Глава 29 — В поисках выхода
Воды он всё-таки наглотался, не выдержал. И когда его вытащили, упал на четвереньки, извергая на бетон содержимое желудка.
Он едва не отключился: до того было плохо. Пошатываясь, встал. Стёр с глаз жгучую жижу. И тут его снова скрутило, да так, что первый раз показался цветочками.
— Нам… надо идти… — прохрипел он. — Там…
— Тихо, тихо, дружище, — похлопал по плечу Гарри. — Мы в безопасности.
— Ни черта мы не в безопасности.
Он снова поднялся, придерживаясь за изогнутую стенку. Глянул с опаской на мутную воду, словно боялся увидеть лучи фонарей.
— Нас нашли. Они с той стороны. Если поймут, что мы здесь… Погребённых эта лужа не остановит.
Гарри нахмурился. Метнул взгляд на Тони.
— Ты уверен, что это Погребённые?
— Нет. А ты готов рискнуть?
— Собираемся. — Тони всё понял быстро. — Эй, парни. Привал окончен!
Хуже всех дело обстояло с Мэгги. Она стонала, прижимая руку к ране у ключицы. Брючный костюмчик набух от воды и сочился грязью. Вторая перевязка не помогла — сухого ни на ком не осталось. Другие раненые крепились — но выглядели не лучше.
— Сколько отсюда до Бункера?
— Пара миль, не больше.
— Тогда пошли. Нечего рассиживать.
Всё ещё шатаясь, он помог Мэгги подняться. Подозвал Тони. А вот Гарри помочь не смог.
— Рука болит, — сообщил тот, морщась. — Как бы зараза не попала, чёрт.
Гарри попробовал подсобить, но охнул и отпустил. Выглядел он неважно: бледный и осунувшийся. Триша пощупала ему лоб.
— Горячий, — сообщила она. — Отдыхай.
Бывших пленников оставалось не так много. Кого подстрелили на лестнице, кто остался лежать после «крысиной» засады.
— Ты, — Пустоброд ткнул пальцем в мужика в синем комбинезоне. — Иди сюда.
Тот нехотя подошёл.
— Как звать?
— Хэнк.
— Поможешь, Хэнк?
Мужик пожал плечами.
— Я тут случайно, — сообщил он. — Под горячую руку попал. Так что не думай…
Захотелось наорать. Врезать. Даже несмотря на то, что сам едва на ногах стоял. Но так нельзя. Неправильно. Потому что это не армия. А люди эти — не его собственность.
Он сдержался. Улыбнуться даже попытался. И сказал — спокойно, насколько мог:
— С ними, не с ними… Тебе помогли ведь, так? Или ты в клетке планировал остаться?
Хэнк насупился, но промолчал.
— Помоги и ты нам. Пожалуйста. Мэгги очень плохо.
— А, ч-чёрт бы вас побрал!
Хэнк подхватил Мэгги. И Пустоброд подхватил. Девчонка застонала, пришлось перехватить так, чтобы не давить на рану. Остальных раненых тоже кое-как разобрали. Лежачих, правда, больше не было.
— Пошли. — Он обернулся на воду. — Нам тут делать нечего.
Двинули: вглубь, по туннелю. В лицо дул сухой пахнущий пылью воздух. Мэгги приноровилась, стонать перестала. Тони пару раз поморщился, но ничего не сказал. Голова. Даёт, видать, о себе знать.
— Дай. — Он похлопал Тони по плечу. — Я помогу.
— С ума сошёл? — удивился тот. — Сам еле стоишь.
— Ничего. Я справлюсь.
Он подхватил Мэгги, сделал знак Тони, чтобы отдыхал. Нести было трудно, слабость ещё не прошла. Но он шёл — упрямо, сцепив зубы, не жалея себя. И слабость потихоньку отступила.
Второе дыхание — так это, кажется, называется. Не в первый раз оно открывалось. Случалось в прошлой жизни, и не раз. Когда Калеба заманивал, едва в лапы ему не попав. И раньше, ещё до Гуннара и при Гуннаре. Но там другое было. Там — только ради себя старался.
В ботинках хлюпало, из-под плаща стекали ручейки. Но это мелочь, пройдёт.
— Держись, Мэгги. Чуть-чуть осталось.
Они прошли примерно с милю, когда дорогу преградил обрушившийся свод.
— Приехали, — выдохнули за спиной.
Пустоброд остановился и всмотрелся во тьму.
— Гарри. Посвети!
