Глава 23 — Дно независимости
Несмотря на хлопоты с подготовкой к выборам, несмотря на картель, пусковую и Энсенаду, Пустоброд, надо отдать должное, не забывал и о мелочах. С людьми пообщаться, жалобы да тревоги послушать. Проехаться вдоль трасс, проверяя посты и раздавая по первое число тем из бывших Койотов, кто вздумал филонить. Холлиса принять, выслушать — по-свойски, без чинов, а не как командир с подчинённым. Подсказать, помочь, просто выслушать. Да и много ещё чего.
Но это мелочи, хоть головная боль, но приятная. Потому что ещё было то, чего он больше всего боялся и старался избегать, но делал всё равно. Потому что обязанным себя считал — по гроб, в прямом смысле, никчёмной своей жизни.
У Флинта семьи не было, схоронили под флагом, слова нужные сказали — и всё. Мартин тоже одиноким был, помянули его с ребятами из бывшей бригады: выпили, не чокаясь.
А вот у Джимми была мать: дородная, вечно растрёпанная, суматошная Клара, что на старой Дамбе перебивалась случайными заработками, а на новой, мелиссиной, новую жизнь начала и даже какой-то там пост один раз по жребию отхватила. В общем, наладилась жизнь у тётки, если бы не Пустоброд. Который, выходит, кровиночку сначала в одну авантюру втравил, а сразу после — в другую. И можно бы объяснить, что сам её сын вызвался, что никто его за руку не тянул. Что герой, который пошёл, когда другие… Да разве мать поймёт?
Он и не объяснял. Стоял и слушал молча, пряча глаза. Улучив момент, сказал: про жильё от государства и ветеранскую пенсию. Пенсию и жильё Клара приняла, а вот свёрнутый уголком континентальный флаг, под которым хоронили её сына, швырнула в грязь. Пустоброд не разозлился: флаг поднял молча, без скандала. Забрал с собой в штаб.
Там, на стене, он завёл специальную полку — мемориальную. Четыре флага, под каждым — табличка с именем. Рядовой Флинт Эрл Бойд. Рядовой Мартин Хью Кэллахан. Рядовой Джимми — именно Джимми, не Джеймс, он настаивал — Ли Доусон. И капитан Джеймс Аллен Рид. Предавший, но искупивший. Кровью. Как и положено герою.
Про Джеймса он отдельно всем сказал, у костра. Что, мол, любому, кто хоть слово про покойного скажет, разобьёт лицо. Что законов, конечно, рты людям затыкать нет, и вообще, Америка — страна свободная. Но и он свободен честь друга, за него, погибшего, защищать. И не посмотрит, если что, ни на пол, ни на возраст. И все ли всё поняли. Все, вроде, поняли.
С тех пор совет больше не созывали: незачем. Есть власть, Президент, грядут выборы — так он у костра и сказал, и народ, пусть нехотя, но согласился. Хватит ерундой страдать, впрягаться надо, чтобы страну воссоздавать, да не детскими играми в песочнице, а по-взрослому, как положено. Тут тоже споров не возникло, потому что правильно это, естественно и нужно. Всегда так Америка жила, выбирая законных представителей, что за народ голову ломали. А народ их контролировал, зарываться не позволял. Потому что власть — она штука такая, это Пустоброд ещё после предательства Монтойи крепко-накрепко уяснил.
Были, правда, ещё те, что откололись с Мелиссой. Ходили, шушукались, шептались о чём-то у лужи, изображая подобие совета. Блаженные, ей-богу, даже жалко их. Чико, новый шериф из Текате, всё их разогнать порывался. Но Пустоброд не дал, запретил. Демократия — это святое, так он парню сказал. «А ты — не закон, ты служишь закону». Тот раскипятился — молодой, горячий. Пришлось ему лекцию прочесть, про права и Конституцию. И на будущее зарубку себе сделать, что новых, прости господи, сотрудников правопорядка лучше обучать следует. На том и успокоился. Потому что дел чем дальше — тем становилось больше.
А ещё он теперь молился. Утром, перед тем как идти в штаб. Вечером, когда ложился. Не так, как в часовне — там было отчаяние, крик в пустоту. А теперь он обращался к Небу тихо и спокойно, будто разговаривал с тем, кто рядом. Не просил ничего. Просто благодарил. За то, что выжил. За то, что стал тем, кем стал. За то, что не один. Хаггард говорил — Бог не отвечает словами, Он отвечает делами. И Пустоброд видел это. Видел, как срастается то, что казалось несовместимым. Как люди, которые вчера стреляли друг в друга, сегодня работают бок о бок. Как из руин поднимается что-то новое. И верил — это не случайность. Это Он, который ведёт и оберегает. Подсказывает. Хранит.
И Он ясно дал понять: Марию с Лили забывать нельзя. Навещать, приходить, даже если не хочется. И тогда Пустоброд пришёл, после очередного выезда, где проклюнулся, наконец-то, ещё один кандидат. Дикая, если вдуматься, ситуация: людей чуть не на коленях на выборы идти упрашивать. А с другой стороны — боятся, не доверяют. Можно понять. Разве нет?
Но об этом он не думал, когда к хибаре подходил. Третьему — Погребённому, сменщику Сэмми, занятого нынче у Энсенады, — кивнул: можешь, мол, идти, тут личное. Тот тоже кивнул, но далеко не ушёл — встал напротив. И замер, как истукан со своим автоматом.
Пустоброд постучал костяшками в дверь: новую, выкрашенную. И хибара новая, это он распорядился. Не хибара даже — домик, из тех, что возводили теперь кругом. Одноэтажный, из досок, с крышей из гофрированного железа. Настоящее окно со стеклом. И дверь — из свежих досок. Марко этим занимался, министр строительства. И Хайтауэр из Бункера, что финансами заведует. С ним поначалу не заладилось, не принимал он новое начальство, что лет на двадцать его моложе. Но Хаггард, говорят, так его пропесочил, что Хайтауэр с тех пор ходил как шёлковый.
— Мария? Это Эрик. Можно войти?
Молчание, словно с той стороны раздумывали. Не хотят с ним разговаривать, понятно. Не простили. И всё же оставить на пороге без пяти минут Президента Мария не решилась. Звякнула щеколда, щёлкнул, провернулся замок. Дверь приоткрылась, в ней — побледневшее, постаревшее, но всё ещё красивое лицо.
— Чего ты хочешь?
