Глава 22 — Объект «Зулу»
В Энсенаду вошли с трёх сторон двадцать шестого июня в 02:25. Первая группа зашла с севера, по Третьей трассе через горы и дальше, по ней же, вдоль моря. Вторая ударила с востока, через Ла-Монеду и виллы. Третья прошла чуть южнее, через Ранчо Сан-Карлос, перерезав город в районе аэропорта и тут же двинувшись севернее, сжимая кольцо.
Сто семьдесят человек: почти всё, что осталось от армии Джеремайи после Техаса и чисток тех из рейдеров, кто солдатами становиться не желал. Группой Альфа командовал Дональд Холлис. Группа Браво отошла под командование Сэмми. Третью группу, группу Чарли, несмотря на протесты Хаггарда, возглавил лично Пустоброд.
— Я должен. Вы были правы.
— Я буду молиться за тебя, сынок.
Дроны ударили разом в 02:57, с отставанием от графика на полторы минуты. Вспыхнули, рванулись к земле знакомые точки. Ухнули взрывы, снося казармы, штаб и склады. Новая череда: уже вторичных, от полыхающей в поражённых местах амуниции. Крики, визги, причитания. Спустя пару мгновений где-то неподалёку завыла сирена. Простучал, огрызнулся трассёрами зенитный пулемёт и затих, тут же накрытый ракетой.
В наушнике ожил Хаггард. Голос спокойный, ровный — будто не штурм вёл, а в шахматы играл.
— Молодцы, парни, молодцы. Цели в «Торре-Лусерне», у набережной, как планировалось. Признаков эвакуации не наблюдается. Берите их в клещи, пока не очухались. С Богом!
Группа Чарли двинулась от аэропорта к морю — улица за улицей, перебежками, прижимаясь к стенам. Пустоброд шёл вторым эшелоном: командир не лезет под первую пулю, командир ведёт. Город огрызался. С крыш, из окон, из-за ржавых машин хлестали очереди — даже застигнутый врасплох картель сопротивлялся отчаянно.
Первого бойца уложили почти сразу, ещё до сирен. Молодой, в новенькой каске парень из второго отделения. Он рухнул плашмя, даже не вскрикнув. Пуля вошла точно в висок, чуть выше уха. Вторую пулю снайпер выпустить не успел.
Пустоброд заорал, показывая пальцем на чердак напротив, — и кто-то, прицелясь, пальнул туда из подствольника. Граната ушла в слуховое окно. Рвануло, вышвырнув щепки пополам с шифером. Но смерти продолжились.
Кто-то падал в перебежке, кто-то — залегал и не вставал. Картель бился яростно, картель хорошо платил и нанимал профессионалов. Они потеряли ещё двоих за пять минут, не продвинувшись ни на квартал. И всё же они продвигались…
На улицах мелькали фигуры: люди выскакивали из домов, тащили детей, волокли узлы — кто куда, врассыпную. Мужики, старики, дети, бабы. Вопли, причитания на испанском. Сквозь свист пуль, взрывы и сухой, злобный лай перестрелок.
— По гражданским не стрелять!
А как тут не стрелять, в такой-то каше? Будут стрелять и стреляют. И Пустоброд, скрипя зубами и матерясь, пёр вперёд, стараясь не думать. Не может он сейчас думать. Не имеет, мать его, права! Иначе всё, иначе ложись и помирай.
И всё равно:
— Дети! Там дети, чёрт бы вас всех разодрал!
И тут же очередь из тёмного окна напротив: наискось, длинно. Парень слева — из бывших Койотов, конопатый, с русой чёлкой — дёрнулся всем телом. Брызнуло тёплым. Парень ткнулся лицом в асфальт. Из-под виска поползло, чернея на глазах.
Пустоброд замер. Секунда — бесконечная, липкая, как жвачка на асфальте.
Восьмой уже.
Восьмой!
— Гаси их!
Залегли, ответили, забросали окно гранатами. Поползли дальше, огрызаясь пальбой на любой шорох. А люди всё бежали. Выскакивали из-за углов, падали, сражённые пулями. Какой-то усатый мужик сидел на корточках, зажимая простреленное плечо. Пустоброд сделал ему знак: уйди, мол, с улицы, дурак. Мужик понял. Поднялся, затрусил тяжело.
В наушнике, не умолкая, звучал голос Хаггарда. Он видел всё сверху, с дронов, и дёргал за ниточки, будто кукловод:
— Чарли, в лоб не лезь, обходи слева, через стоянку. Браво, держи темп, не растягивайся. Альфа, доложи обстановку.
