Глава 21 — Без остатка
— Я сделаю всё, что ты скажешь. Только дай мне уйти.
Голос Джеремайи звучал глухо и непривычно. Испуганно звучал. Оказывается, даже безбашенный братец мог бояться. Когда просчитался и на кону оказалась собственная шкура.
— А как же твои люди?
А это уже Сэмми, старый добрый Сэмми. Хотя не старый и вовсе не добрый. «Семёрка», «Севен» — его номер по документам. Отсюда и «Сэмми». Ставшее сначала вторым, а затем и настоящим именем.
— Да плевать на них, чёрт бы их побрал! Они сами виноваты, что дали себя окружить. Выведи меня. Прошу. Чего ты хочешь? Денег?
Молчание.
— Деньги мне не нужны. Я спасу тебя. Выведу. Но отныне ты делаешь ровно то, что тебе скажут.
— Хорошо. Согласен. Обещаю.
— Обещать не надо. Ты уже обещал. Если сглупишь, этот разговор утечёт к твоим и тебя порежут на лоскуты. И ещё: с тобой хотят поговорить.
— Кто?
— Мой босс. Можешь звать его «Проповедник».
Запись оборвалась.
Пустоброд взял в руки смартфон. Провёл пальцем по экрану, перематывая разговор на начало.
— Я сделаю всё, что ты скажешь. Только дай мне уйти.
Он ткнул в экран. Смартфон послушно замолчал.
Пустоброд покрутил его в руках, провёл по ребристому, маскировочной окраски чехлу. Армейский, защищённый — от всего на свете. Такой же, как у Хаггарда.
Такой же, как там.
Теперь это казалось сном. Мороком. Наваждением. Но смартфон — смартфон настоящий. И карточка отцовская настоящая, и Бункер, и полёт на шрайке. А ещё — штаб: его, родной, отнятый Гасом и Карлосом и вновь отвоёванный. Откуда тогда, если — сон?
Палец сам пополз по экрану. Была и вторая запись — он слушал её уже не раз и всё равно ткнул снова. Как языком в больной зуб.
Шорох. Потрескивание. Потом голос — ровный, негромкий. Старческий.
— Ну здравствуй. Намучился? Ничего. Теперь ты в безопасности.
И брат. Хриплый, загнанный, сам на себя не похожий:
— Кто ты такой? Чего тебе надо?
— Я тот, кто тебя спас. А надо мне малость — поговорить. Сядь, сынок. В ногах правды нет.
— Я тебе не сынок.
— Нет? — Тихий смешок. — А чей же тогда? Отец тебя не любил. И ничего не оставил — только брату твоему. Да и тот бросил тебя в самый трудный момент, сбежал. А я пришёл. Я один и пришёл.
— И твои люди. Одного мы взяли.
— Взяли, — легко согласился Хаггард. — А он застрелился, положив пятерых твоих лучших бойцов. Думаешь, он такой один? Думаешь, я не смогу прислать ещё?
Долгая тишина. Шорохи, словно Джеремайя нервно ёрзает.
— В Техасе всё пошло прахом, я знаю. Эйрфилд, Переправа… Сколько ты там оставил людей? А сам?
— Чего ты хочешь? — Уже тихо. Уже надломленно.
— Я же сказал. Поговорить. Ты считаешь себя трусом, Джеремайя. Неудачником, бросившим своих. А я скажу иначе. Из всех, кто горел в техасском пекле, уцелел ты один. Думаешь, случай? Нет. Тебя выбрали. Тебе уготовано большее — куда большее, чем эта возня в песках.
— Большее…
— Царство, сынок. Целая страна. И я тебе её дам. Потому что вижу в тебе то, чего не разглядел никто. Ни отец, ни брат. Только слушайся. Только верь.
— Что я должен делать?
— Молиться. И подчиняться. Но если не можешь молиться, то подчиняться надо обязательно.
Запись снова оборвалась. Но были и другие. После первой встречи Хаггард прилетал к брату ещё три раза. Говорил. Убеждал. Где надо — ломал, затягивая всё туже удавку. Хорош старик, хорош. Нашарил трещину — и вклинился в неё, как нож в масло. А потом поводок накинул, да так ловко, что братец ещё и спасибо сказал. В ножки поклонился. И чуть ли не уверовал.
А его? Его тоже так обработали? Поманили президентством, дали то, о чём так долго мечтал?
Пустоброд мысль отогнал. Неправильно так. Каждый получил по заслугам. И брат, и он, и даже Дональд.
Дональд, правая рука Джеремайи. Первый, кого он встретил, когда, перехватив в Бункере пару часов сна, настоял, чтобы его вернули обратно. Хаггард спорить не стал, лишь глянул уважительно и вызвал Сэмми. Через полчаса Пустоброд был в воздухе. Ещё через час шрайк садился прямо посреди Потреро.
К машине отовсюду сбегались Койоты. Обалдевшие, кто в чём, пригибающиеся от ветра и гула винтов. Самых рьяных, ушедших тогда к Дамбе, пожгло ударами — одни воронки в холмах остались. Ферму Бо тоже снесло, да и чёрт с ней, с фермой. Не дожидаясь посадки, Пустоброд рванул дверь и выскочил. Следом из шрайка высыпали Погребённые — Сэмми с десятком бойцов. К толпе пока не лезли, встали у машины.