— Поговорить. — Он пожал плечами. — Узнать как ты, не надо ли чего.
— Не надо. Спасибо. У нас всё есть.
Дверь было захлопнулась, но Пустоброд мягко придержал.
— Погоди. Постой.
Он не знал, что ещё сказать, и поэтому просто добавил:
— Пожалуйста.
Дверь замерла. Мария колебалась.
— А у меня подарок. Вот. — Он торопливо достал пару фломастеров. — Довоенные, из Бункера. Ты как-то обмолвилась, что Лили любит рисовать.
Он протянул их.
— Пустишь?
Мария шмыгнула носом и вздохнула.
— Проходи. Вот туда, в гостиную.
Он прошёл, куда велели.
Гостиная была небольшой, но светлой. Стол, пара стульев, у стены — старый топчан. На столе — кружки, чайник, хлебница. В углу — корзина с дровами и печь-буржуйка с уходящей в потолок трубой.
За столом сидела Лили — сосредоточенная, молчаливая. Рисовала что-то на листе бумаги, зажав в кулачке огрызок карандаша. Дом. Настоящий. Не тот, что из стен и крыши, а тот, который очаг. И светло стало на душе и больно одновременно. Совсем недавно здесь жил капитан Джеймс. Приходил домой — грузный, уставший. Обнимал, наверное, жену, сажал дочь на колени, рассматривая рисунки. А теперь нет его — ни мужа, ни отца. Ничего нет. А дом всё равно остался.
Он так задумался, что не сразу заметил Мелиссу. А она там была — сидела в углу на старенькой, довоенной ещё пластмассовой табуретке.
Пустоброд замешкался. Кивнул неловко:
— Здравствуй.
Мелисса тоже настороженно кивнула, но не ответила. Вместо неё заговорила Мария:
— Зачем ты пришёл? Зачем нас преследуешь?
— Я не преследую. — Пустоброд протянул Лили фломастеры, подмигнул ей, улыбнулся. — Говорю же: просто хотел узнать…
— Узнал? — Ноздри Марии воинственно раздувались. — Теперь проваливай. Господин Президент.
— Погоди, Мария, — вмешалась вдруг рыжая. — Выслушать бы надо.
Снова как ручеёк зажурчал. Спокойно, неторопливо. Течёт, ищет трещинки, находит. И в Марии нашла. Да не специально — само собой получается.
— Я хочу, чтобы он ушёл. — Упав на табуретку, Мария закрыла лицо руками. — Скажи ему, чтобы ушёл!
— Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих, — очень тихо сказал Пустоброд.
Мария дёрнулась, отняла от лица руки.
— Ты… что? Писание цитировать вздумал?
Пустоброд согласно наклонил голову и отчётливо, с выражением добавил:
— Жертва Богу — дух сокрушённый; сердца сокрушённого и смиренного Ты не презришь, Боже.
Мария поражённо молчала. Пустоброд притянул к себе Лили и нежно погладил.
— Ты как? В порядке?
Девчонка кивнула. Подняла на него ясные глаза.
— Почему мама плачет?
— Всё хорошо, мы просто разговариваем. Ты иди к себе, поиграй, ладно?
Девчонка кивнула, убежала. Сколько ей, интересно? Лет восемь?
Пустоброд собрался с духом. Повернулся к вдове.
— Если честно, я не спрашивать пришёл. Пришёл сказать, что твой муж погиб не зря. Он герой, дрался за тебя, твою дочь и всех нас. За будущее наше он погиб. За страну. Понимаешь?
— За Америку? — подала голос Мелисса.
— Да, за Америку, — процедил Пустоброд. — За Америку! За то, чтобы у его семьи была достойная жизнь. Этого разве мало?
— Немало, — спокойно ответила рыжая. — Только вот мы это всё уже слышали.
— Когда? От кого?
— От тебя. Когда ты первые Штаты строил.
— При чём тут это?
— А Америка тут при чём? — Мелисса вздохнула. — Мария, прости, что я в такой момент…
— Ничего, ничего, — покачала головой та. — Пусть слушает. Герой американский.
Пустоброд вскинулся:
— Я не говорил, что герой. Это муж твой герой! Что вы начинаете опять? Теперь-то что не так?
— А что так? Что?! — вспыхнула Мария. — Это за тобой сюда притащился Джеремайя. Это ты повёл Джеймса на верную смерть. Почему ты не пошёл один? Ты же мог пойти один. Но нет, тебе нужна была кровь моего мужа. Будь ты проклят — ты, твой Хаггард и все ваши игры!
— Какие игры? — возмутился Пустоброд. — Какие, мать его, игры? Ты хочешь, чтобы Джеремайя тут всё спалил?
— А ты хочешь сказать, что всё это было случайностью?
— Нет, не случайно. Бог управил…
— Не трогай Бога! — взвизгнула Мария. — Не смей, слышишь? Бог не делит людей на страны, Он не начинает войны. Это всё сделали люди — такие, как твой Хаггард. Они извратили Его слова, вывернули так, как им нужно. Их всех ждёт геенна. Всех, до единого!
Она тяжело и часто дышала, впившись в него взглядом.
— Ты не Ему служишь, а Сатане. Я это чувствую, знаю, вот здесь! — Она с яростью впечатала в грудь кулак. — И если ты ещё раз… Клянусь, я тебя убью! Убирайся!
— Мария…
— Убирайся!!
— Мелисса, скажи ей хоть ты…
— А что я должна сказать? — Спокойствие Мелиссы резко контрастировало с истерикой. — Что Хаггард действительно желает всем добра? Ты сам-то в это веришь?
— Опять ты со своими пророчествами?
— Никаких пророчеств. Просто привыкла думать. Внезапный приход твоего брата — раз. Оружие у него и у тебя — два. Где он его брал все эти годы? Где ты его взял? Потом дуэль эта по правилам — кто заставил рейдера, упыря, вешавшего людей на столбах, играть по-честному? А после — ты герой. Спаситель Пустоши. Без пяти минут Президент. А за спиной у тебя — Хаггард.
Мария всё это время тихо плакала. Но на словах про Президента глянула с такой ненавистью, что стало не по себе.
— Будут выборы…
Мелисса отмахнулась и поморщилась.
— Всем и так ясно, что выберут тебя. А дальше — что? Дамбы больше нет, ты её уничтожил. Всё, что я строила, всё, что мы строили. Доволен? Только труп не воскресишь, Эрик. Не будет тебе старой жизни, попомни мои слова.