Браво шёл быстрее всех. Сэмми со своими Погребёнными вспарывал квартал, как нож масло: не залегал, не топтался — шёл и шёл, оставляя за собой дымящуюся землю. Страшные ребята. Сильные. Верой — сильные. И Сэмми верит, хоть и не говорит. И мелькнула мыслишка, здесь, на краю гибели: а что, если правда? Если есть Бог на свете, и ведёт сейчас и Хаггарда, и Сэмми с Пустобродом? Разве не чудо, что всё так срослось? Что он, потерявший и страну, и брата, обрёл в передрягах такое, о чём и мечтать не смел?
Он замечтался. Задумался. Отвлёкся. И тут же рядом жахнуло. Пустоброда накрыло взрывной волной, подняло, швырнуло к стене, больно приложив каской о кирпич. Граната. Или РПГ. Он попытался подняться, но не смог — так и лежал, слыша сквозь вату треск автоматов и чьи-то крики.
А потом сквозь шум и пелену пробился голос Хаггарда. Тихий, спокойный — будто старик сидел рядом:
— Ты жив, сынок. Ты слышишь меня?
Пустоброд попытался ответить. Разлепил губы — и выдавил только сип, хриплый и нечленораздельный.
— Ничего, — продолжал Хаггард, и голос его был ровным, как пульс. — Не пытайся говорить. Просто слушай. Ты жив. Дышишь. И пока ты дышишь — всё идёт по плану. Ты под защитой. Слышишь, Эрик? Под защитой. Судьба ведёт тебя. И дурного не случится.
Слова падали в гул, как камешки в воду. Расходились кругами.
— Ничего не бойся. Я здесь. И Он здесь. Он — с тобой. Всегда был с тобой. Просто прислушайся. Прими. Поверь. И вставай, сынок.
В наушнике зашуршало, голос пропал, а слова — остались. Пульсировали в висках.
Мыслей не было. Только гул, белая пелена, да щека на пористом, старом асфальте. И вдруг — сквозь гул и треск — тишина. Не звонкая, нет — плотная, тёплая, будто кто-то накрыл его одеялом с головой. И в этой тишине он был просто Эриком. Без каски, без автомата, без командирских погон. Маленький, беспомощный. Как тогда, когда из Бункера на поверхность бежали.
«За мной. Быстрее!»
И в этой тишине что-то шевельнулось. Не мысль — чувство. Тёплое, как рука отца на плече. Оно поднималось изнутри, из самой середки, распирало грудь, заполняло всё, изгоняя страх. И страх отступил. Потому что его место занял Он.
Пустоброд открыл глаза. Встал: пошатываясь. Снова упал.
Земля качнулась, но устояла. Кто-то подбежал, помог подняться, что-то крича в ухо и заглядывая в глаза.
В голове всё смешалось. Отец, генерал, Хаггард — и Он. А в груди горело. Лучилось. Светлое. То самое.
Почему он не верил раньше? Зачем так всё усложнял? Оно же — вот оно, рядышком. И всегда там было, только руку протяни.
— Вперёд, парни! — прохрипел он. — Вперёд!
И, качнувшись, пошёл. Чувствуя, что Он ведёт и направляет.
И парни пошли. За своим странно изменившимся командиром. Потому что если он не боится, то и им бояться нечего.
А ему и вправду было не страшно. Если там, за порогом, ждёт новая жизнь — какой смысл дрожать за эту? Говорил ведь генерал, сорок лет назад. А вспомнилось только сейчас. Неисповедимы пути.
А вот Альфа увязла.
— Засели за рынком, — сипел в наушнике Холлис, и слышно было, как неподалёку лупят в несколько стволов. — Пулемёт, может, и два. Держат перекрёсток, кладут моих пачками. Прорываюсь. Но медленно, чёрт бы их драл, медленно! Гражданских взяли, прикрываются. Ублюдки, псы, сукины дети. Что делать, господин Президент?
— С разрешения Президента операцией командую я, — спокойно вмешался Хаггард. — Держитесь, группа Альфа. Сейчас будет жарко.
— Сэр, тут же…
Взрыв — такой, что затрещало в наушнике. Крики, мат, стрельба. В стороне, на севере, взметнулся в небо столб дыма.
— Группа Альфа, путь свободен.
И — голос Холлиса, глухой и спокойный:
— Принял. Выдвигаемся.
Люди. Там же люди… Но не было времени, уходило оно! И ударила в виски тугая волна. Ненависти, веры и азарта.
— Шевелись! — заорал Пустоброд, уже не таясь. — Бегом! Не дать им уйти!
И сам рванул вперёд, в первый ряд, плюнув на военную науку.
— Хаггард, прикрой!
