустоброд не двинулся.
Уйти. Просто уйти — дверь вон, в двух шагах. За ней свобода. Живи как знаешь, где знаешь. Гордо, по-своему. Отца не предал, руки палачу не пожал. Красиво ведь: чистеньким остаться.
Только за той красотой — что? Дамба, которую сожрут, едва он отвернётся. Пацан с матерью в цепях, которых в одиночку не спасти, сколько ни пытайся. А ещё тихуанские твари, чума в склянках, евразы за океаном. Всё, чем старик его пугал, — а ведь не врал, гадина. Оно там, наверху, ждёт. Уйдёшь гордым — и сдохнешь в норе. А следом — и все остальные.
Отец служил стране. Не Хаггарду — стране. И если бросить её сейчас, спасая свою совесть, — вот оно, настоящее предательство. А никакое не геройство.
Да и — чего уж там — хотелось. До зуда хотелось взять и сделать. В полную силу, по-настоящему. Знал ведь, паскуда, куда бить. Хорошо знал.
— Ты ещё тут? — Оторвавшись от бумажки, Хаггард поднял брови. — Аудиенция закончена. Или ты что-то сказать собирался? Так говори, я слушаю. Ну?
— Я согласен.
— Что? Не слышу.
— Я согласен, — громче повторил Пустоброд. — Я буду Президентом. Поведу за собой людей. Но у меня условие: никаких больше игр, как с Джеремайей.
— Никаких игр не будет, — кивнул старик. — Игры кончились. Пятьдесят лет назад.
— И ещё. Верни карточку. Которую у меня забрали.
Хаггард молча порылся в столе и протянул Пустоброду карточку. Ту самую. Отцовскую.
С обтрёпанным уголком.