— Что бы ты понимала…
— А ты — понимаешь? — горько спросила Мелисса. — Ты просто удобен им, делаешь что нужно, не замечая, что происходит у тебя под носом. А что-то происходит. Я в этом уверена. Такие, как Хаггард, ничего просто так не делают.
Пустоброд не нашёлся что ответить.
— Я, может, ночей не сплю, — сказал он глухо и зло. — Мотаюсь, беспокоюсь, выборы организовываю. Ради кого? Ради вас же. А вы…
— А тебя никто не просил. — Мария утёрла слёзы и выпрямилась. — Никто не просил быть спасителем. Ты сам это выбрал — быть героем. Потому что тебе так хотелось. Только знаешь, что я тебе скажу? Настоящий герой ничего не ждёт взамен. А ты — ждёшь. Всё время. Славы, денег, почёта. Ты для этого всё затеял, и муж мой за это погиб. Выскочка ты, а не герой. Обыкновенный выскочка.
Пустоброд открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Мелиссу — и напоролся на тот же взгляд. Спокойный. Колючий. Безжалостный. Словно сговорились они, как смотреть.
— Уходи, — простонала Мария. — Хватит. Я устала.
Пустоброд поднялся. Заиграл желваками.
— Хорошо. Я уйду. Прости, если расстроил.
Он направился к двери. И когда уже взялся за ручку, услышал за спиной тихое, ровное и очень жестокое:
— Не прощу.
***
Он вышел из хибары, не поднимая глаз. «Не прощу». Не этого он ждал, не такого хотел. Хотел про Джеймса сказать, подбодрить. Но Мелисса, конечно, всё вывернула так, как нужно ей.
«Не прощу». А он и не просил прощения. Не просил! Он тоже рисковал, тоже кровь проливал. Что, его убить не могли? Могли, ещё как. Просто так вышло. Бог управил. Да, Бог! Потому что — а как ещё понимать? Пулю снайпера Хаггард бы не отвёл.
Не герой он… Ну да, не герой. А он и не просился. Но кто-то же должен. Тут же опять — не ты выбираешь, а тебя. И надо следовать и вопросов не задавать. Потому что судьба — она такая. Не любит она вопросов.
Третий стоял всё там же, в стороне, с автоматом наперевес. Молодой парень, моложе Сэмми. Кожа бледная, не успела ещё загореть — видать, на поверхности бывал не так часто. Но держится молодцом, стоит крепко, на небо не косится. Если и боится чего, то виду не подаёт.
Мимо пробежала стайка детей. Погребённый дёрнулся, вскинул автомат.
— Сдурел? — тихо сказал Пустоброд. — Убери!
Но тот уже и сам осознал свою ошибку. Улыбнулся натянуто пацанам и девчонкам, сделал вид, что не целится, а просто оружие рассматривает.
— Здравствуйте, господин Президент! — пропищала одна из кучки: мелкая ещё совсем кнопка с ленточками в волосах.
Пустоброд улыбнулся, придал себе торжественный вид. Опустился на корточки, обменялся с пацанами рукопожатиями, поцеловал кнопке ручку.
— Как зовут?
— Хлоя, сэр.
— На выборы придёшь, Хлоя? Мне каждый голос важен.
Хлоя пообещала, что, мол, обязательно. Пустоброд взял с остальных слово сделать так же, после чего торжественно всех отпустил.
— Ленточки плетут. Видал? А цвета-то какие.
— Цвета флага, сэр? — вежливо уточнил Третий.
— Понимаешь хоть, что это значит?
— Нет, сэр.
Пустоброд вздохнул:
— Где вас таких делают? На конвейере, что ли, клепают?
— Никак нет, сэр. Я родился в…
Пустоброд досадливо отмахнулся.
— Где машина? Почему опаздывает?
— Уже вызывал. Сейчас продублирую.
Третий достал было рацию, но тут послышался звук мотора, и на улицу под восторженные взгляды прохожих выкатился бункерный хамви. Пустоброд распахнул дверь, уселся возле водителя. В лицо ударила струя прохладного сухого воздуха — настоящий кондиционер, в момент выдувший из салона вечерний июньский зной.
— Куда?
— К Хаггарду.
«К Хаггарду» нынче не летали, а ездили — в покорённую, раздолбанную, опустевшую Энсенаду. Хаггард обосновался в городе, облюбовав себе уцелевший домик у подножия гор. Объект «Зулу» отнимал всё его время: туда, с формального разрешения Президента, были стянуты лучшие умы Бункера, пытающиеся вырубить навсегда чёртову управляющую электронику.
«Мы не можем рисковать, сынок. Объект активен, надо его отключить и законсервировать».
И то правда, а то были прецеденты. Говорят, через пару лет после Войны где-то в Алабаме рвануло. Подробностей, конечно, никто не знал — откуда. Но вроде как была там пусковая, которая вдруг проснулась. Хотя кто её знает, может, не проснулась, может, помогли. В любом случае народ в тех краях до сих пор, говорят, не селится.
Старик принял его дома, как договорились. Похудел, глаза ввалились, в руке — какая уже по счёту чашка дрянного бункерного кофе. Он выслушал доклад о подготовке выборов. Странно, конечно — Президент и кому-то докладывает. Но Хаггард, старый лис, предложил считать, что играет роль Конгресса и Сената, пока нет ещё настоящих. И то верно — одному легко ошибиться, а критика нужна. Пустоброд критику не любил — а кто её любит? Но терпел. Потому что чуял и воочию наблюдал, что растёт над собой как политик и вообще.
— Что с Мореной? Удалось найти подход?
— Удалось, — подтвердил Пустоброд.
И рассказывал. Что болеют они — подхватили заразу от техасских беженцев, что через них проходили. Три дома на карантине, двое уже умерли. От того и огрызались, боялись. И так к чужакам не ласковы, а тут такое от них заработать…
Пустоброд про это пронюхал. Пришёл: не с дроном, не со штыками, а с врачом. Бункерным, из тех, что при Хаггарде. Развернул полевой госпиталь в полумиле от крайней хибары. Палатки, дезинфекция, медикаменты. Бесплатно. А взамен только одного попросил — переговоров.
— Они сперва не поверили. Думали, отрава. Тогда я сам под капельницу лёг. При них. Первым.
Подействовало. Через неделю моренские прислали старосту договариваться. О присяге, о шерифе, о дороге, что через их землю пойдёт. Ну и о госпитале постоянном — попросили оставить. Пустоброд обещал — в обмен на рекрутов и продовольственный обоз два раза в месяц.