Но Хаггард и так прикрывал. Дроны кружили над городом, как стервятники, шарахая то тут, то там ракетами. Впереди, в паре сотен футов, огрызающийся огнём барак взлетел на воздух. На севере, с небольшой задержкой, разверзся натуральный ад: бабахало так, что тряслась земля. Хаггард расчищал им дорогу, гоняя дроны от Бункера на востоке и, порожние, обратно. Техникам под горой сейчас было жарко. Впрочем, сейчас всем было жарко. Особенно здесь, на земле.
А впереди, над крышами, вставал он — отель «Торре-Лусерна». Бледная башня в десяток этажей, окна горят жёлтым, у подножия — ряд пальм, подсвеченных снизу. Дворец посреди гнили и руин. И где-то наверху, за стеклом и светом, — дон Кинтеро со всей своей сворой. Мечется, командует. Вывернуться норовит.
Но кольцо сжималось.
Гостиницу обложили в считаные минуты. Чарли подпёрли с юга, Браво — с востока, а с севера с опозданием подоспели остатки Альфы: Холлис продрался через разбомбленный рынок и укрепрайоны, оставив там добрую половину группы. Часть людей Пустоброд тут же отрядил на внешний периметр — держать подходы, не подпускать остатки картеля, что уцелели в городе и сползались сейчас, несмотря на разящую с неба смерть, хозяевам на выручку. Остальным скомандовал не отставать.
А город горел.
Дроны Хаггарда не давали картелю собраться в кулак. Стоило высунуть нос, как с неба сходил совсем не благодатный огонь, выжигающий всё вокруг и на пару футов вглубь. Удар за ударом, ровно, без устали и без жалости. Энсенада превращалась в сплошной костёр, зарево вставало до самых туч. Огонь не разбирал — полыхали и казармы, и жилые дома, и лачуги на окраинах. Где-то там, в дыму, тоже бежали, тоже кричали, тоже умирали — те самые, с детьми и узлами, которых он приказал не трогать. Не он их убивал, не его пули. Но его ракеты. Его война. И посреди этого ада «Торре-Лусерна» держался островком света — целым, нетронутым. Доны нужны были живыми. Любой ценой, но живыми.
— За мной, — бросил Пустоброд и первым шагнул в выбитый стеклянный вестибюль.
И словно в другой мир попал и в другое время. Прямо старая, довоенная Америка, то бишь Мексика. Мрамор под ногами, начищенный до блеска. Хрустальные люстры, золочёные перила, зеркала в полный рост. Посреди вестибюля — фонтан, журчит как ни в чём не бывало. Пальмы в кадках, ковры, мягкий тёплый свет. Дворец. Картельный люкс, выстроенный на крови, наркоте и рабстве. Те самые ключи от рая, что так настойчиво совал ему Кинтеро. Рая для одних и ада для других.
Он пошёл вперёд. И не просто пошёл — попёр, не пригибаясь, не таясь, как заговорённый. Страха не было, ни капли: его вело то самое, светлое, и нашёптывало: иди, ты под защитой, тебе ничего не сделается. Он бил на ходу, валил картельных одного за другим — и шёл, шёл, не останавливаясь, ведя за собой людей.
Как тогда, в Текате, с Бо. Только в тот раз ангелом смерти шёл старик, а теперь ангелом был он сам. Даже Сэмми остался позади — Сэмми, который отродясь ни от кого не отставал!
— Куда?! — рявкнул тот, поймав его за плечо и рванув назад, под прикрытие колонны. — Жить надоело, господин Президент?
Но Пустоброд лишь мотнул головой — и снова рванул. Правда, на этот раз вслед за Сэмми.
Выше, по широкой лестнице, на этаж казино. И там был уже не дворец — вертеп. Неон, зеркала, зелёное сукно столов, бар во всю стену. Дым, перегар, духи. И визг. Девки, полуголые, в купальниках и на каблуках, прыскали в стороны, как птицы, спотыкались, падали, ползли под столы. Кто-то из картельных, отстреливаясь, прикрывался ими, как щитом. Не помогало. Сэмми уложил парочку прямо сквозь девок.
Лучшие люди картелей — пол-этажа, не меньше — залегли за игровыми столами, за барной стойкой, за опрокинутыми автоматами. Хлестнули таким огнём, что пришлось отползти. Двое из Чарли свалились тут же, в дверях. Отряд Сэмми тоже понёс потери.
Но самих донов в зале не было. В дальней стене, за баром, чернела тяжёлая стальная дверь, наглухо задраенная, — комната-убежище. Туда хозяева и забились, едва запахло жареным, а охрана легла грудью снаружи, надеясь на подкрепление, которое не придёт.
— Вызывай старика.
