Глава 27 — Экспонат
Третий лежал на полу лицом вниз. Стул опрокинут, наушники свисают на проводе, как дохлая змея. Был человек — и нет человека. И вера не спасла. От Сэмми ничто не спасёт.
Сэмми на тело даже не посмотрел. Переступил через кровь, как через лужу. Махнул.
— Заберите его.
Внутрь заскочили двое Погребённых. Выволокли Пустоброда из трейлера, приподняв под локти. Ноги волочились, носки ботинок бороздили песок. Снаружи было светло. Солнце вставало: яркое и злое. Лучи пробивались сквозь пыль и мотыльков, что кружились над ещё не успевшей нагреться землёй.
Его развернули и впечатали в бок трейлера. Щека скребла по шероховатому металлу, чешуйки ржавчины лезли в глаза, набивались в рот и в ноздри. Чужая рука прижала затылок, вдавливая лицо в стенку, и Пустоброд не мог пошевелиться, только дышал — часто, через раз, хватая ртом сухой нагретый воздух.
В трейлере завозились. Кто-то крякнул, ругнулся, скомандовал — и тело Третьего, споро и молча, вытащили наружу. Голова Льюиса стукнулась о порог — глухо, как полено. Пустоброд отвернулся. Тело бросили на песок.
— Ноги шире, — ровно скомандовал Сэмми.
— Да пошёл ты.
Сэмми не обиделся. Ударил ботинком по щиколотке — несильно, но точно и очень больно, так что нога сама дёрнулась в сторону.
Обыскивал не Сэмми — другой. Мозолистые, шершавые ладони прошлись по бокам, под мышками, вдоль пояса, задержались на лодыжках. Карманы вывернули наизнанку. Пальцы скользнули под ремень, потом грубо прошлись между ног. Пустоброд дёрнулся, но тут же получил тычок под рёбра.
Нож вытащили первым. Потом кольт. Пустоброд повернул голову, насколько позволяла прижимавшая затылок рука. Сэмми держал револьвер на весу, любуясь ореховой, протёртой до блеска рукоятью.
— Хорошая машинка. — Он хмыкнул. — Да отпустите вы его. Раздавите.
Руку с затылка убрали. Дёрнули за плечо, развернули. В лицо, привычно, уставился чей-то ствол.
— Не трогай, — прохрипел Пустоброд. — Отцовский.
— Отцовский… — Перехватив кольт за ствол, Сэмми зашвырнул его подальше в бурьян. — Какой папаша, такой и сынок. Не знаю, зачем с тобой возятся.
— Гад…
Его снова ткнули стволом. От боли он зашипел, но устоял на ногах.
— Труп обыскать, — скомандовал Сэмми. — Рацию забрать, пригодится.
— Парня похороните, — процедил Пустоброд. — Он же из ваших.
Сэмми не ответил.
Тело Льюиса споро обшарили. Автомат забрали ещё прежде, а сейчас рылись по карманам, извлекая из них то доллары, то какие-то бумажки.
— Что с ним делать? — спросил, разгибаясь, Погребённый.
— Бросьте здесь. Предателей жрёт зверьё.
А потом они пошли: на восток, через поле, по нагретой солнцем низине. Сэмми шагал впереди, спокойно и уверенно, и хотелось прыгнуть ему на спину и свернуть шею, но стянутые запястья распухли и горели огнём, пальцы не шевелились, а сзади — он это чувствовал — на него был наставлен автомат.
Пустоброд спотыкался, шёл неуверенно: руки туго стянули пластиковым хомутом, и от этого верхнюю половину туловища перекосило, так что его кидало вбок на каждом шагу. Двое Погребённых придерживали под локти, молча, без злобы, словно вели скотину на убой. Один раз он упал — колени подломились, и он ткнулся лицом в траву, в землю, пахнущую росой и конским щавелем. Его подняли: не грубо — даже деликатно. Отряхнули. И это было страшнее, чем если бы били. Эта аккуратность. Эта мёртвая, профессиональная отстранённость.
Солнце быстро поднималось, макушку начало припекать. Низина кончилась, пошёл подъём — бурый, щебнистый холм, весь усеянный ароматными жёлтенькими цветочками. Пустоброда подтолкнули в спину, и он принялся вскарабкиваться, проклиная всё на свете.