— Мансанита? Что с ней?
Это там, где полоумная бабка Мэдлин после его первого приезда народ против выборов настрополила. С ней вышло ещё проще. Пустоброд подъехал с утра, один. Вышел, достал из-за пазухи континентальный флаг. Подошёл к тотему, что у входа в деревню стоял — чёрт знает что: перья, кости, жестяные банки. Обмотал древко флагом. Отошёл на шаг. Встал на одно колено и приложил руку к сердцу.
Бабка выскочила, как только завидела. С палкой, с воем: духи, проклятия, Сатана. Попыталась лупить — Сэмми оттащил. Она тогда плеваться, в воздухе загогулины чертить. А Пустоброд не слушал: стоял, не дёргался, и на флаг смотрел.
Народ собрался посмотреть. Минута, другая, третья. Бабка выдохлась — дышит тяжко, палка дрожит. А Пустоброд поднялся, отряхнул колени, снял флаг с тотема — аккуратно, бережно. Повернулся к людям и сказал:
— Ну и где они, ваши духи?
Сел в машину. Уехал. А назавтра его уже ждали — без бабки, без тотема, с чистой улицей и делегацией на пороге.
И ещё, и ещё, и ещё вот тут. Довольный Хаггард, стоя у карты, втыкал вокруг Потреро всё новые булавки, отмечая первичную территорию новой, возрождённой Америки. Мало, конечно, но это если континентальной меркой мерить. А если меркой Пустоши, то вовсе даже не мало, куда там его бывшим Штатам.
— Результаты переписи?
Пустоброд протянул бумажки. Пять тысяч девятьсот восемьдесят два имени.
И рассказал. Как двое его переписчиков сунулись в один посёлок — а их в яму. Местные решили: раз чужие имена записывают — значит, облаву готовят или ещё что похуже. Пришлось самому ехать, вытаскивать. По-хорошему не поняли, тогда он задействовал Холлиса. Наутро посёлок окружили войска. Зачинщиков выдали быстро, включая местного старосту. Староста испугом отделался и предупреждением, а двух других расстреляли тут же, за преступление против континентальной власти.
— А Холлис? Чем армия дышит?
Холлис — кремень. Службу знает, людей в кулаке держит. Армия крепнет. А настроения… разные. Кто за паёк, кто за землю, кто прибился, лишь бы не сгинуть.
— Разное — это плохо. — Хаггард отставил чашку. — Я тут подумал: пора ввести туда своих. Из Бункера. Офицеров, что дисциплину знают. Холлису помощь — и нам спокойнее.
Пустоброд отрезал:
— Это моя армия, Уолтер. И мой генерал. Хочешь советовать — советуй. А командовать буду я.
Тишина. Хаггард смотрел на него долго — не мигая. Пустоброд выдержал взгляд.
— Твоя, — сказал старик наконец. — Твоя армия и твой генерал. Я просто предложил.
Но Пустоброд и сам понимал — в армии без своих никуда. По старой ещё памяти про повара Винни из той, первой армии. Тихий, невзрачный, всех кормил — и слушал. Кто ропщет, кто на кого в обиде, кто письма шлёт. Противно было с ним якшаться. Да только без таких генерал обо всём узнаёт последним. Жалко, на Монтойю такого повара не нашлось.
Так что ушки уже имеются — и у Холлиса, и в поселениях. Свои, не хаггарда. Подсуетился он. Давно ещё.
— Техас? — Хаггард отхлебнул из чашки и поморщился.
С Техасом хреновато, но пока управляемо. Холлис усилил гарнизоны на Переправе, отбил пару набегов. Людей набирают, рыщут везде, даже в Пустоши, предлагая гражданство. Но маловато, не хватает. Возможно, придётся объявлять призыв. Что, конечно, не очень желательно. Но пока, вроде, и не требуется — Джеремайя техасских хорошо потрепал.
— Теперь по выборам. Нашёл, кого против себя выставить?
Нашёл. Фрэнк Далтон из Коттонвуда. Фермер, настоящий, «соль земли». Огненно-рыжий, руки-лопаты, под полтинник, но крепкий, даже зубы ещё не выпали. Женат, двое сыновей, дочка. Землю пашет, воду бережёт, слово держит. Огонь, а не кандидат.
Пустоброд его сразу заприметил: такую-то фактуру пропустить трудно. Фрэнк поначалу и слышать ничего не хотел: я, мол, не политик, человек простой. Но Пустоброд не сдался, зашёл через брата Уэса. Уэс — щуплый, языкастый, тараторит что твой пулемёт. Насел на Фрэнка, крепко. О чём говорили, Пустоброд не знал, но спустя пару дней Далтон нехотя согласился.
Фрэнк, чего греха таить, нравился. Хороший мужик, честный — не проныра и не болтун. Рубиться будет открыто, сам об этом предупредил. Но это ничего, такой и нужен, чтоб выборы вышли настоящие, а не для галочки. Пустоброд честного сражения не боялся, он фальши боялся. Вранья. Народ его не простит. И Пустошь не прощает.
— Ладно, сынок. Ладно. — Хаггард убрал бумажки, глянул ласково. — Бог с ним, с выборами, разберёмся. Лучше скажи, как ты?
Пустоброд в двух словах объяснил. Что всё, мол, отлично, готов и копытом бьёт. Хаггард молча это выслушал и вдруг спросил:
— Напомни-ка, а что с Мелиссой?
Тут он осёкся, словно на стену налетел. Повеяло чем-то от этого невинного вопроса.
— А что с ней?
Хаггард вздохнул. Покачал отечески головой.
— Понимаю твоё недоверие. Но и ты меня пойми. Непростая это девчонка, идеи опасные разносит. Мне тебе, что ли, объяснять? И потом, ты уж прости, но и тебе она не чужая. Ведь так? Ну скажи честно.
Пустоброд скрестил руки. Ответил сдержанно, взвешивая каждое слово:
— Не чужая, факт. Спас я её, потом тоже помогал. Но между нами ничего не было, а идеи эти я никогда не разделял.
— Понимаю. Всё понимаю, сынок, — вскинул руки Хаггард. — У нас демократия, свобода совести, я первый за это глотку перегрызу. Просто время сейчас такое… бурное. Вдруг она с соратниками что задумала? За твоей спиной, пользуясь вашей дружбой? Они ведь красные, ты сам это говорил. А врагам свободы она не полагается, верно?