Сэмми вскинул рацию, заговорил — быстро и чётко:
— Казино, третий этаж, восьмое окно от южного фасада. Цели не в зале — заперлись в убежище, за бронедверью в дальней стене. — Он смерил её быстрым взглядом. — Стальная, толстая. Устоит, сэр. Точно устоит. Принял.
Он рванул Пустоброда за рукав, потянул.
— Уходим. Быстро!
Они не успели толком отбежать, когда за спиной рвануло так, что заложило уши. Стёкла, зеркала, фишки, тела — всё взвилось и осыпалось дымящимся крошевом, выплёвывая в коридор облако гари, пыли и обломков.
А следом, в дым и хрипы, рванулись они. Уцелевшую охрану добили коротко, без разговоров. А бронедверь в дальней стене стояла всё так же — закопчённая, иссечённая осколками, но целая. Всё как Сэмми и обещал.
Возиться не стали. Один из Погребённых, не суетясь, пустил по периметру двери шнур, поджёг. Зашипело, плюнуло слепящим белым — термит жрал сталь, как масло, оплавляя петли и замок. Минута, другая — и дверь, потеряв опору, с грохотом завалилась внутрь.
— Бросить оружие. Оружие на пол!
Но сопротивляться никто не пытался. Они просто сидели в тесной бетонной клетушке, зажав уши, стеная и кашляя. С полдюжины главарей: оглохшие, бледные, в дорогих костюмчиках, перепачканных пылью и штукатуркой. Убежище было рассчитано на многое. На удар с дрона ракетой «Хеллфайр» по соседней, полной охраны, комнате — нет.
Их выволокли через дымящийся, пышущий жаром проём. Стащили вниз, в разгромленный вестибюль, к фонтану. Поставили на колени.
Пустоброд сунул дону Кинтеро рацию.
— Передай своим. Пусть бросают оружие. Сейчас же.
И с холёного старичка разом сошёл весь лоск. Ни бархата в голосе, ни доброй пастырской улыбки — только оскал да ненависть в глазах. Но он передал. Прохрипел по-испански, давясь словами: отбой, сложить стволы. А потом поднял на Пустоброда глаза и тихо, раздельно пообещал:
— Ты покойник, сеньор Кросс. Ты и весь твой выводок. Я сдеру с вас кожу — медленно, семьями. Помяни моё слово.
Пустоброд улыбнулся:
— Принято. А теперь послушай меня. Вы, может, ещё не поняли, но ваше время кончилось. А ты будешь гнить в тюрьме, сеньор. Ты и твои дружки.
Кинтеро оскалился, хотел что-то сказать, но Пустоброд не стал слушать. Он ударил — коротко, с оттяжкой, прямо по ненавистному лицу. Старик задохнулся, плюнул кровью пополам с зубами. Поднял взгляд: не угрожающий, испуганный.
Пустоброд сделал знак: увести. И добавил напоследок, обращаясь ко всем сразу:
— Америка вернулась. Запомните этот день.
Кинтеро увезли первым. С заломленной за спину рукой, в кузове «хамви» под охраной двоих Погребённых — Сэмми не доверял никому из Койотов. Следом забрали и остальных — как заложников, на случай, если картели попробуют что-то выкинуть.
Пустоброд остался там, в отеле. Хотел обратно в драку, но Хаггард не позволил: с контузией шутки плохи. Его осмотрели, перевязали. Велели отдыхать. Пришлось подчиниться.
Он выставил охрану, нашёл нетронутый номер. Завалился спать — прямо на шикарной кровати. В Энсенаде шёл бой, город зачищали. Вдали постукивало и громыхало. Но он знал, что справятся без него.
Поутру вокруг ещё горело. Зарево стояло над истерзанной Энсенадой, и дым тянулся в море длинной грязной косой. Пустоброд смотрел на него с террасы разбитого казино. Смотрел — и думал, отходя от ночного боя.
Город лежал внизу — тёмный, дымный, распоротый. Квартал за кварталом, улица за улицей. С террасы было видно, как дымится раскуроченная ракетами набережная, как почернели крыши рынка на севере, как тлеет и никак не может догореть чей-то дом ближе к центру. Полтораста тысяч душ, может, больше. Которые ещё вчера жили, торговали, рожали детей и пили пиво по вечерам.
Теперь ничего этого нет. Одним, пусть хреновым, оазисом в Пустоши стало меньше.
Холлис сидел в углу, привалившись к стене, и курил. Левая рука на перевязи — пуля прошла навылет под ключицей, ещё одна едва не раздробила колено. В правой руке — сигара, рядом, на столике — початая бутылка виски. Жить будет. Половина Альфы — нет. И Браво хорошо потрепало, и Чарли тоже. Холлис знал это и молчал, и Пустоброд тоже молчал. Все знали, на что идут. Все шестьдесят три покойника. И могло быть хуже. А на душе всё равно было так паршиво, что не передать.