Ботинки утопали в щебне, и подошва не держалась на нём: скользила вниз, съезжала вместе с сухим водопадом мелких камешков. Руки ныли, в голове — ни одной мысли. В душе горечь. И больше, наверное, ничего.
Холм оказался выше, чем он думал. Ноги устали, запястий он уже почти не чувствовал. Наконец, подъём кончился. На вершине холма, в обрамлении всё тех же цветочков и гудящих над ними пчёл, стоял, задрав к небу роторы, шрайк.
— Полезай.
Он залез. Сел. Увидел знакомое, прибитое к переборке распятие.
Тот же шрайк, что и тогда. Тот же Сэмми. Только вот контекст, как сказал бы отец, совсем другой.
Хомут разрезали, руки освободили. Его швырнули в кресло, пристегнули ремнём. Он не дёргался, только потирал ноющие, горящие от боли запястья.
Роторы взвыли, раскрутились, и машину рвануло вверх — мягко, властно, словно за шкирку кто-то дёрнул. Земля ушла вниз, вбок, утонула в пыльной дымке. Пустоброд смотрел в иллюминатор и не видел ничего: ни Дамбы, ни Потреро, ни трейлера с брошенным в бурьяне телом. Только низины, устья давно пересохших рек, да холмы: бурые и серые, выжженные и в проплешинах, в кустарнике и голые. Холмы…
Пилот молчал. Сэмми сидел напротив, положив автомат поперёк колен.
— Что с Мелиссой? — крикнул сквозь гул Пустоброд. — Она жива?
Сэмми и бровью не повёл. Лишь посмотрел — и отвёл взгляд, как от пустого места.
— Если с ней что-то случилось…
И снова ноль реакции.
Пустоброд замолчал. Отвернулся к иллюминатору. Ненависти не было. Ничего уже не было.
«Перегорел» — вот, наверное, правильное слово. Слишком много всего случилось, слишком быстро. Ещё недавно собирался ставить ультиматум, а теперь летит навстречу судьбе с набитой мордой и без всяких надежд. Чего хочет старик? Почему не убил? Сплошные вопросы. А ответов не предвидится.
И снова поднялись над облачками, и снова взвыли турбины. Ничего уже не удивляло и не радовало. Тошнило. Пустоброд привалился лбом к холодному стеклу иллюминатора, прикрыл глаза. И внезапно вырубился.
В этот раз его растолкали под горой. Шлёпнули по щеке: не больно, но чувствительно.
— Просыпайся, солнышко. Твой выход.
Он дёрнулся, повёл вокруг мутными от сна глазами. Потом вспомнил. Издал хриплый звук. Закрыл лицо ладонями.
Его взяли под локти и рванули. Выволокли на посадочную площадку. Повели.
На площадке было пусто. И темно. Молчаливый пилот включил прожектор шрайка. Потом снял шлем, вылез из кабины и медленно, с удовольствием закурил, стряхивая пепел прямо на бетон.
— Эй, пожара не боишься? — крикнул на прощание Пустоброд.
Его пихнули в спину. Двинулись в сторону от привычного маршрута, тоже в туннель, но узкий и тусклый, с низким потолком и зарешечёнными отверстиями вентиляции. Потом Сэмми свернул. Потом свернул ещё раз. Но Пустоброд успел разглядеть на стене квадрат свежей краски, словно что-то старательно замалевали.
Дальше шла вереница лифтов, но ни один не работал: на створках висели аккуратно написанные объявления, приносящие извинения за неисправность. Сэмми это не смутило. Он толкнул какую-то дверь с нарисованным бегущим по ступенькам человечком. Махнул рукой: сюда. Его вывели на гулкую, ведущую вниз лестницу. Принялись торопливо спускаться.
Пустоброд украдкой глянул в проём и в ужасе отшатнулся. Бездна, тьма, дна и не видно даже. Когда на лифте, то не поймёшь, что Бункер такой глубокий. Но это когда на лифте. А если пешком…
И они шли: всё глубже и глубже, мимо освещённых одинаковым, равнодушно-желтоватым светом пролётов с закрытыми металлическими дверьми. Было пусто. И тихо, если не считать гудения ламп. Снизу тугим потоком дул тёплый воздух.