— Неверно.
Прозвучало резко, но Пустоброд так и хотел.
— В Америке, Уолтер, свобода полагается даже красным. И следить за собственным народом я не собираюсь, это прямое нарушение Конституции.
«Уолтер». Он специально опять его так назвал.
— И ещё. Если Президентом выберут меня, с этими консультациями мы закончим. Я очень благодарен тебе за помощь, но сам хочу решать, куда вести страну.
Выпад — какой уже за сегодня. Рискованно — вот так буром переть. Но без риска не вырасти.
Пауза. И тут Хаггард его по-настоящему удивил. Не насупился, не вскочил, не поджал губы. Вместо этого он потянулся через стол и накрыл его руку своей — сухой, холодной, лёгкой, как птичья лапка.
— Молодец, сынок. Молодец, — сказал он с гордостью. — Вот теперь я вижу истинного лидера. Такого я и ждал от тебя. Всё это время.
— То есть ты…
— Злюсь? Ты шутишь? — Новая улыбка. — Ты правда думал, что мне нравится дёргать за ниточки и раздавать указания? Сколько мне осталось — год, два? А может, и меньше. И когда я предстану перед Ним, что скажу? Что оставил Америке беспомощную, безмозглую марионетку?
Пустоброд про себя выдохнул. Гнева Хаггарда он, если честно, немного опасался.
— Всё, чего я хотел — это научить, — проникновенно добавил старик. — Передать мой опыт, показать, как делаются дела. Ты оказался отличным учеником, усвоил всё или почти всё. Поэтому да, я тебе больше не особо-то и нужен. Если захочешь, назначишь меня советником. А в остальном — решать, конечно же, тебе.
— Я рад, что мы договорились.
Вместо ответа Хаггард сложил перед собой руки.
— Давай помолимся, сынок. За тебя, за выборы и за Америку.
***
День независимости выдался ясный и безоблачный — будто небо решило, что грех в такой праздник хмуриться. Солнце жарило с самого утра, а к полудню раскалило Потреро добела. Но никто не расходился, куда там. Впервые за полвека Пустошь выбирала власть сама, по закону, по-честному. По Конституции.
Площадь перед штабом было не узнать. Ещё неделю назад — пыльный пустырь, где сушили бельё и чинили телеги. А теперь — помост из свежих досок, пахнущих смолой и стружкой. Сколоченная на совесть трибуна. А над всем этим, на высоченном шесте, что Чико с ребятами вкопали накануне, — трёхзвёздный континентальный флаг.
Большой, тяжёлый, настоящий: свобода, союз, справедливость. Ветер с холмов подхватывал полотнище, расправлял, полоскал с тяжёлым хлопаньем. И людям это нравилось. Люди задирали головы, тыкали детям: гляди, мол, наш.
А народу набилось — прорва. Пришли отовсюду: из Дульсуры, из Кампо, из Дирхорна даже, хоть путь и неблизкий. Старики на скамейках, бабки с корзинами, от которых тянуло лепёшками и жареным мясом. Детвора носилась под ногами, размахивая белыми, синими и красными ленточками. Где-то у забора пиликала гитара, кто-то подпевал, кто-то уже и приплясывал. Праздник. Первый, настоящий за полвека.
Порядок охраняли тихо, чтоб не бросалось в глаза. Шериф Чико со своими прохаживался по краям, зыркал, иных останавливал для досмотра. Погребённые тоже там были, а ещё на углах стояли и на крышах, откуда видно всё. Но вели себя аккуратно, как и положено. Народ на них и не смотрел. Холлис предлагал прислать солдат, но Хаггард идею зарубил. Не надо, мол, людей в такой день пугать. Пустоброд согласился: и правда, не надо.
Сам Хаггард сидел у самой трибуны, в тени натянутого тента. Он, конечно, не просился на почётное место, но Пустоброд сам рад был предложить. В тёмном своём костюме и очках старик смотрелся чудно: восковой весь, сухой, будто из музея его вытащили. Он щурился, промакивал платком лоб, но сидел прямо, с достоинством. И улыбался всем, кто оборачивался. Говорил что-то. Пожимал изредка руки. Какую-то девочку потрепал по голове, пока её не оттащила перепуганная матушка.
Пора.
Пустоброд взошёл на помост. Доски скрипнули под начищенными берцами. Он одёрнул китель, поправил нашивку. Оглядел площадь: сотни лиц, задранных к нему и ждущих. Солнце било в глаза, и он приставил ко лбу ладонь козырьком. Кивнул кому-то. Помахал.
Все с Дамбы тут были, включая отколовшихся. Рауль, Иветт с Джонни. Даже дурачок Терри присутствием почтил. А в первых рядах стояла Мария: бледная, несчастная, с каким-то странным огнём в глазах. Чуть позже к ней протиснулась взволнованная Мелисса. Замерла, следя за каждым движением Пустоброда.
Где-то под ложечкой шевельнулось нехорошее. Тихо, но отчётливо. Как сквозняк из щели.
Пустоброд сглотнул. Не время. Праздник же. Люди ждут.
Он поднял руку — и площадь стихла. А потом заговорил.
Хорошая речь, заготовленная, отрепетированная. Про страну, про павших, про труд, единство и веру в Бога. Слова знакомые, обкатанные, сто раз проговорённые перед зеркалом. Но говорил он не по бумажке — в глаза всем смотрел. И видел, как теплеют и светлеют людские глаза. Как обветренные, недоверчивые морды становятся лицами людей, которым впервые за полвека сказали, что они не сброд, а народ.
Голос звучал ровно. Только к середине горло перехватило, и пару слов пришлось протолкнуть силой. Ну и ладно. Так даже лучше. Народ любит, когда от сердца, а он ведь — от сердца.
Ему хлопали. Долго, от души. Кто-то в задних рядах утирал слезу. Да Пустоброд и сам расчувствовался.
Вот оно, вот — большое и настоящее. Ядерная держава, всё как Бо завещал. Похожи они с Хаггардом, даже очень. Словно переродился один — в другом. Хотя глупость, конечно.
— Минутку. Одну минутку. — Он снова вскинул руку, призывая всех к тишине. — У нас выборы, а не театр одного актёра. Есть ещё один кандидат: Фрэнсис Далтон. Прошу любить и жаловать. Фрэнк, твоя очередь.