— Здравствуй, Дональд.
Тот кивнул, не подавая виду, что боится. Командир, сразу видно. Стержень. Волчара.
— Где Джеремайя?
— Его больше нет. — Надсаживая горло, Пустоброд пытался переорать затихающие винты. — Я убил его, в честном бою. И похоронил — там же, у больницы. Я сражался по правилам, а он — притащил снайпера. И всё равно проиграл. Оставив всё мне.
— Нам он ничего не говорил, — помотал головой Дональд. — Сказал, что вернётся. А если нет, то дальше мы сами. И я принимаю командование.
— Вполне в его духе, — осклабился Пустоброд. — Но нет, командование ты не примешь.
— Проблемы?
Погребённые во главе с Сэмми подбежали и встали полукругом. Глаза сосредоточенные, спокойные. Глаза настоящих бойцов, что не боятся убивать и умирать.
Койоты загудели, вскинули оружие. Дональд тоже положил руку на кобуру.
— Нас всё равно больше.
— Как и тех, кто ушёл к Дамбе, — отрезал Пустоброд. — Будем играть в войнушку? Или вспомним про общее дело?
— Какое ещё дело? Что это за клоуны?
Вместо ответа Пустоброд шагнул к Дональду и, отодрав с формы патч с флагом, налепил тому на плечо.
— Свобода. Союз. Справедливость, — гаркнул он. — То, чему служил генерал Кросс и те из вас, кто ещё помнит Америку. Настало время вернуться к корням, парни. Вы не рейдеры, вы — солдаты Континентальной Армии Федеративных Штатов!
— Да пошёл ты…
— Тихо! — рявкнул Дональд. — Тихо, парни.
Он провёл рукой по патчу. Процедил:
— Вернуться к корням, говоришь? Гнить в Бункере под сбрендившим Хаггардом? Генерал вывел нас оттуда, потому что место человека наверху, а эта крыса угробила кучу людей, чтобы запереть всех под горой. Так что обратно мы не вернёмся, ни за какие коврижки. Так ему и передай.
— Хаггард сожалеет, что так вышло, — проникновенно сказал Пустоброд. — Он послал меня, чтобы сказать, что отходит от дел. Будут выборы, всё по Конституции. Сначала нового Президента, а потом и Конгресса с Сенатом. Гнить в Бункере вы не хотите, понимаю. А гнить в Пустоши, среди руин страны, сильно лучше?
— А ты сможешь её возродить?
— Смогу. — Пустоброд буравил его взглядом. — Но не я один — мы все, вместе. Как новый исполняющий обязанности Президента я принимаю командование. А теперь назови мне своё полное имя и звание.
Дональд помрачнел, но не ответил. Пустоброд выпятил челюсть. Шагнул, подошёл вплотную. Смерил его взглядом. Прорычал:
— Полное имя и звание, солдат! Или, клянусь богом, ты ляжешь прямо здесь. И твои люди лягут рядом, любой, кто не подчинится. Ты не сброд, как некоторые, ты офицер и присягу давал. Или ты забыл? Или тебе, мать твою, напомнить?
— Ты не Президент!
— Ошибаешься. Президент, самый настоящий. Колдуэлл застрелился, а следом за ним вся верхушка. Хаггард получил власть согласно протоколу о преемственности, нравится тебе это или нет. И он передал её мне. Тебе показать письменное распоряжение?
— Кто тебя выбирал? — взъярился Холлис. — Хаггарда — кто выбирал?
— А ты хочешь, чтобы Президента всей страны выбирали в Бункере?
Побледневший Дональд сжал губы. Пустоброд нутром чуял, как он колеблется.
— Ты ненавидел Хаггарда. Может, за дело, не знаю. — Он сбавил тон. — Только посмотри, во что без страны и командира превратились Койоты. В банду. В рейдеров, в мародёров. Этого генерал хотел, когда вёл вас наверх? Хаггард уходит. А вот страна — остаётся. И у твоих людей есть шанс снова стать не сбродом, а армией. Первый и единственный за полвека. Ты служил с отцом, знаешь, что он бы этого хотел. Так неужели его подведёшь?
И Дональд не подвёл.
Услышав про отца, он вздрогнул. Глянул исподлобья, заиграл желваками. Потом выпрямился — медленно, словно тело вспоминало давно забытое. Свёл каблуки, вытянул руки по швам, вскинул подбородок. И враз куда-то делись и Пустошь, и грязь, и седые космы. Перед Пустобродом стоял теперь солдат.
— Полковник Дональд Уэйн Холлис, сэр. 101-я воздушно-десантная, «Кричащие орлы». Сэр!
И — глаза. Мимо они смотрели: сквозь Пустоброда, сквозь стену, сквозь полвека. Не его уже видел полковник. Плац видел. Строй. И генерала Кросса — мёртвого, но воскресшего.
— Вольно, полковник.
Дональд заложил руки за спину, отставил в сторону правую ногу.
— Вы позволите построить людей, сэр?
Пустоброд махнул рукой. Дональд повернулся к своим и заревел:
— Опустить оружие! Опустить, кому сказано!