От нечего делать он принялся считать пройденные этажи. Минус первый, минус второй, минус третий. Двери, пролёты, лампы. Лампы, пролёты, двери. Всё одинаковое, всё как под копирку. И вдруг он запнулся.
Один из пролётов был освещён лучше других: плафоны стояли новенькие, а не тусклые и запылённые, как на остальных этажах. Отдраенный пол блестел, от него попахивало хлоркой. Пустоброд помнил этот запах, ещё по детству, проведённому в бункере. В подземелье он мог стоять сутками. Если не неделями.
Но страннее всего была дверь. Толстая, металлическая, как все — только эта была заварена по периметру. Шов свежий, ещё не потемневший. Замуровали. И недавно.
Сэмми тут же взял за плечо и дёрнул: не останавливайся. Пустоброд послушно двинулся дальше. Не хватало ещё, чтобы руки опять стянули.
Снизу раздались чьи-то голоса: навстречу поднимались люди. Уборщики с вёдрами и тряпками, техники с ящиками для инструментов, ещё кто-то в халате, может, из медблока. Они шли парами, негромко переговариваясь. Кто-то тихо смеялся.
Увидав Сэмми, они притихли и прижались к стене, пропуская. Передний уборщик — пожилой, усатый, в очках на кончике носа и с одышкой — снял с шеи карточку на ленте и протянул Сэмми. Тот взял карточку в руки, вчитался внимательно. Потом кивнул: проходи.
Следом потянулись остальные — кто молча, кто бормоча «доброе утро». Каждый протягивал карточку и шёл дальше, бочком, пряча глаза и прижимая своё барахло. Пустоброд успел заметить, как один из техников — молодой и рыжий — оглянулся на него через плечо. Быстро, украдкой. И тут же отвернулся.
На минус тридцать шестом этаже они остановились. А ведь ещё подниматься обратно… Впрочем, тебе это не грозит, подумал он злорадно. Не о чем беспокоиться. Конец, мать его, игры.
Его вывели в коридор. Привычный, с ковром. Он знал, куда ведёт этот коридор. И не удивился, когда впереди показались двери из тёмного дерева с потускневшим, золочёным орлом со стрелами и оливковой ветвью в когтях.
— Хаггард любит смотреть? — спросил он, замерев перед створками. — Хочет, чтобы меня грохнули у него на глазах?
Вместо ответа Сэмми сделал приглашающий жест. Ровно такой же, как тогда.
В этот раз Хаггард ждал за столом. В кабинете было темно и тускловато: муляж лужайки не горел, лампы помигивали. Но старик не изменился: сидел прямо, глядя перед собой леденистыми своими глазами.
Он был не один: на истёртом диванчике расположилась группка людей в дорогих костюмах. Три мужика и две женщины. Он их помнил: именно с ними тогда столкнулся, когда ещё Президентом себя мнил.
— Проходи, Эрик. — Хаггард указал на стул. — Присаживайся.
Пустоброд подошёл. Сел, с вызовом подбоченившись и расставив ноги. Разве что на ковёр не сплюнул.
— Звал? — спросил он с демонстративной наглостью. И, повернувшись к сидящим, приставил пальцы к виску. — Доброго дня, господа.
Несло его опять. А с другой стороны, чего теперь бояться?
Хаггард усмехнулся краешками губ. Покачал головой, но не с осуждением — одобрительно.
— А ты молодец, сынок. Молодец.
Он сделал знак Погребённым выйти. Остался Сэмми и ещё один, такого же примерно возраста и с таким же точно недобрым прищуром. Автоматы опустили, но держали в руках. За спину не убрали, даром что в Овальном кабинете находятся.
— Чего тебе надо? — спросил в лоб Пустоброд. — Ты выиграл, окей? Отпусти Мелиссу и делай со мной, что хочешь. Девчонка ни при чём. Давай сами разберёмся.
Хаггард спокойно выслушал его тираду. Потом с диванчика раздался недовольный голос:
— Уолтер, тебе не кажется, что он слишком много себе позволяет?