— Холлис.
— Да?
— Цифры есть? По гражданским.
Тот помолчал, затянулся.
— Сэмми прикидывал. Говорит — пара сотен. Может, больше.
Много больше, если по правде. И ничего с этим не поделать, и ничего не изменить. И тех, кто под завалами, не откопаешь. Мёртвые есть мёртвые.
— И у тебя ничего не ёкает?
Холлис пожал плечами.
— Это цена, сэр. Любой военной операции. А так я им зла не желал, я не зверь вроде Джеремайи.
— А когда перед тобой людей разбомбили?
— А что, лучше, если бы я там с ребятами полёг? — Холлис прищурился. — Это война, сэр. Не игра в бирюльки. Или мы, или они. Генерал ещё говорил: третьего не дано.
— А если дано? — спросил вдруг Пустоброд. — Что тогда? Если дано?
Холлис сплюнул.
— Если и дано, то я о таком не слыхал. А вы спросите лучше Сэмми. Как они так быстро продвигались.
К Сэмми Пустоброд спустился, хотел с ним поговорить. Да не стал: духу не хватило. И так всё понятно, чего ворошить. А победителей, как ни крути, судить не принято.
Сэмми распоряжался внизу, во дворе. Хлопал дверьми, рычал, материл кого-то на спанглише. Деловой, чёрт. И не раскаивается ни в чём. Верит, железобетонно. В своё дело, в своих людей, в Хаггарда и в Бога. А у Пустоброда вера была другая. Тихая. Только что народившаяся и уже шаткая, как жеребёнок на мокром лугу. И пока он стоял и считал в уме мёртвых, вера эта на глазах тускнела.
А чего ты ждал? Что помолился — и всё? Что с этих пор пули тебя не берут, а мёртвые воскресают?
Кто его знает. Чего-то ждал. Да и всё равно — поменялось ведь в душе что-то. Он — поменялся. И нужен, очень нужен ему теперь пастырь.
— Эй, Сэмми. Где сейчас Хаггард?
Сэмми отвлёкся от дел. Козырнул, посмотрел: ласково и устало.
— В Потреро, сэр. Прикажете подать шрайк?
Когда он прилетел в Потреро, Хаггарда в штабе не оказалось.
— Где?..
— В часовне, господин Президент.
Часовня стояла на холме, в стороне от посёлка — старая, обшарпанная, довоенная ещё. Пустоброд помнил её с первого дня в Потреро. Тогда это были просто развалины — крыша прохудилась, стены облупились, на кривом кресте сидел стервятник. Стервятника давно не было. Крест остался — скособоченный и ржавый.
Вспомнилось и другое: как пришёл сюда в первый раз, с заданием от Бо. Как старик, кашляя и зная, что умирает, натягивал на себя бронежилет. Стянуть под старое знамя, возродить — об этом он мечтал. Но о том, что было сейчас, не мечтал даже Бо.
Вверх по склону, по протоптанной тропке, мимо старых дубов. Жара, разгар дня. Но он шёл, и, поднимаясь, словно отдалялся от мирского. С каждым шагом всё дальше — от войны, от дыма, от Сэмми и Кинтеро с его выбитыми зубами.
От всего.
У входа, по обе стороны двери, стояли двое Погребённых. Неподвижно, лица — камень, автоматы наперевес. Увидев Пустоброда, один чуть кивнул. Второй даже не шелохнулся.
Дверь была прикрыта, но не заперта. Тяжёлая, рассохшаяся, дубовая, с облезлой краской и ржавой ручкой. Пустоброд потянул. Створка, скрипнув, подалась.
Первое, что он увидел: свечи. Невесть откуда взятые, дрожат жёлтым в полумраке. Чуть дальше — старик, на коленях перед распятием, спиной к двери. Он молился: тихо и сосредоточенно. На шум даже не обернулся.
Пустоброд остановился в дверях. Несколько мгновений стоял, не решаясь. Потом прошёл и опустился на скамью: тяжело, будто только сейчас ношу свою ощутил.
Шестьдесят три души. Шестьдесят три солдата, которых он, — в том числе и он, — отправил на смерть. Да, он мог погибнуть вместе с ними. Но разве от этого легче?
А ещё были те, на улицах, с детьми и узлами. Просто были — и вот не стало. Из-за него. Из-за его ракет, его планов, его «любой ценой».
И его веры. В Бога, в Миссию, в старую Америку. Ради которой, получается, всё можно.
Или не всё?