Койоты замялись, загудели. Но стволы пошли вниз — один за другим.
— Построиться, мать вашу! — продолжал яриться Дональд. — Как стоите перед Главнокомандующим?!
А в глазах мелькает надежда. На новое, которое старое, и потому — очень манящее. Флаг мелькает. Страна. Та, что у всех в сердце осталась, даже у тех, кто никогда её не видел.
Койоты построились: кривовато, плоховато. Дональд увидел это, рассвирепел ещё пуще. Промчался вдоль строя ураганом, раздавая затрещины и подзатыльники. Даже Сэмми — и тот смотрел уважительно. Джекпот, что говорить. О лучшем командире нечего и мечтать.
Когда строй наконец выровнялся, Пустоброд подошёл к Холлису вплотную. Оглядел — седого, прямого, злого. Настоящего.
— Полковник.
— Сэр! — Холлис снова вытянулся в струнку.
— Армию поднимать с нуля. Этот сброд — твой костяк. Сделаешь из него солдат?
— Так точно, сэр. Сделаю.
— Тогда полковника мне мало. — Пустоброд выдержал паузу. — Властью исполняющего обязанности Президента произвожу тебя в бригадные генералы. Поднимайте армию, генерал Холлис. И будьте готовы защищать страну и Конституцию.
И вот тут полкана проняло. Не сразу. Сперва он будто не понял — стоял, моргал, подвох выискивал. А когда понял, что подвоха нет, что всё всерьёз… Дрогнул полковник, дёрнулся кадык. Глаза налились вдруг влагой. Он сморгнул, стиснул зубы, не давая воли. Но Пустоброд видел. Всё видел. И тоже, если честно, едва сдерживался.
— Генерал, — хрипло выговорил Холлис. Будто на вкус пробовал. — Генерал…
— Служи Америке, генерал, — негромко сказал Пустоброд. — Как служил ей он.
Дональд козырнул.
— Есть служить стране. Сэр!
***
На Дамбу он пришёл сам. Без шрайка, без коня и без охраны, только Сэмми взял, да и то потому, что тот настоял.
— Моя задача — вас сопровождать, везде, всегда и в любой ситуации. Не обижайтесь, сэр, но слишком много поставлено на карту, чтобы вами рисковать.
Настоял и настоял, чёрт с ним. Видит бог, не о том Пустоброд думал, когда со склона спускался. О стране думал, о себе, о будущем. А ещё — о Мелиссе. И о Джеймсе с ребятами, так и не вернувшихся из Текате.
Поселение встретило буднично. Те же хибары, козы, та же очередь из лужи. Люди смотрели приветливо, кто-то кивнул, кто-то даже улыбнулся. А потом из-за угла вылетела Мария и кинулась Пустоброду наперерез.
Сэмми среагировал моментально: рванулся вперёд, как хорошо дрессированный пёс. Автомат уже в руках, предохранитель снят. Машина, мать его, смерти.
— Назад! — гаркнул Пустоброд. — Отставить!
Сэмми нехотя отступил. Весь удар Пустоброд принял на себя.
— Где мой муж? Где мой муж?!
Рыдая, она барабанила его кулаками по груди. А он молчал, даже не пытаясь защищаться. Просто стоял и ждал, когда кончатся силы. А кончились они быстро. Они всегда в горе быстро кончаются.
Издав полный тоски всхлип, Мария рухнула на колени. Закрыла лицо руками. Зарыдала, заголосила.
— Мария…
— Будь ты проклят! Ненавижу!
— Послушай… — Пустоброд опустился на корточки, взял несчастную за руку.
Мария руку вырвала, но Пустоброд снова её взял: бережно, двумя ладонями, словно птичку больную. Погладил.
— Грош, конечно, моим словам цена, но хочу, чтобы ты знала — я тебя понимаю.
Снова рыдания. Всхлипы. Пустоброд решился: взял её за плечи, поставил аккуратно на ноги. Прижал.
— Прости, если можешь. Прости.
Он нерешительно, осторожно погладил её по спине.
— Отвести тебя домой?
— Пошёл к чёрту.
Мария отстранилась. Глянула — зло и с отчаянием.
— Это всё из-за тебя.
— Из-за меня, — эхом отозвался Пустоброд. — Всё из-за меня. Моя ответственность, и мне с этим жить. Хочешь — убей меня. Хочешь?
Он вытащил кольт, протянул его женщине. Сэмми напрягся, но Пустоброд сделал знак: не лезь.
— Убери, — глухо сказала Мария. — Я не убийца, слышишь?
— Кто-то должен быть убийцей. Понимаешь? Должен. Не прикончи я Джеремайю, он убил бы тебя и твою дочь. Но ценой вашей жизни стала жизнь Джеймса. Такие правила. Такая цена.
— Должен быть другой путь.
— Его нет. — Пустоброд снова привлёк её к себе и крепко обнял. — И никогда не было. Просто не существует.
Мария всхлипнула, но сопротивляться в этот раз не стала. Обмякла вся, повисла, словно стержень из неё вынули.