Пустоброд подвинул стул, обернулся. Голос принадлежал человеку, сидящему чуть в стороне от остальных. Не старый, не молодой — где-то под шестьдесят. Короткая аккуратная стрижка, тёмно-синий, безупречно скроенный костюм. Запонки — из белого золота, без камней. На запястье — дорогие часы с массивным циферблатом.
Всё это он уже видел. И не просто где-то, а совсем недавно. Тот же загар (откуда здесь загар?), та же аккуратность. И манера такая же, хозяйская. Ни дать ни взять: дон Леандро Кинтеро, с его дворцом, пальмами и девками.
Человек смерил Пустоброда взглядом и добавил:
— Мне он не нравится. И никогда не нравился. Зик подходит нам больше. Им проще управлять.
— Зик — дурак, причём опасный, — спокойно возразил Хаггард. — Ты зря думаешь, Гарольд, что его можно контролировать. Как только щенок наберётся сил, он вопьётся тебе в глотку.
— С чего ты взял? — подала голос одна из женщин.
Она сидела справа от Гарольда, чуть откинувшись на спинку. Ей было лет пятьдесят, но выглядела она на десять моложе. Ухоженная, тёмные волосы убраны назад, просто и гладко, без единой выбившейся прядки. Лицо узкое, скуластое, почти красивое — и неподвижное. Ни улыбки, ни гримасы, лишь глаза: тёмные, внимательные, глядящие в упор. На ней было платье — красивое, закрытое, без выреза, но такое, что даже Пустоброд понял: оно стоит больше, чем весь его президентский хамви.
— Так с чего ты это взял? — властно повторила женщина.
Старик улыбнулся.
— Всё просто, Марша: Зик голодный. Жадный. Ненасытный. А потому рано или поздно придёт — за мной и за тобой. Это вопрос времени. И не такого уж длительного. Ты готова рискнуть? Я — нет.
Марша усмехнулась.
— А этот? Этот не придёт?
— Не придёт. — Хаггард внимательно изучал Пустоброда. — Этот парень честен, он выбирает сторону и дерётся до конца. А Зик Миллер жаждет власти. Именно поэтому давать ему власть опасно.
— Ты же говорил… — начал Гарольд, но Хаггард перебил:
— Я ошибался. Идеи Зика не так популярны, как мне раньше представлялось. Плюс у него нет харизмы. Люди за ним не пойдут.
— Ну с харизмой у этого в порядке, — протянула Марша и хищно улыбнулась, блеснув рядами ровных белых зубов.
Пустоброда это взбесило. Он повернулся к ней и процедил:
— А не пойти бы вам куда подальше, мэм?
Но Марша не разозлилась. Запрокинув голову, она коротко и зло рассмеялась.
— Я бы на твоём месте так себя не вела. У нас в руках твоя подружка. И остальные.
Пустоброд похолодел. Бравада улетучилась.
— Что с ними?
— Пока ничего, — Хаггард пожал плечами. — Сидят в доме, ждут твоего возвращения. И дождутся, если ты проявишь благоразумие.
— А Мелисса?
— Она останется у нас. Пока.
— Я хочу её увидеть…
— Ты многого хочешь. — В голосе старика лязгнул металл. — Думаешь, я не знаю про твой план с евразами? Я знаю всё, и дроны мне для этого не нужны.
— Кто? — выдавил Пустоброд. — Иветт?
— Лоренсо, — отрезал Хаггард. — У тебя удивительная способность окружать себя людьми, которым есть что терять.
— Лоренсо знает, что ты ударишь по своим и за океан. И знает, что прилетит в ответ.
— Знает, — кивнул Хаггард. — Но он принял единственно правильное решение и пришёл ко мне. Твой план сбежать на север яйца выеденного не стоит. Евразийцы могут ударить в ответ куда угодно. И кто поручится, что в глушь, где ты собирался прятаться, не прилетит сбившаяся с курса боеголовка или туча с радиоактивным дождём?
— Всё равно он не мог…
— Мог. Ещё как мог. Всё, что просил взамен: место в Бункере для семьи после пуска. Я обещал. Места у нас предостаточно. Найдётся и для тебя с остальными. Если образумишься.
От него снова веяло знакомым теплом. Включил обаяние. Или что он там включал…
— Как он пришёл к тебе? Когда бы успел?