Он не хотел их убивать, это правда. Но… всё равно убил. Когда пришёл в густонаселённый город, когда, пусть для защиты своих, наводил на него дроны. И как понять, кто прав, а кто нет? Камню на душе не объяснишь. Ничего никому не объяснишь.
Старик шептал, уткнувшись лбом в сцепленные руки. Пустоброд молчал. Свечи потрескивали.
— Подойди. — Голос Хаггарда был тих.
Пустоброд послушался: подошёл, медленно опустился. Колени упёрлись в холодный камень, больно и непривычно. Спина, ноги — всё и так гудело после ночи, после беготни по лестницам «Торре-Лусерны». Но встал же как-то Хаггард. И как-то же дошёл.
— Сколько?
— Шестьдесят три. Плюс гражданские, сколько — не знаю. Мы убивали их, понимаешь? А те, кто выжил…
А те, кто выжил, бегут сейчас из города, прихватив домашний скарб и домочадцев. Тысячи их и тысячи, все дороги на юг и восток запрудили. Нет больше старой Энсенады, где, пусть и картели, а всё же была какая-никакая жизнь. И выходит, что не просто людей он убивал. Дома он их лишил. Что в Пустоши даже страшнее.
— Помолись со мной. За них. За падших.
— Я не умею.
— Умеешь. Ты молился ночью. Когда шёл. Когда не боялся. Ты не словами молился, а собой — всем, что в тебе есть. Слова — потом. Слова — для тех, кто уже умеет. Для начала довольно того, что ты пришёл.
Пустоброд закрыл глаза. Темнота. И в той темноте — ничего. Ни света, ни тепла, ни того, что разлилось в груди ночью. Пусто. Гулко. Как скелет сожжённого дроном дома.
Ну? Я здесь. Я пришёл. Ты слышишь? Я не знаю, есть ли Ты. Я не знаю, было ли это — тогда, или мне померещилось. Я не знаю, зачем Ты меня выбрал, не знаю даже, кто я. Но я здесь. Стою на коленях как дурак. И если Ты есть — скажи мне что-нибудь. Ну хоть что-нибудь!
Тишина. Треск свечей. Хаггард рядом дышал ровно и тихо, и исходило от него спокойное тепло. Пустоброд ощущал это тепло и не понимал. И завидовал — тупо, по-детски. Старик верил. Просто верил — и всё. Без вопросов, без проверок, без «докажи». А Пустоброд не мог. Хотел — и не мог. Как человек, который разучился глотать: откусил, а дальше не идёт.
— Отче наш…
И Пустоброд, к собственному удивлению, подхватил. Слова были старые, детские, из тех, которым учил генерал. Половину он забыл — и Хаггард тихо подсказывал, а он повторял, и слова были неуклюжие и тёплые, как камешки на берегу, и ложились одно к одному, и складывались, и становились — молитвой. Не красивой. Не литургической. Честной.
— …яко Твое есть Царствие, и Сила, и Слава во веки веков.
— Аминь, — закончил Хаггард.
— Аминь, — отозвался Пустоброд.
И стало тихо. Тихо — но не пусто. В тишине было то, что он искал и не мог найти, и не знал, как назвать. Он сидел на коленях — и впервые за долгое, долгое время ему не хотелось вставать. И не хотелось бежать. Хотелось быть — вот так, на коленях, в тишине, рядом со стариком и с тем, бóльшим, что не отвечало словами, но было.
Было!
И тут Пустоброд заплакал. Тихо, без всхлипов, когда никто не видит и когда, наконец, можно. Слёзы катились по грязным щекам, и он их не вытирал. Зачем? Тут — можно. Тут — не стыдно. Кто осудит?
Хаггард не обернулся. Но его рука — сухая, узловатая, тёплая — легла на плечо. И сжала. Крепко.
— Ну вот. Вот и всё. Вот и всё, сынок. Поплачь.
И Пустоброд кивнул. И не сказал ничего. И не надо было.
Они сидели долго. Свечи догорели — все три, разом, будто сговорившись. Их окутал полумрак: мягкий, тёплый, как одеяло. И в нём — двое, на коленях, а с ними Тот, который ни в каких свечах не нуждался.
— Будут ещё, — сказал наконец Хаггард. — Много будет. Вопрос — готов ли ты? Теперь, когда не один?
— Готов, — отозвался Пустоброд.
А сам думал. Про то, что и вправду больше не один.