— Что теперь с нами будет…
— Я позабочусь о вас, — твёрдо сказал Пустоброд. И повторил уже громче, видя, что вокруг собирается народ: — Я позабочусь обо всех. Старая Америка вернулась, слышите? Вернулась навсегда. Мы начнём отстраиваться. Работать. Пахать! И вернёмся к нормальной жизни, пусть не сразу, но вернёмся.
— А что с парнями? — спросил кто-то.
Хотя нет, не кто-то. Джонни это спросил, бригадир его бывший. Его и Мартина. Тоже пришёл.
— Капитан Джеймс Аллен Рид. Рядовой Флинт Эрл Бойд. Рядовой Мартин Хью Кэллахан. Рядовой Джимми Ли Доусон. — Пустоброд зачитывал имена, как на плацу. — Все они пали смертью храбрых, сражаясь за нашу страну против бандитов, в числе которых был мой брат Джеремайя Кросс. Америка не забудет своих сыновей и не оставит их семьи. Но лучшая память им — не камень над могилой, а живая страна, за которую они дрались. Через месяц, четвёртого июля, в День независимости, мы проведём выборы нового Президента — свободные, по Конституции. Голосовать или избираться сможет любой, нужно только заранее об этом сообщить. И если мы это сделаем, то докажем, что кровь наших парней пролилась не зря.
Мария так и висела у него на руках. Пустоброд мягко отстранился, обернулся к Сэмми:
— Отведи её домой. Головой отвечаешь.
— Не могу, сэр…
— Здесь все свои и никто меня не тронет, — отрезал Пустоброд. — Мария, я приду чуть позже, только с людьми поговорю. Обещаю.
В этот раз Сэмми спорить не стал. Перекинул автомат, взял женщину под руку, повёл, что-то участливо говоря. Профессионал, ничего не скажешь. Надо убить — убьёт. Надо быть другом — будет.
Народ гудел, задавал вопросы: про выборы, про Койотов, про огонь с неба и взрывы. Пустоброд отвечал: старательно, внятно. И про Бункер рассказал, и про Хаггарда. Которого, хоть и не простил, но начал понимать. Потому что, если честно, сам теперь не знал, как бы поступил тогда на его месте.
Про бункерных, конечно, народу не понравилось. Пришлось объяснить, что там и как. А особо непонятливым напомнить, как карателей Джеремайи на полпути к Дамбе накрыло с воздуха. О том, что Джеремайю привёл на юг Хаггард, Пустоброд, само собой, упоминать не стал.
Мелисса пришла чуть позже. Протиснулась через толпу рыжей искоркой. Встала рядом.
Он немного растерялся. Думал, опять начнёт его при всех костерить, но девчонка и не думала, только смотрела странно: задумчиво и немного грустно.
— Ты вернулся… — Она прищурилась, всматриваясь в нашивку у него на груди: «Кросс».
Нашивку сделали в Бункере. Чёрным по оливковому, заглавными буквами. Тряпица на липучке, мелочь, а он, чего греха таить, гордился ею втайне. Потому что перевелась давно в Пустоши форма Континентальной армии. Сразу после Войны, конечно, много её было. Но то давно, не в счёт. С тех пор только у Койотов что-то сохранилось, и то застиранное да сто раз заштопанное, как на Дональде.
— Я тоже рад тебя видеть.
Мелисса покивала, приобняла себя за плечи. И вдруг спросила, прямо и в лоб:
— Зачем ты пришёл?
— Я, по-моему, всё уже объяснил, — нахмурился Пустоброд. — Старая Америка возвращается, будут выборы. Ты разве не слушала?
— Старая Америка мертва. Она убила себя и весь мир.
Вот ведь заноза в… седалище. И опять — при всех!
Он почувствовал прилив злости. Ну уж нет, не в этот раз. В этот раз он будет спокоен, как чёртов удав.
— Америку убили евразы. Или тебе напомнить, как всё было?
— Да, — тихо ответила Мелисса. — Только я одного не пойму: зачем? Просто так, с бухты-барахты? От зависти?
Народ неодобрительно загудел, отхлынул. Послышалась пара возгласов, явно не для дамских ушей. Пустоброд вскинул ладонь, чтобы замолчали. Рыкнул:
— А ну, попридержали языки!
Народ стих. Пустоброд снова обратился к Мелиссе:
— Ты хочешь сказать, что это мы виноваты? Что это мы били по своим городам боеголовками? Я правильно тебя понял?
— Неправильно, — упрямо покачала головой рыжая. — У всего есть причины и следствия. Рэй рассказывал про Вьетнам, там тоже боролись с красной заразой. А потом ветераны от стыда выкидывали медали в мусорку, при всех, напоказ.
— И что?
— А то. Про Вьетнам тоже сначала говорили, будто они первые начали. А мы про евразов что вообще знаем?
— С ума сошла, — ахнул кто-то.
А Пустоброд леденящим тоном осведомился:
— Что тебе ещё Рэй рассказывал?
— Да какая разница. — Она мотнула головой. — Всегда ведь одно и то же: когда внутри плохо, врага ищут снаружи.
— То есть ты за них? За красных? — вкрадчиво поинтересовался Пустоброд. — Защищаешь тех, кто страну нашу сжёг?