Он улыбнулся и захлопал: сильно и тоже от души. Метнулся к краю сцены, раздвинул людей, помогая Фрэнку подняться.
Фрэнк смущённо вышел, держа в руках свёрнутую бумажку. Огромный, грузный, в самом новом, который смог найти, джинсовом комбинезоне, почти чистом и даже не рваном. Волосищи кое-как расчёсаны, борода от волнения топорщится. Он откашлялся, втянул носом воздух. Развернул бумажку, прочитал, шевеля губами.
— Я, это…
Он вздохнул и убрал бумажку. Поднял глаза на толпу.
— Я хотел спросить — вы спятили все, что ли?
У Пустоброда челюсть отвисла. Народ нехорошо загудел.
— Вы кому верите? За кем идёте? — Фрэнк ткнул пальцем в Хаггарда. — Вот за этим вот? За его холуём? Спаситель выискался, здрасьте-пожалуйста. А вы и уши развесили. Так получается?
Пустоброд в растерянности метнул взгляд на Хаггарда. Старик сидел невозмутимо. А Мелисса торжествовала.
— Полвека! — Фрэнк уже не смущался, гремел. — Полвека они там, под землёй, задницы грели. Горя не знали. А вы? Вы тут подыхали — от жажды, от лихорадки. Детей хоронили. Землю зубами грызли. Где они были, а? Где были эти… господа?
Он перевёл дух. Гул стих, толпа слушала.
— А обидней всего вот что. Они ведь и до Войны так жили. Всё под себя подмяли — заводы, землю, воду. Всё сгребли, а нам — объедки. А теперь вылезли из норы — и опять за старое. Не так, скажете? Не так? Опять всё ихнее, а мы — при них.
— Правильно, Фрэнк! — послышалось из толпы. — Так их всех!
Далтон приободрился. Загрохотал, надсаживая голос.
— И чем они вас купили? Подачкой. Паёк сунули, пенсию, домишко — а вы и рады, хвостом виляете. А подачка эта — чтоб вы забыли. Забыли, кто всё устроил! Ешьте, мол, и молчите. Жрите — и молчите!
— Что ты предлагаешь? — рявкнул бешено Пустоброд. — Ты конкретно говори, а не лозунгами!
— Могу и конкретно. — Фрэнк снова развернул бумажку. — Отчего ж не конкретно? Завод новый, что открыли — людям отдать, в собственность. Мы скинемся, выкупим, управляющего поставим. И другие заводы — так же. И фермы. И прочее всё. А то горбатимся мы, а денежки под гору уходят. Несправедливо, нечестно это. Это они нам должны, а не наоборот. Так думаю, верно, парни?
Он ещё говорил — запинаясь, путаясь в ударениях. Что Бункер не должен ничего скупать наверху. Что Погребённым надо закрыть дорогу в поселения без особого на то разрешения. Что выборы надо проводить самостоятельно — читай, без Хаггарда и Пустоброда. Потому что народ должен решать, а не те, кто его в трясину завели. Много, много он говорил — расходясь, тряся бородой.
А Пустоброд всё так же смотрел на Мелиссу.
Она, это она его подговорила. И речь написала, сам бы он не додумался. Вот тебе и триумф, вот тебе и шушуканья. Пока он по Пустоши метался, она за спиной…
Его скрутило от бешенства. И почему молчит Хаггард? Почему…
Три выстрела грянули один за другим. Фрэнк осёкся на полуслове. Схватился за горло — меж пальцев толчками пошла тёмная кровь. Качнулся. И рухнул, тяжело и беззвучно — как мешок зерна с телеги.
Площадь взорвалась. Визг, крик, топот. Народ хлынул прочь, давя и опрокидывая. А Пустоброд, не помня себя, рванулся, но не на сцену, к Фрэнку. А к Мелиссе.
Рыча, он отпихнул в сторону орущую тётку. Вцепился в тщедушного, ополоумевшего от страха мужичонку, швырнул его в сторону, к стульям.
— Мелисса!
Он продирался сквозь толпу как бульдозер. Рыжая повернулась. Глянула — испуганно и затравленно.
— Не вздумай! Не вздумай убегать! — бешено проорал Пустоброд. — Стоять! Я приказываю!
Но его опередил Сэмми.
— Лежать! На землю!
Сэмми подлетел к перепуганным женщинам, ударил, рванул, повалил на землю. А Пустоброд всё так же проталкивался сквозь бегущих — как во сне, когда бежишь, а добежать не можешь.
— Отставить! — Он задыхался. — Отставить, мать твою!
Но Сэмми не слушал. Обыскал — грубо, быстро. Сунул руку в карман Мелиссиных джинсов, выудил оттуда что-то небольшое.
— Я сказал отставить! — подлетел, ревя, Пустоброд.
Он убить был готов, разорвать — голыми руками, как одичалый. Но Сэмми не смутился — сунул под нос найденную у рыжей вещицу.
Револьвер, «Смит и Вессон», 38 калибра. Маленький, дамский, легче лёгкого спрятать и пронести. Всё это пронеслось в голове, оставив после себя леденящий ужас.
— Нет… Не может быть. Зачем? Зачем ты?..
К ним сбегались — Погребённые и люди Чико. Увидев револьвер, Третий побледнел ещё больше. Наставил на женщин автомат, но глянул не на Сэмми, а на Пустоброда.
— Что прикажете, сэр?
— Поднимите их. Я сказал поднять!
Он бешено уставился на Сэмми, но тот и бровью не повёл — смотрел куда-то за спину.
— Выполняй, сынок, — раздался голос Хаггарда. — Делай, что говорит Президент.
Сэмми кивнул и споро поставил Мелиссу с Марией на ноги.
— Это твоё? — Пустоброд взял револьвер, ткнул рыжей под нос. — Твоё, я тебя спрашиваю?
— Эрик…
— Это её, — спокойно сказал Сэмми. — При вас же нашёл. Сэр.
— Эрик, послушай…
— Замолчи. Замолчи, пожалуйста! — простонал Пустоброд. — Что ты наделала? Зачем убила Фрэнка?
Он метнул взгляд на трибуну. Далтон так и лежал там, в луже крови. Вокруг толпились гомонящие люди.
— Я не убивала! — отчаянно крикнула Мелисса. — Я впервые вижу эту гадость!
— Она не стреляла, слышишь? — глухо сказала Мария. — Я стояла рядом и всё видела. Это не она.