— Ты прав, сынок. — Хаггард развёл руками. — Лоренсо работает на меня давно, как и многие другие. На какие деньги, думаешь, он купил себе дом? Дронами сыт не будешь, пора это понять. Нужны люди. Везде и всегда главное — люди.
— А ты их скупаешь, оптом и в розницу. Тех, кто боится за семьи и близких. Давишь на самое больное. Старый ты подонок.
— Да, я подонок, — с лёгкостью согласился старик. — Но знаешь, в чём штука? Что-то стоящее получается лишь у таких, как я. Ты узнал про Порог. Осуждаешь нас, ненавидишь. Но что бы ты, не-подонок, сделал на нашем месте?
— Всё что угодно…
— Это не ответ, — покачал головой Хаггард. — В мире был кризис, Америка рушилась. Война всё равно бы грянула. Но так она случилась на наших условиях.
Он перевёл дух, выпил из стакана воды. Пустоброд наблюдал, как подёргивается кадык под выбритой старческой шеей.
— Ты преступник. Это хоть понимаешь? У тебя на руках кровь. Не евразов — американцев! Ты говоришь, Война всё равно бы случилась. Пусть. Но разве тебя это оправдывает? Разве бог…
Гарольд переглянулся с Маршей и фыркнул. Хаггард поднял палец.
— Вспомнил наконец-то. Я уж думал, не вспомнишь. Только не тебе рассуждать о Боге. Человеку, который ничем не жертвовал. Ты говоришь, мне нет оправдания? Но я его и не ищу. И геенны огненной не боюсь, потому что всё, что делал, делал ради страны и её будущего. Да, я могильщик. Помог умереть старому, чтобы дать жизнь новому. А ты бы так смог? Не жизнь отдать, а душу свою на вечные муки обречь? Не смог бы, я же вижу. Не смог бы! Поэтому молчи. Не тебе, сопляку, говорить мне о вере.
— Разные у нас боги, — протянул Пустоброд. — Совсем. Мой как-то посимпатичнее. А твой уж больно кровожадный.
— Всё шутишь…
Но тут вмешался Гарольд.
— Этот разговор изрядно утомляет, — раздражённо заметил он. — Давайте к делу. Пока пустырник не вообразил о себе невесть что.
«Пустырник». Раньше Пустоброд бы разозлился, в драку полез. А сейчас смешно стало. «Пустырник»…
— Чего вы хотите? — спросил он. — Убить? Так убивайте. Только Мелиссу отпустите и дайте им уйти.
Марша довольно прищурилась.
— Думаешь, мы тащили тебя сюда, чтобы пустить пулю в лоб? Убить тебя можно было в Пустоши. Я, к примеру, так и предлагала.
Пустоброд обернулся, встретился с ней взглядом. Марша смотрела спокойно, не мигая. То ли паучиха, то ли богомол. Откусит голову и с хрустом прожуёт. Скольких так прожевала? Миллиарды ведь прожевала.
Он снова повернулся к Хаггарду. Тот пристально его изучал, склонив голову чуть вбок.
— Я скорее умру, чем убью тебя, сынок. — Он устало улыбнулся. — Нет, у меня на тебя планы. Особенно теперь, когда ты доказал.
— Что? Что я доказал?!
— Что не такой травоядный, как хочешь думать. Что горы можешь свернуть, если требуется. Просто тебе нужно поверить. По-настоящему. А я пытался управлять тобой вслепую. И в этом — моя самая главная ошибка.
— Да объясни ты ему наконец. — Гарольд устало закатил глаза. — Сколько можно рассусоливать? Мы хотим, чтобы ты стал Президентом. Повёл за собой толпу, заставил делать то, что нужно. И навёл, наконец, порядок… — Он осёкся и бросил на Хаггарда быстрый взгляд.
Пустоброд это заметил. И задумался. Он вообще был внимательным. Потому что в Пустоши иначе не выжить.
Пустой Бункер. Неработающие лифты. Проверка документов на лестнице. Запах хлорки.
И Зик. Почему они всё же отказались от Зика? Фанатик, которым «проще управлять». Такой им удобен, разве нет? Тогда что? Чем Миллер им не угодил?
Или угодил? Всем угодил, но чего-то не может? Но чего он не может? Чего не может такого, что может Пустоброд?