— Я не защищаю…
— Защищаешь, ещё как. И Рэй твой красным был, теперь уж ясно. Хоть и говорил, что патриот.
— Не смей, — вскинулась девушка. — Не смей, ясно?
— Если ходит как утка и крякает как утка, то утка оно и есть. — Пустоброд пожал плечами. — Разве не так? Разве не так, парни? А ты и сейчас пытаешься палки в колёса вставлять. Именно так красные бы и поступили. Но в Америке есть место всем, даже ненавистникам. Поэтому живи спокойно. Никто тебя не тронет.
Триумф. Полный и тотальный. Но Мелисса не сдавалась.
— Евразы не просто так появились. — Она с отчаянием озиралась. — Плохо у них было, как у нас с этим Гасом. Только мы терпели, а они не стали. Разве я не права? И кто сказал, что это не повторится? Что не придут новые красные? Если будет старая Америка, появятся и они! Неужели вы не понимаете?
Ей ответили гробовым молчанием. Кто-то презрительно сплюнул, сунув руки в карманы.
— Наговорилась? — Пустоброд смотрел устало. — А теперь иди домой. Тебя никто не держит.
Рыжая обвела глазами толпу — чужую, насупленную. Развернулась и пошла. Люди расступались, как перед зачумлённой.
Мелисса ушла не одна — часть Дамбы ушла вслед за ней. Иветт, Рауль, Терри, Джонни, ещё с дюжину человек — все встали на её сторону. От Джонни Пустоброд меньше всего ожидал. Иветт — понятно, та вечно возле рыжей болталась. Терри — тот просто дурачок, Иветт всегда в рот заглядывал. А вот Джонни казался своим, своим в доску. И всё равно не остался. Ушёл. Ну как «ушёл» — скорее в душе отгородился, как и остальные. Не участвовал.
А Мария вот не ушла. Хотела, наверняка, да и с Мелиссой они подруги. Но осталась: не до бунтов ей сейчас. Страшно вдовой с дочерью посреди Пустоши остаться. Только работой и спасалась. Ну и Пустоброд, само собой, помогал.
Пенсию он назначил, матерям и жёнам своих товарищей. Ветеранскую. Солидную — тридцать долларов в месяц. И вообще пенсии ввёл — поменьше, правда, — для всех немощных, что в Дульсуре, что в Дирхорне с Кампо и окрестностями. Мария поначалу брать не хотела, но Пустоброд настоял. Уломал. Он вообще поначалу частенько к ней заглядывал. Ремонт организовал: деньги деньгами, а мужскую помощь никто не отменял. Потом заглядывал реже: дела. Но всё равно опекал, через Сэмми или других. Помнил. Не забывал. Не такой он человек, чтобы забыть.
И друзей перезахоронил как подобает — перенёс из наспех вырытой ямы в Потреро, на новообразованное ветеранское кладбище. Джеремайю тоже, но не там — в стороне, у холмов. Поставил скромный крест, без имени и фамилии. Иначе нельзя, иначе изгадят в два счёта. И попрощался с братом ещё раз: ночью, когда никто не видел.
А потом он с головой погрузился в работу, точнее, в подготовку к выборам. В каждом городке, в каждом поселении пришлось организовывать агитацию. Пустоброд мотался по Пустоши, словно черти за ним гнались. Язык на плече, как себя звать уже не помнил. И поселения, каждый день новые. Хамул, Деэса, Уатай, Болдер Оукс. Коттонвуд, Морена. Крохотная Мансанита. Десятки, сотни, тысячи людей. Многие и про новые его Штаты не слыхивали, и старую Америку едва помнили. Оборванные, полуголодные, много опустившихся. И у всех в глазах — надежда. Особенно когда разворачивают и поднимают на древке настоящий континентальный флаг — из старых бункерных запасов.
Тринадцать полос, семь красных и шесть белых по числу первых колоний. В синем углу — три звезды, три ценности новой, прошедшей горнило Гражданской войны Америки: свобода, союз, справедливость. И над ними, полукругом в два ряда, двадцать три звёздочки помельче, по числу штатов, что первыми подписали новый Континентальный договор.
Везде одно и то же, и везде — как в первый раз. Флаг. Трибуна. Речь — о стране, о прошлом и будущем. И каждый раз он выкладывался без остатка, будто не в сотый раз говорил, а впервые. По-другому не умел — либо весь, либо никак. Срывал голос, выворачивал душу перед каждой толпой оборванцев: иначе не поверят, а поверить должны были все. Запись в граждане для всех желающих. Составление избирательных списков. Поиск кандидатов. Пустоброд конкуренции не боялся, агитировал как мог. Желающих не было. Пока выходило так, что он один.
Он втайне надеялся, что Мелисса составит ему конкуренцию. Хотя бы из вредности, чтобы доказать. Но Мелисса молчала и Пустоброда старательно игнорировала. Только шепталась о чём-то с людьми, без особого, впрочем, результата.
Это уязвляло. Раздражало. Унижало даже, если можно так выразиться. Нравилась ему рыжая, чего греха таить. Раньше, когда бродягой был, об этом и не думал. А теперь, когда будущее впереди замаячило, нахлынули мысли о покое, да о семье. Хаггард про домик у моря говорил. Ну да, а почему бы и не домик? Пустоброд же раньше у озера хотел. Ещё бы Мелиссу туда с парой ребятишек и большим, добродушным псом по кличке Спайк. Да, видать, не суждено. Не в этой жизни. Политика, будь она неладна. У всего есть своя цена.