— Тогда кто? А? — уже не сдерживаясь, заорал Пустоброд. — Может, я? Может…
— Спокойно, сынок. Спокойно. — Хаггард отдышался. — Надо во всём разобраться. Верно?
— Ты, — леденяще-спокойно сказала вдруг Мелисса. — Это всё ты. Ты!
— Если не ошибаюсь, револьвер нашли не у меня, — хладнокровно заметил старик. — К тому же мне незачем убивать Фрэнка, я был уверен в победе господина Кросса. А вот у вас, мисс, повод имелся. Всем известно, как вы относитесь к Америке. И ваши симпатии к красной идеологии тоже ни для кого не секрет.
— Тогда зачем мне его убивать? Если он говорил то же, что и я?
— Чтобы посеять смуту, — развёл руками Хаггард. — Затем сорвать выборы и обвинить во всём законные власти. Только вы просчитались, мисс. Господин Президент сделал всё, чтобы предоставить Далтону трибуну. И убивать его после всего сказанного не было никакого смысла.
— Это не она, — повторяла Мария, как заведённая. — Не она. Не она!
— Разумеется. — Хаггард пожал плечами. — Именно это сообщница бы и сказала.
— Отпустите их, — хрипло сказал Пустоброд. — Я приказываю.
Хаггард вцепился ему в локоть. Оттащил в сторону — и откуда только силы.
— Ты с ума сошёл? — прошипел он. — Отпустить? А люди? Что ты им скажешь? Она убила человека, сорвала выборы. Распространяет красную заразу. И Президент, выходит, с ней заодно?
Пустоброд попытался вырваться, но старик держал цепко. И смотрел цепко. Впрочем, он всегда так смотрел.
— Не делайте глупостей, господин Президент. Она того не стоит. Никто не стоит.
Пустоброд ещё сопротивлялся, словно птица в силках. И Хаггард смягчился. Глянул ласково, с укоризной.
— Подумай о будущем. О себе, о них, о стране. Я понимаю, ты к ней привязался. Всё понимаю, я ведь не железный. Но Президент не может играть в любимчиков, иначе это не Президент. Колдуэлл вот играл. Кончилось плохо.
— Колдуэлл?
Хаггард вздохнул.
— Почему ты думаешь, он застрелился? Потому что распустил нюни. Перестал думать о миссии, стал считать погибших. И у нас, и, что ещё хуже, у них. Мне, говорил, во сне они снятся. Скольких мы сгубили? Я объяснял, что так нельзя. Говорил, что людей убил не он, а евразийцы. Но он уже дал трещину. Запил. И в тот момент, сынок, я и понял, что у каждого есть выбор. Одни выдерживают, другие ломаются. Я выдержал. Обрёл Бога. Прошёл через испытание с честью. И ты выдержишь, потому что не имеешь права подвести страну. Возрождение, сынок. Ты думал, будет легко? Всегда найдутся те, кто вставит в колёса палки, и хуже всего, если это близкие люди. Моя жена, к примеру. Думаешь, легко было принять, что она хотела меня убить? Вот и сейчас я стою тут на больных ногах и пытаюсь вразумить здорового быка, не понимающего, что назад дороги нет. Но это ничего. Потому что я всегда знал, что просто не будет.
Пустоброд перестал вырываться. Медленно освободил руку и взял Хаггарда под локоть, на который старик с благодарностью опёрся.
— Будет расследование. Я лично проведу.
— Разумеется. Ничего другого я и не предлагаю.
— И Марию приказываю отпустить. Врачи нам нужны, а у неё маленькая дочь. Можете считать, я её помиловал. Президент имеет право миловать.
Хаггард покачал головой. Вздохнул.
— Хорошо. Хорошо, господин Президент. Для помилования она должна признать вину, но с этим разберёмся потом. А теперь советую вам вернуться в штаб. Здесь небезопасно.
— Почему?
— Посмотрите сами.
Он перевёл взгляд с Хаггарда на людей. У трибуны уже собралась небольшая толпа.
Человек двадцать, может, тридцать. Но подходили новые. Сбивались в кучу, тянули шеи, переговаривались. Кто-то тыкал пальцем в сторону Мелиссы — вон она, вон. Кто-то уже орал — узел за ухо и повесить, на фонарном столбе. Сэмми загородил Мелиссу, что-то говорил. Его не слушали. Никто его не слушал.
И вдруг из самой гущи вынырнул парень. Молодой, лет двадцати, жилистый, веснушчатый. Рыжие патлы лезут в глаза, а те — светлые, чуть навыкате, с бешеным, нервным блеском. Смотрел он не на Пустоброда и не на Мелиссу — смотрел в толпу, как на свою паству.
Он взобрался на трибуну, встал рядом с кровавым, оставшимся от Фрэнка пятном. Раскинул руки.
— Ти-хо!
Голос тонкий, с надрывом, но было в нём что-то такое, от чего стихали. Вот смолкли ближние. Потом — дальние. Даже Чико, качнувшись вперёд, замер.
— Вы видели? — спросил рыжий. И сам ответил: — Всё видели. Как стреляли. Как она стреляла. Так или нет?
Он кивнул в сторону Пустоброда с Хаггардом.
— А теперь нам что — расследование? Так, господин Президент? — Он скривился, провёл рукой по волосам. — Слыхали уже. Про расследования. А он просто отпустить хочет.
В толпе поддакнули — нервно и зло.
— Америка, — сказал рыжий. И повторил, смакуя: — А-ме-ри-ка. Она нам обещана, Богом. А красная зараза ползёт. И те, кто её разводит, — они тут, среди нас. Ходят. Дышат. Улыбаются. А у самих — вот! — Он ткнул в Мелиссу грязным ногтем. — За пазухой револьвер и в сердце — ненависть. К Америке. К нам. К тому, что мы пытаемся тут построить.
Он перевёл дух. Толпа молчала — но, казалось, дышала с ним в такт.
— Америка — это не про выборы, — сказал парень. — Она в другом. В крови. Нашей с вами! Мы могли разбежаться, сгинуть в Пустоши, как крысы. Но мы остались. Мы — Америка. А те, кто против — предатели.
Он обвёл толпу взглядом — и остановился на Пустоброде. Они встретились глазами. И Пустоброд принял вызов.
Отодвинув Хаггарда, он двинулся прямо на толпу. Перед ним расступались. Недружелюбно, но расступались.
— Ты кто такой? Откуда?
Парень ухмыльнулся. Соскочил с трибуны.