Бить он может. Убивать. Жечь. Тут всё гладко, тут Миллеру равных нет. «Стража». Придумал же. Но это меч, не скальпель. Грубо. Топорно. А Хаггард, выходит, скальпель. И Пустоброд тоже скальпель. Орудие Господне. Нужное там, где мечом не навоюешь. Где кровью можно добиться только ещё большей крови. А это значит…
— Что, мятеж у вас? — Он вперился глазами в Гарольда. — Взбунтовался народец, на поверхность рвётся? А вы их по морде, по подвалам и двери заварили. Только не выходит. Не получается больше силой.
Лощёный криво усмехнулся. А Пустоброд продолжал:
— И тут заминочка вышла. Потому что Зик — он ведь только с плеча рубить горазд. Дамбу спалил, но Бункер-то не спалишь. Нужны они вам, людишки эти. Не избавиться от них, ну никак. И тут я, весь в белом. Президент Пустоши, флаг, Конституция. Они меня выбирают, а вы их стрижёте под шумок, как баранов. В этом ваш план? Можешь не отвечать.
Он перевёл взгляд на Хаггарда.
— Только не буду я Президентом. Ну не смогу — и всё. Сам же сказал: я только по любви умею. А когда вот так, с пистолетом у виска… Так что нет, плохой у вас план. Никудышный. Поэтому давайте не будем тянуть. Надоел уже этот цирк.
Он демонстративно поднялся. Сделал Марше ручкой. Собрался на выход, но тут Хаггард резко бросил:
— Сядь.
Железные руки Сэмми опустились на плечи и вдавили обратно в стул.
— Я ещё не закончил. — Старик откашлялся. — Мы ещё не закончили. Ты прав насчёт мятежа, мы действительно переживаем не лучшие времена. Среди нас обнаружилось много несознательных, которым трудно объяснить, что нужно подождать ещё пару лет. Но дело даже не в этом. Нам нужно думать о том, что будет после пуска и возможного ответа. Кто поведёт людей? Зик? Я уже сказал: его кандидатура меня смущает. Если честно, он был нужен только для того, чтобы подтолкнуть тебя в нужную сторону. С этим не задалось, но ты всё равно здесь, а это главное.
— Я не смогу…
— Сможешь, — с нажимом сказал Хаггард. — Конечно, сможешь. Я не собираюсь шантажировать тебя Мелиссой, она лишь временная страховка. Ведь потом ты станешь настоящим Президентом. А не так, как раньше.
— Что это значит, Уолтер? — недовольно вмешался Гарольд. — Что значит «настоящим»?
— Ты слышал парня, марионеткой он не будет. — Хаггард вновь повернулся к Пустоброду. — Я намерен отдать тебе всю полноту власти. Больше никаких игр.
— Ты это уже говорил.
— Говорил, — кивнул старик. — Каюсь. Но в этот раз всё действительно будет по-другому. Ты осуществишь пуск и примешь командование, а я уйду на покой или в тюрьму. Тут уж как ты решишь.
У Пустоброда пересохло во рту. «Осуществишь пуск». Хаггард не уговаривал и не грозил — констатировал. И от этой уверенности веяло таким холодом, что Пустоброд вдруг понял: старик не врёт. Всё уже решено — за него и без него. Осталось лишь подписать контракт. И пожать дьяволу обагрённую чужой кровью руку.
— Хочешь меня замазать? Чтобы пути назад не было? Я не стану, понял? Не бывать этому!
— Тогда я убью Мелиссу, — последовал ответ. — И не дам тебе с ней увидеться. Надо будет — убью и остальных, медленно и страшно. Лили, к примеру. И вот на это я тебя смотреть заставлю. Мне терять нечего.
Пустоброд задохнулся от ненависти.
— Ты…
— Говоришь, без любви никак? — Хаггард сцепил пальцы. — Есть масса средств, чтобы доказать тебе обратное. Но я не хочу тебя ломать. Не хочу заставлять. Просто у меня нет выбора. И у страны его нет.
— А страна — это ты?
— Нет, сынок, — покачал головой старик. — Страна — это ты. И чем раньше это поймёшь — тем лучше. Увести!