Не всё шло гладко, куда там. Где-то народ озверел, да так, что сразу встречали стрельбой. Кто-то не хотел в новый Союз, предпочитая отсиживаться в вонючем привычном углу. А в основном, конечно, ненавидели бункерных. И приходилось объяснять, и доказывать, даже морды бить один на один, чтобы народ свои обиды забыл и под континентальное знамя встал. Потому что если Пустоброд смог понять, то эти уж точно смогут. Не время старое вспоминать, коли будущее на кону. Глаз тому вон, кто помянет.
Особенно запомнилась Мансанита. Вот уж где не ждал. После прибытия и торжественной речи из толпы выползла скрюченная бабка в лохмотьях и с клюкой. Прошамкала что-то, тряся давно не мытыми космами в диких украшениях из пустых жестяных банок и разбитых, невесть где взятых ёлочных игрушек. Пустоброд из шамканья ни черта не понял. Пришлось звать толмача из местных.
— Мэдлин говорит, тебе верить нельзя. И тем, что под землёй сидят, тоже.
Пустоброд попытался ввернуть привычное про страну, но толмач, парень лет двадцати, его оборвал.
— Душа у них грязная. Мэдлин духи сказали.
— Духи? — Пустоброд осклабился. — Духи твоей Мэдлин сказали? Эй, Сэмми, подойди-ка сюда.
Сэмми — он после случая со стрельбой Пустоброда только до ветру одного отпускал — нехотя подошёл. И замер, ласково оглядывая толпу.
— Грязная, говоришь, душа? — Пустоброд оглядел собравшихся и положил Сэмми руку на плечо. — Может, и грязная. Только вот что я вам про эту душу скажу.
Он помолчал, дав толпе притихнуть.
— Родился он внизу, под горой. Солнца не видел до взрослых лет — это вы себе вообще представляете? Пацаном ещё мать с отцом схоронил. А вокруг люди с ума сходили: вешались, спивались, башкой о стену. Он — держался. Не сбежал, не сломался, не пустил себе пулю в висок, как иные. Делал, что должно. Кровь проливал — и свою, и чужую — за страну, которой никто из вас и в глаза не видел. Внизу проливал. И здесь, наверху, в этой самой грязи. Вот вам его душа. Хотите — плюйте. А по мне, иной чистенький ему и в подмётки не годится.
Толпа примолкла. Кто отводил глаза, кто косился на Сэмми с опаской — и с новым каким-то, неуверенным уважением.
— Имел он право отступить? Ныть, сопли жевать? Имел, и побольше вашего. Пацан, ребёнок ещё. Кто с него спросит? Но — спросили. Потому что не с кого было больше. И он не сбежал, как многие. Взял автомат и стране служить пошёл. А ты мне про душу говорить будешь? Да я лучше с ним в аду, чем с тобой в раю. И мели дальше, рассказывай, какие мы все плохие.
Но бабка не унялась. Зашамкала, затрясла космами, выставила на Сэмми клюку. Толмач выслушал, наклонившись, и перевёл — нехотя, вполголоса:
— Мэдлин говорит: всё правда. И держался, и не бежал, и кровь лил. Всё так. — Парень сглотнул. — Только души у него всё одно нет. Отдал он её, тому-кто-под-горой. Дьяволу, говорит, служит. — Толмач помялся, глянул на Пустоброда исподлобья. — И ты. Ты тоже, говорит.
Тут стало совсем тихо. А потом Сэмми улыбнулся. Не зло и не весело — просто раздвинул губы, глядя на старуху спокойными своими глазами. И не сказал ничего. Ни «да», ни «нет». Но старуха словно прочитала что-то во взгляде. Испугалась. Отступила. Замахала клюкой, будто знак какой-то на Сэмми рисовала.
Но толпа рассудила иначе. Загудела — да только не на Сэмми, а на бабку.
— Сдурела, старая!
— Душа душой, а он за нас стоять будет!
— На том свете разберёмся. А жить-то сейчас охота.
Мэдлин ещё что-то выкрикивала, тыча клюкой то в небо, то в землю. Но её уже не слушали. Кто-то засмеялся. Кто-то потянулся записываться в граждане.
Бредни, думал, стоя у стола, Пустоброд. Старые, тёмные, допотопные. Духи, жестянки, битые ёлочные игрушки. Много этого в Пустоши, и удивительного тут нет. Не может человек беспомощным быть. Хоть за что-то держаться, да надо. Вот и бабка эта потусторонним утешается. Урожай вымаливает, дождь, или просто чтобы рейдеры не пришли. И тут бы на смех её поднять, да нельзя. Потому что на таких вот бабках половина поселений нынче держится. Иначе никак, иначе — в петлю. Потому что понять, что в дерьме живёшь и по краю каждый день ходишь, — это сильным духом надо быть, таким, к примеру, как Сэмми. А сколько их таких, сильных, вокруг наберётся? Мало их — и было, и сейчас. Не учит Пустошь людей, не хотят они её видеть. Всё в сказки бегут, от страдания в них прячутся, не понимая, что это и есть жизнь и другой не будет. Ну, каждому своё. Ему — президентство, а им… им — гражданство и маленький безопасный кусочек будущего. Тоже ведь, если подумать, неплохо. И всего-то надо проголосовать.