— Иезекииль Миллер, можете звать меня Зик. А родом я из Коттонвуда, сын пастора Джозефа Миллера. Сэр.
Он сделал вид, что приподнимает шляпу.
— Ты что здесь устроил?
— Нас много, — невпопад ответил рыжий. И улыбнулся — нехорошо, одними губами. — Нас больше, чем вы думаете. И мы требуем справедливости. От законных властей.
— Справедливость — это линчевать её прямо здесь?
Но Зик ничуть не смутился.
— В Писании сказано: око за око. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Господь не любит тех, кто спускает врагам с рук.
— А как же Новый Завет? Про правую щёку? Или на врагов Америки это не распространяется?
Он произнёс это с сарказмом, но Зик шутки не понял.
— Враги Америки — враги Бога. — Он говорил быстро и нервно, словно за собственными мыслями не поспевал. — А мы — десница Его. И раз мы существуем, значит, Он требует кары. Я так это вижу. А вы?
Сопляк. Щенок. Но зубастый.
— А я не так, — холодно и спокойно ответил Пустоброд. — Есть закон. Суд. Конституция. И я клянусь — тебе и всем вам. Если хоть один волос упадёт с её головы — вам несдобровать. Ясно?
— Ясно. — Зик нехорошо оскалился. — Только и вы уж нас послушайте, господин Президент. Ропщет народ. Вопросы задаёт нехорошие. А вы — не король, чтобы против всех. Должно быть разбирательство, и не только над ней, — снова тычок в Мелиссу, — а над всеми, кто красных славит. И не когда-нибудь, а сегодня же, или завтра. И должны быть выводы, а не просто…
Он сложил пальцы щепотью, сомкнул пару раз и разомкнул, будто клацал невидимым клювом.
— Это не вам решать. Приказываю разойтись.
Он сделал жест Сэмми, тот всё понял и свистнул своих парней.
— Так, значит? — спокойно констатировал Зик. — Мы к Президенту, со всей душой, а он на нас своих псов? Ладно, парни, расходимся. Только разговор, сэр, отнюдь не окончен, уж простите.
Он сунул руки в карманы и пошагал — мимо Пустоброда, к выходу с площади.
— А вы чего ждёте? — рявкнул Пустоброд на толпу. — Или мне силу применить?
— Смотри, как бы к тебе не применили, — угрюмо ответили ему.
— Что-о?! Эй, Сэмми…
— Не надо. — Подоспевший Хаггард тронул его за руку. — Не стоит, сэр. Люди взвинчены, возмущены. Так ведь, ребята? Давайте остынем и просто разойдёмся. Сегодня очень тяжёлый день, и для Президента, и для вас.
А вот Хаггарда послушали. Что-то бормоча, толпа принялась понемногу расходиться.
Не совет, подумал вдруг Пустоброд. И не Дамба. Люди те же, лица такие же — морщинистые, загорелые, обветренные. Только выражение у них разное, совсем. Там — словно поняли что-то. А здесь — словно забыли.
— Кто они такие? Откуда? Почему я о них ничего не знаю?
Хаггард пожал плечами.
— Наведу справки. Разберусь. А вы не переживайте, идите в штаб. Третий вас проводит.
— А Мелисса? Мария?
— Марию, сэр, вы помиловали, поэтому она может быть свободна.
— Приставьте к ней охрану.
— Я распоряжусь.
— Так что с Мелиссой?
Хаггард вздохнул. Потёр лоб. Посмотрел — поверх чёрных очков.
— Предлагаю забрать её в Бункер. Только там она будет в безопасности.
— Ты с ума сошёл? Она никогда там не была, испугается.
— Она убийца, — напомнил Хаггард. — По крайней мере, обвиняется в убийстве. Это во-первых. А во-вторых, здесь её безопасность гарантировать затруднительно. Вы согласны?
Пустоброд замешкался, и тогда Хаггард добавил:
— Можем оставить её здесь, но вам это на пользу не пойдёт. Пойдут слухи. Пересуды. А так весь удар я приму на себя.
— Хорошо. Только дайте мне с ней поговорить.
Последние слова он прокричал: прямо на площадь садился шрайк с вызванным из Бункера подкреплением. Машина качнулась, опёршись на шасси. Винты затихли. К Пустоброду подвели Мелиссу.
— Отойдите. Все. И ты тоже, Сэмми.
— Не могу.
— Отойди, — прорычал Пустоброд. — Ничего она мне не сделает.
— Позвольте мне, сэр, — вмешался вдруг Третий. — Я встану чуть поодаль.
Третий нравился: не такой солдафон, как остальные. Пусть останется. Всё равно кто-то должен, иначе не отвяжутся.
— Ты должна лететь с ними. Здесь я не смогу тебя защитить.
А на душе скребут кошки. Словно выбрал, и выбрал неправильно.
— Я не хочу. — В глазах Мелиссы стояли слёзы.
— Тебя могут убить, — настаивал Пустоброд. — Понимаешь?
— Я не стреляла в Далтона.
— Верю. Знаю.
— Эрик…
— Ш-ш.
Он мягко притянул её к себе. Впился в губы, дурея от вкуса и запаха. Плевать, что смотрят. На всё плевать.
— Ты вернёшься. Всё будет хорошо. Мы разберёмся. Слово Президента.
Вместо ответа Мелисса снова его поцеловала. Отстранилась, глянула — грустно и серьёзно.
— Позаботься о Марии, Эрик Кросс. Обещай.
Он выдавил из себя улыбку:
— Так говоришь, словно больше не увидимся…
Их прервал Третий. Подошёл, сказал смущённо:
— Надо идти, сэр. Народ опять собирается, как бы чего не вышло…
Пустоброд подвёл Мелиссу к шрайку. Помог взобраться. Рыкнул:
— Да снимите вы с неё наручники!
И за секунду до того, как дверь захлопнулась, в самый последний момент, Мелисса вдруг крикнула:
— Помни меня.
Шрайк дёрнулся. Загудели, закружились винты. Пустоброда потащили в сторону — снова Третий, Сэмми и Хаггард отправились с Мелиссой.
— Идёмте, сэр. Идёмте в штаб.
— А Мария?
— Уже распорядились.
— Я проверю. Потом.
— Хорошо, сэр. А теперь вам надо отдохнуть. Прийти в себя.
— Я в себе.
Но Третий лишь мягко повторил:
— Идёмте в штаб, сэр. Так будет лучше.