— Куда вы меня тащите? — Пустоброд скинул с плеча руку Сэмми, но тот снова вцепился, так что не вырвешься.
— Подумать. Просто подумать. Мы поговорим с тобой завтра. А пока посидишь в уютной камере.
— Вставай, вставай, — ласково протянул Сэмми, поднимая за воротник. — Не безобразничайте, господин Президент. Оно того не стоит.
Его, ещё оглушённого новостями, вывели из кабинета и повели длинной вереницей коридоров и проходов. Вопреки ожиданиям, на большую лестницу они не вышли. Вышли на другую: узкую, плохо освещённую. Принялись подниматься по ступенькам.
Дышать стало труднее, в лицо бил тёплый, спёртый, дурно пахнущий немытым телом воздух. Пустоброда замутило, но он не сбавил шага. Тем более что Сэмми был готов дать пинка при любом удобном случае.
На одном из пролётов, у зарешечённого зева дверного проёма расположился пост. Погребённый с автоматом, стол. На столе: помятый журнал и огрызки карандашей. У стены — массивный металлический шкаф, запертый на висячий замок.
— На одну ночь. Головой за него отвечаешь!
Погребённый козырнул. Снял с гвоздя связку ключей, принял и повёл пленника дальше, мимо поста, вглубь прохода.
Вонь усилилась. Сырость, пот, тошнотворный запашок плохо обработанных ран и ещё что-то, от чего даже Пустоброд скривился. Проход — узкий, тёмный, темнее, чем на лестнице. Свет — из тусклых ламп в решётчатых плафонах, и не все горели. А по сторонам — решётки. Тяжёлые, ржавые, наспех и грубо сваренные. Десятки клеток, большинство пустых. В остальных сидели люди.
В рваных, не по размеру комбинезонах, выцветших и запачканных. Плачущих, стонущих, молчащих. Кто-то сидел, обхватив колени, и раскачивался вперёд-назад, как маятник. Кто-то лежал на спине у прутьев, раскинув руки, и не двигался — Пустоброд не сразу понял, жив ли он, пока не разглядел, как тихо, через раз, вздымается грудная клетка. Третий прижался лицом к решётке и смотрел на них пустыми глазами, и не было в тех глазах ни просьбы, ни страха — одна лишь тупая, безразличная усталость и страдание. Ещё один подвывал — тихо, сквозь зубы, на одной ноте, как делают, когда кричать уже нет сил; у него была поджата нога, а рука сгибалась в локте под неправильным углом.
Пустоброд замедлил шаг, несмотря на окрик. Хотел что-то сказать, спросить, подбодрить — Президент всё-таки, хоть и бывший. Но слова застряли в горле, и спрашивать было нечего. Потому что не тюрьма это даже — чулан. Для сломанных, возомнивших о себе инструментов, которые хозяин надеялся починить и пустить в ход.
И воняло — боже, как же воняло. От рабов на поверхности и то пахло лучше, и дул всегда через щели и окна какой-нибудь ветерок. А здесь — наглухо. Дышать нечем. Правда, издалека чуть-чуть тянуло свежим. И они шли туда. Мимо бесконечной вереницы прутьев, боли, стонов и отчаяния.
— Нравится? — спросил он конвоира сквозь зубы. — Цепным псом быть — нравится? Кстати, Третьего убили, ваши же. И даже хоронить не стали.
Ноль реакции. Даже не ударили, как он надеялся. Роботы. Чёртовы роботы с промытыми мозгами. Третий был другим. Человеком был Третий.
А прутья-то сверху, подумал он, потому и со ржавчинкой. Из Пустоши прутья, с нового, Бункером открытого, завода, что Далтон перед смертью людям отдать предлагал. Был Пустоброд на том заводе, видел. Думал, для людей, что на том же заводе и работали. А оказалось — для тюрем.
Его подвели к дальней решётке. Конвоир откинул засов — тот скрипнул — и потянул створку на себя. Внутри было тесно: нары, пустое ведро и ещё одно, с водой и пластиковой кружкой на цепочке. Дышать было нечем, но на стене неподалёку всё же гудела вентиляция. Пустоброд шагнул через порог, и решётка за спиной с лязгом захлопнулась.