— Картель вернётся, рано или поздно, — жёстко напомнил старик. — И прольётся кровь. И надо будет действовать, и пачкать руки. Потому что мы — орудие Господне и не можем сомневаться и решать за Него. Всё, что мы можем — быть честными перед собой. Мы делаем это не для себя, мы делаем это ради людей и страны. И мы имеем право быть жестокими, потому что первыми принесём себя в жертву, если потребуется. Твой брат не понимал, что мир не вращается вокруг него. Что власть — это инструмент, а не награда. Ты — другое дело, но и ты колеблешься. Поэтому я спрашиваю снова — готов ли ты к тому, что грядёт? Готов ли доверять Всевышнему и следовать Ему, что бы ни случилось?
Он смотрел прямо и строго, словно в душу заглядывал. Развилка. Как тогда, перед шрайком. И показалось, что и вправду за стариком кто-то стоит, большой и могущественный. И что ждут от него — ответа. Здесь и сейчас.
— Да, — тихо сказал Пустоброд. И повторил:
— Да. Готов.
Вытирая слёзы, он встал и помог старику подняться. Он не соврал. Теперь, с Хаггардом и с Ним, он и вправду был готов ко всему.
— Хорошо. Хорошо, сынок. — Старик улыбнулся. — А теперь пойдём. Нам многое предстоит сделать.
Они вышли из часовни. Солнце стояло в зените, жарило, будто и не было ночного ада там, на юге.
Хаггард остановился на пороге, достал из внутреннего кармана сложенную бейсболку с континентальным флагом. Не спеша, с какой-то стариковской тщательностью, расправил и надел. Один из Погребённых подошёл с тюбиком крема. Хаггард зажмурился, дал намазать себе лицо. Потом извлёк из другого кармана солнечные очки: здоровенные, в пол-лица. Нацепил, поправил.
Пустоброд невольно глянул в сторону Энсенады. Где-то там чернел голый, иссечённый ветром холм. И где-то там, в его нутре, спало то, ради чего всё затевалось. То, о чём Пустоброд узнал лишь накануне.
Объект «Зулу».
— Завтра, — Хаггард глянул на него искоса. — А пока сил набирайся.
Он сделал нетвёрдый шаг. Глянул в небо — с опаской. Боится. Пространства боится. Маленький Эрик тоже боялся, когда впервые оказался наверху. Страшно это — без вечного потолка над головой. Кажется, вот-вот сорвёшься и улетишь.
— Сегодня, — покачал головой Пустоброд. — Я хочу сегодня. Прямо сейчас.
— Тогда пошли, — Хаггард взял себя в руки. — Меня уговаривать не придётся.
Он подозвал одного из Погребённых.
— Вызовите шрайк. Немедленно. И сообщите Сэмми, что Президент выдвигается обратно в Энсенаду.
***
В гору двинулись на джипах. Сэмми за рулём, Хаггард рядом, в неизменном чёрном костюме с континентальным флажком на лацкане. Сзади, во второй машине — полдюжины Погребённых. Молчаливых и собранных, как роботы.
Горы приближались. Солнце сползало к горизонту, тени в ущельях синели. Дорога петляла, серпантином шла вверх — сначала асфальт в трещинах, потом грунтовка. Неутомимый Сэмми вёл уверенно, даже не скажешь, что он тут в первый раз. Снова навалилась усталость, но Пустоброд упрямо смотрел в окно, не желая пропускать ни секунды.
Хаггард сидел молча, сложив руки на коленях и глядя прямо перед собой. Спокойный, как перед причастием. Железный старик. А ведь всю ночь не спал.
Километра через три асфальт кончился. Дальше пошла каменистая тропа, едва различимая в кустах. Хамви взревел, расшвыривая колёсами щебень. Пошёл чуть боком, но выровнялся. Выехал.
Подъём занял ещё минут двадцать. Кусты, камни, тут и там — скелеты мелких зверушек. Пустоброд внутренне сжался, ожидая, что вот-вот выскочат из потайных люков турели или пойдёт газ. Но ничего такого не было — просто тропинка. Обычная горная тропинка, уходящая в сторону мимо ничем не примечательной голой скалы.
Но почему-то именно здесь хамви и остановился.
— Приехали, — сообщил Хаггард. — Можно выходить.
Пустоброд вышел, размялся. Провёл рукой по шершавому, тёплому ещё камню.
На первый взгляд — просто скала. Голая, серая, в трещинах, с жёлтыми пятнами лишайника. Пустоброд прошёл бы мимо, но Хаггард не прошёл. Он сделал знак Сэмми. Тот опустился на колени, пошарил, хитро повернул и отодвинул неприметный булыжник, обнажая вделанную прямо в камень кнопочную панель.
Очень знакомую панель, такую же, как в Форт-Сьерре. Внутри всё сжалось. Пустоброд сглотнул и невольно отступил.