Он усмехнулся — душу он, видите ли, продал. Да есть ли она у него, эта душа? Каркает, дура старая. И она, и Мелисса. Но ничего, собака лает, караван идёт. Да ещё какой караван. Целый состав несётся, который теперь никакими духами и армией с рельсов не сдвинешь, сколько ни пытайся.
И всё же попытались. Потому что оставалась в Пустоши ещё одна сила, с которой приходилось считаться.
Дон Кинтеро явился сам. Не прислал гонца — пришёл. Спокойно, уверенно, с одним лишь телохранителем да Карлосом. Блефовал или нет, понять было трудно. Но если блефовал, то грамотно. Качественно. Уверенность, паскуда, проецировал, что твой танк.
Он сел напротив, не дожидаясь приглашения. Карлос пристроился за спиной, сложив ручки на животе, весь внимание. Кинтеро обвёл взглядом штаб, задержался на флаге. Покивал, улыбнулся вежливо. Словно к сыну в песочницу заглянул.
— Поздравляю, господин Президент. — Голос бархатный, ни тени насмешки. — Я всегда знал, что вы далеко пойдёте.
Пустоброд промолчал. Знал он это «далеко».
— Я по-соседски. По-деловому. — Кинтеро сложил пальцы домиком. — У вас теперь дороги. Хорошие, безопасные. А у меня товар, которому надо ходить. С юга на восток, тихо, не мешая вашим… выборам. Я многого не прошу, всего лишь уважать старые договорённости. Плюс ваша доля. Хорошая доля, сеньор.
— Доля меня не интересует.
— А что вас интересует? — вежливо поинтересовался дон Кинтеро. — Рабочая сила? Охрана? Оружие? У нас много чего есть, сеньор Кросс. В том числе лично для вас. Девочки и мальчики, любого возраста, на любой вкус. Чистенькие, опытные, проверенные. Деньги, золото. Вода. Кокаин — лучший, высшей пробы, с наших плантаций в Колумбии. Сколько угодно и бесплатно, за счёт заведения. Одно ваше слово, и вы заживёте королём.
Пустоброд снова не ответил. Дон Кинтеро понял это по-своему.
— Назовите свою цену, сеньор. — Вежливая улыбка сидела как приклеенная. — Обещаю, мы сможем договориться.
Политик бы, наверное, думал так: а стоит ли оно того? Война сейчас — это кровь. Риск. «А вдруг сорвётся» за две недели до голосования. И ради чего — чтоб не пустить через свои земли чужую дурь? Оно бы, конечно, правильно. А с другой стороны — лезть в драку с картелем накануне выборов…
Но Пустоброд думал иначе. Не думал точнее, а вспоминал. Аламо Бонито, женщину с сыном в цепях. «Девочки и мальчики». Это вот его к нему если что приволокут? Прямо вместе с матерью?
Твари. Животные. Но животные опасные. Язык так и чесался послать Кинтеро к чертям. А ещё лучше — встать и зарядить в морду. Но нельзя в морду, нельзя. Слишком большая сила стоит за холёным дедушкой.
— Мне надо подумать, — выдавил он. — Дайте пару недель.
— Разумеется. — Кинтеро поднялся, всё с той же улыбкой. — Такие решения с наскока не принимаются. Я подожду. Я человек терпеливый. Но, к сожалению, больше недели дать не могу.
Он кивнул Карлосу и ушёл — неспешно, вальяжно, полный достоинства. Карлос напоследок поклонился. Как показалось — издевательски.
Пустоброд остался один: Сэмми вышел проводить Кинтеро, да так и не вернулся. И что теперь, спрашивается, делать? Что, чёрт бы всё это побрал?
Жужжание. Столешница отчаянно завибрировала. Пустоброд вздрогнул, схватился за стол. Дёрнул, потянул на себя ящик. Смартфон Хаггарда ходил ходуном, на экране — длинный ряд цифр. Это что? Он работает теперь? Но как?
И тут вспомнилось. Погребённые. В каждом занятом городке они первым делом тащили на крышу то антенну, то мачту, то ящик с проводами. Пустоброд не вникал — надо, значит надо. А они, выходит, тихо, у него под носом, оплетали Пустошь сетью? Молодцы, нечего сказать. Шустрые, как паучки.
Смартфон продолжал гудеть. Палец сам потянулся к экрану, ткнул в зелёный кружочек. Двинул его чуть вверх, куда указывала стрелка.
— …Да?
— Здравствуйте, господин Президент, — раздался в трубке голос Хаггарда. — Простите, что без предупреждения, но дело весьма срочное. У вас найдётся пара минут?
— Найдётся, — глухо отозвался Пустоброд. — Слушаю.
— Мне доложили про дона Кинтеро, — сказал, помедлив, Хаггард. — Простите, Сэмми за вами не шпионит, но тут он не знал, что делать, и на всякий случай связался со мной.