Клетка была последней. Дальше проход упирался в тупик, а в тупике виднелась дверь — толстая, стальная, заваренная по периметру. И только теперь он понял.
Не чулан он видел на спуске, не кладовую. Такую же тюрьму — или что похуже. Загнали людей в клетки, кто противился — убили, прямо на лестнице. Оттого и хлорка, и пол до блеска натёрт. Один выход заварили, второй стерегут. Так же, как здесь. А чего выдумывать?
Клетки вокруг были пусты — так ему сначала показалось. Потом что-то послышалось: слабый, еле слышный вздох пополам со всхлипом. И снова стало тихо, только вентиляция гудела.
— Эй… Есть кто?
Ответа не последовало. Он приник к решётке и прищурился.
В соседней клетке, в дальнем углу, лежал ворох какого-то тряпья. Тряпьё едва заметно шевелилось. Под ним угадывалась сжавшаяся в комок женская фигурка.
Сердце забухало. Пустоброд отчаянно всмотрелся.
Снова всхлип. И шевеление. Фигура чуть повернулась, и из-под тряпья на мгновение мелькнула копна волос — мокрая, слипшаяся, грязная.
Рыжая!
— Мелисса… — Он вцепился в прутья, рванул, затряс, как бешеный. — Мелисса!
Он повторял и повторял, как в бреду, её имя. Умолял ответить. Но фигурка не шевелилась.
— Что они с тобой сделали…
Он опустился на пол, прижимаясь лбом к сырым прутьям и буравя полумрак глазами.
— Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста.
Молчание. И снова стон.
— Я убью его. — Пустоброд врезал ладонью по решётке. — Убью их всех! Ненавижу!
И снова он кричал, и бился, и плакал, кажется, тоже. По крайней мере, когда пришёл в себя, щёки были мокрыми. Может, от сырых прутьев.
Сил больше не было. И тогда, чуя, что стоит на краю гибели, он заговорил. Тихо, хрипло, в решётку, в полумрак. Что любит — давно и сильно. Что привязался к ней, как пацан, так что сам испугался — оттого и гнал, и хамил, и всё равно забыть не мог. Боялся не её — за неё боялся. И, выходит, не зря.
— Я хотел как лучше. Я не думал, что будет так.
Он поморщился, чувствуя, как лживо это прозвучало. Всё он знал. А не знал — так догадывался.
— Прости меня. За враньё, за Дамбу. За то, что строил из себя, пока у меня под носом…
Мелисса молчала. А он всё говорил и говорил, словно плотину прорвало. Про Хаггарда, Порог и объект «Зулу». Про то, как нажмёт на кнопку, чтобы спасти ту, которую едва не потерял.
— У меня нет выбора. Не оставили мне его, понимаешь? А ты должна жить. Или сам в петлю полезу.
Голова кружилась, говорить становилось всё труднее. Надо встать. Отдышаться. Вентиляция тут ни к чёрту.
Он попытался подняться, но не смог — ноги не слушались. Тогда он пополз по решётке, цепляясь за прутья руками. Но руки ослабли, и он снова осел на пол.
— Мелисса… Не оставляй меня, Мелисса.
В ушах зашумело. Словно голоса чьи-то послышались. Пустоброд напрягся. Прислушался. Что это?
Шум шагов. Гомон — детский. И голос. Он слышал его раньше. Слышал!
«…переходим к следующему экспонату. Генерал Эрик Морган, также известный как Эрик Кросс или Пустоброд…»
Подлодка. Это там случилось, на подлодке! Он снова попытался встать. Снова не смог. Издал хриплый стон. Заметался.
— Я не экспонат… — в забытьи, в бреду. — Почему экспонат?
«…лидер новой Америки. Человек, сказавший „нет“ Войне, заложивший основы справедливого общества…»
Голос плыл, распадался. И чудилось в нём что-то знакомое.
«…путь его был тернист, немало он совершил ошибок. Но он нашёл в себе силы сделать правильный выбор».
— О чём ты? Это ведь ты?
Ответа не последовало. Мимо процокали каблучки. А может, это в висках шумело. Не разберёшь.
— Не уходи… Прошу тебя…
Молчание. Гул вентиляции. Чей-то стон — издалека, из забитых людьми клеток. И опустилась темнота.