Хаггард набрал код. Длинный — десять цифр, не меньше. Ткнул в «решётку». Прошло несколько мучительно долгих мгновений. Потом скалистая стенка крякнула, застонала и медленно поползла вглубь и в сторону.
Из чёрного провала пахнуло холодом и запустением. Как из склепа. А потом что-то с глухим стуком вывалилось под ноги.
Кости, обтянутые истлевшей тканью, череп с провалами глазниц, позвонки — всё рассыпалось, покатилось по камням. Форма. Когда-то — зелёная, камуфляжная. С полустёртой, но читаемой нашивкой: «C.S. Air Force Global Strike Command» — Глобальное ударное командование ВВС Континентальных Штатов.
Пустоброд отшатнулся, один из Погребённых дёрнулся. Сэмми и бровью не повёл. Только глянул вопросительно — пошли?
Он шагнул внутрь первым, осветив фонарём коридор. Луч скользнул по стенам — голый бетон, трубы под потолком, провода.
А объект «Зулу» оживал.
Щёлкнуло где-то в стене, вспыхнул свет: тусклый и мёртвый, не как в Бункерах, где плафоны светились солнечно-желтоватым. Следом загорелся другой плафон, потом третий, дальше по коридору. Один за другим, цепочкой, будто встречали гостей. Будто ждали, полвека. И наконец дождались.
Хаггард и Сэмми двинулись вперёд. Пустоброд — за ними. Потом нагнал, сделал Сэмми знак: отпусти. Взял старика под руку. Повёл.
Коридор уходил вперёд: прямой, узкий, бетонный. По стенам — щиты с надписями, схемы эвакуации, плакаты. «СТОЛОВАЯ», «СПОРТЗАЛ», «МЕДИЦИНСКИЙ ПУНКТ». Стрелки какие-то, номера. И — следы. Того, что было после Трёх дней.
На стенах — царапины. Глубокие, лихорадочные, в несколько слоёв: ногтями, чем-то острым, может, гвоздём, может, ножом. Буквы — бессмысленные, обрывки слов. Кривые, корявые. Безумные.
— Не читай. — Хаггард даже не обернулся. — Не надо.
И Пустоброд не стал. Пошёл дальше.
Следующий скелет лежал у стены, скорчившись и обхватив колени. Обрывки формы, кости, нашивка. Второй — у переборки, чуть дальше, на спине, пальцы впились в стену так, что сломанные фаланги застряли в трещинах бетона. Третий валялся посреди коридора, лицом вниз, с затылком, проломленным чем-то тяжёлым. Вокруг — знакомые тёмные пятна. Давно высохшие и въевшиеся в пол.
— Запасов у них было на пару лет, — вещал Хаггард, не сбавляя шага. — Но нервы сдали раньше. Связи не было, приказа не последовало, двери можно было открыть только снаружи. Оставалось ждать и молиться. Но за ними так никто и не пришёл.
— Почему не могли уйти? Разве все пусковые так блокировали?
— Эту — да. — Остановившись, Хаггард внимательно на него глянул. — И слава Богу. Иначе ядерный арсенал мог достаться невесть кому. Ты этого хочешь?
— Нет, но…
— Настоящие патриоты, — перебил старик. — Сидели тут и ждали приказа. Не их вина, что не дождались. Связь перебило ударом по Сан-Диего. Иначе бы я лично их выпустил.
Коридор закончился лестницей, ведущей вниз, в бетонную толщу. Внизу была площадка с дверьми: тяжёлыми, двойными, герметичными, с гидравликой. Открыты настежь, распахнуты когда-то раз и навсегда. Дальше начинался зал.
Небольшой, круглый, с куполообразным потолком. По стенам — пульты, рядами, с экранами, — мёртвые и тёмные. В центре стояли два кресла. Операторские, на рельсовом основании, с подлокотниками и наушниками на стойке. Перед ними — главный пульт, широкий, наклонный, весь в тумблерах, с парой красных кнопок под прозрачными колпачками.
Как и коридоры, зал ожил, стоило им войти. Экраны замерцали зелёным и янтарным, лампы загорелись, тумблеры замигали. В стенах загудело — ровно, низко, утробно. Системы запускались, одна за другой, без приказов и без людей. Хорошие системы, надёжные. Сдвоенные и строенные. Полвека прошло, а — работают.
Хаггард прошёл к креслу, опустился в него: тяжело и старчески. Провёл ладонью по пульту, смахивая пыль. Неторопливо погладил прозрачный колпачок над красной кнопкой.
И улыбнулся.
— Слава Богу. Наконец-то я могу спать спокойно.
Пауза. Гул. Мигание.
— Мы сделали это, — сказал Хаггард. — Ты сделал. Спасибо тебе, сынок. Спасибо, господин Президент.