— Допустим.
— Что думаете делать, господин Президент? Если позволите.
— Договариваться, — пересилив себя, буркнул Пустоброд. — Мы не можем себе позволить воевать с Кинтеро. Армия не готова. А времени он нам не дал.
— Договариваться… — протянул голос. — Договариваться, значит.
И вдруг — коротко, наотмашь:
— Слюнтяй. Сопляк.
— Что?! — Пустоброд аж поперхнулся.
— Что слышал, — холодно отрезал Хаггард. — Я думал, звоню Президенту. Но, похоже, ошибся номером.
— Чего тебе надо?
— Чтобы ты вёл себя как подобает лидеру! — рявкнул старик. — С кем ты собрался договариваться? О чём? Ты в своём вообще уме, сынок?
— А что мне, мать твою, делать? — заорал Пустоброд.
И тут Хаггард заорал в ответ:
— Воевать! Вот что делать! Воевать, чтоб тебе ни дна ни покрышки! Ты Президент или дерьмо собачье? Ты брата не испугался, а перед этими в штаны наложил?
— Джеремайя был…
— Джеремайя был Джеремайя! — перебил Хаггард. — И ты всё равно пошёл. Ва-банк, «олл ин», шкурой своей рискуя. А перед Кинтеро, значит, в кусты, господин Президент? И пусть на север дальше идёт наркота? У тебя есть Койоты, Сэмми, я, наконец. У тебя оружия завались. И ты хочешь сказать, что даже не попытаешься?!
Прав, сволочь. Опять прав. От злости Пустоброд заскрипел зубами. Стиснул чёртов смартфон так, что руке стало больно. И молчал.
— Ты должен выкладываться по полной. Без остатка. Всегда и везде, — отчитывал его Хаггард. — Только так Америка сможет победить. Только так победил генерал Кросс! Рискнул — и выиграл, и я это честно признаю. Но если ты не готов…
— Я готов.
— Что? Не слышу!
— Я готов выкладываться без остатка, — с ненавистью просипел Пустоброд. — Готов, мать твою. Готов!
Повисла долгая пауза. Потом Хаггард вздохнул.
— Всё, всё, сынок. Ты прости старика, нервы тоже ни к чёрту. — Он помолчал. — Много в тебе злости. Это хорошо, пригодится. Но злости мало, чтобы под пули идти. Вера нужна. Понимаешь?
— Не понимаю.
— Знак тебе был, неужели не понял? Тогда, у больницы — взмолился и сразу дрон ударил. Ударил-то я, а вот что так совпало… Достучаться до тебя пытаются, неужели не видишь? Сверху, оттуда. А ты уши руками заткнул и слушать не желаешь.
Пустоброд молчал. Старик тоже.
— Ну да ладно. К делу. Не всё так просто в той Энсенаде, и отправляться туда придётся всё равно. Скорее раньше, чем позже. И вот тут-то тебе вся вера и понадобится.
— Ты о чём это?
— О том, что в горах над городом есть объект. Довоенный, закрытый, тоже из «чёрных» программ. По бумагам проходит как «Зулу». Пусковой комплекс, стратегический. С боевыми зарядами, Эрик.
Пустоброд похолодел.
— Ракеты? Баллистика?
— Ракеты, — подтвердил старик. — Я полвека знал, что они там, а дотянуться не мог. Сэмми, конечно, там бывал, но и его ребят не хватит, чтобы всё под охрану как следует взять. А логово твоего Кинтеро — у самого подножия этих гор, в старом отеле у моря. Вся их свора там сидит и оттуда правит. Про объект они не знают, замаскирован он неплохо. Но дай срок — наткнутся и могут что-то устроить. И вот этого допустить нельзя. Никак и ни при каких обстоятельствах.
— Почему… Почему ты мне сразу не сказал?
— Потому что не хотел гнать туда Койотов без подготовки. Мне, думаешь, их не жалко? Но выбора у нас нет, Господь сам нас туда направляет. И выходит, что это будет первым боевым крещением вашей новой Континентальной армии, господин Верховный главнокомандующий. Только времени у вас нет совсем. Я вылетаю, буду на месте примерно через час. Полагаю, что сейчас вам пригодится любая помощь. Даже моя, господин Президент. Особенно моя.
Связь оборвалась. Динамик замолчал.
Ракеты. Баллистика.
Холод пополз по спине, от копчика до самой макушки. Ракеты. Те самые, что полвека назад сожгли города, отравили землю и превратили мир в Пустошь. Стоят себе, целёхонькие, в горах над Энсенадой — и ждут хозяина. И хозяином этим должен стать он.
Мутило от одной мысли. Но и манило — гаденько, против воли. Последняя сила старого мира будет в его руках.
А он, дурак, нюни распустил. «Договориться». С бандитами, под боком у которых — секретная, мамочку её, довоенная пусковая!
И Хаггард летит к нему сам. Сам! Старик, что за полвека выбирался из норы считаные разы, поднимается наверх. Значит, дело и впрямь дрянь.
Пустоброд зашвырнул смартфон в ящик. Поднялся, нервно одёрнув форму. Пора было звать Холлиса и Сэмми.
Пора было созывать всех!