Мерцающий луч фонаря упёрся в груду обломков, перегородившую туннель от стены до стены. Под ними, колёсами набок, была погребена проржавевшая вагонетка.
Над вагонеткой — серой громадой в три человеческих роста — громоздился завал: рухнувшие плиты, гнутая арматура, щебень. Расколотая труба сочилась ржавыми каплями. Всюду лежала непотревоженная пыль.
— Ну и как он тут ходил? — пробормотал Пустоброд.
Гарри посветил фонарём выше. Под потолком, рядом с полустёртым трафаретом, темнел узкий проём: там, где рухнувшая плита самую малость не доставала до свода.
— Надо посмотреть, что там. — Пустоброд указал наверх. — Триша, подержи Мэгги.
Триша не ответила: молча принялась карабкаться, цепляясь за арматуру.
— Триша! — окликнул Пустоброд. — Там может быть опасно. Дай я.
Девчонка промолчала, продолжая упрямо карабкаться вверх. Посыпавшееся из-под ног крошево застучало по ржавому боку вагонетки. Пустоброд смотрел, задрав голову, и прикидывал, как по этой осыпи потащит Мэгги.
Вскарабкавшись к проходу, Триша исчезла в темноте. Гарри всё так же светил туда фонариком. Пустоброд считал секунды.
Спустя какое-то время послышалась возня. Из дыры показалась голова Триши.
— Пройти можно, по одному. Но там узко, очень. И Мэгги…
Услышав это, Мэгги застонала.
— Я не могу… Не смогу.
— Сможешь, — твёрдо сказал Пустоброд. — Конечно, сможешь. Ты молодец.
Он обернулся к остальным.
— Начинаем. Мэгги оставим на потом.
Триша, не сговариваясь, нырнула в проём и перелезла на ту сторону — помогать. Пустоброд остался внизу. Тони, Гарри и ещё несколько человек образовали живую цепь по насыпи до самого лаза.
Шло туго, но шло. Старик с перебитой рукой, женщина, не умевшая плавать. Она и тут испугалась: того, что застрянет. Пустоброд только диву давался, что она делала среди повстанцев.
Кучка по эту сторону таяла, сквозь лаз доносилось кряхтение и чьи-то негромкие команды. Мэгги осторожно положили внизу. Наконец она осталась одна.
— Подняли. Осторожно.
На этот раз Хэнк помогал безропотно. Подняли девчонку по насыпи, рискуя переломать себе ноги. Гарри старательно освещал дорогу, постукивая по моргающему фонарику и чертыхаясь.
— Опускаем. На живот. Осторожно.
Мэгги опустили. Пустоброд встал на четвереньки, протиснулся по узкому проходу.
— Мэгги, слушай меня. Тебе нужно проползти. Нужно, понимаешь?
Стон — жалобный и страдальческий:
— Я не смогу. Мне больно.
— Ползи на мой голос. Не сдавайся. Ты сильная, Мэгги, очень сильная. Ты не испугалась Хаггарда. Неужели сдашься сейчас?
— Я умру здесь. — Мэгги всхлипнула. — Бросьте меня.
— Тогда я останусь вместе с тобой. Ползи, или мы погибнем оба.
И она поползла. Боком, поджимая раненую руку, отталкиваясь локтем и коленом, как подбитый зверёк. Она стонала, закусив губу, но продвигалась — из последних, правда, сил. А он подбадривал её — ровным, спокойным голосом:
— Дыши. Выдыхай, когда делаешь рывок. Я уже тебя вижу. Давай, детка!
В какой-то момент ей показалось, что она застряла. Девчонка задёргалась, забилась. Запаниковала.
— Тише, Мэгги. Тише. Всё хорошо. Выдохни. Медленно. Вот так. А теперь давай ко мне.
Он сунулся в лаз, протянул ей руку — в неровном свете Гарриного фонаря. Мэгги была в полушаге. Она почти доползла.
— Тянись. — Шёпотом, потому что крик бы напугал её насмерть. — Не бойся.
Она всхлипнула. Вытянулась в струнку, силясь достать. Он нащупал её, ухватился и потянул — бережно, по миллиметру, — и она выскользнула к нему, тёплая, вспотевшая, дрожащая.
Он прижал её к себе, успокоил, как мог. От боли и страха она расплакалась.
— Ты прошла сама, — сказал он. — Слышишь? Сама. Ты настоящий боец. Произвожу тебя в генералы.
— Угу…
Мэгги уткнулась ему в грудь. Дрожь понемногу стихала.
Он оглядел остальных: серые, запылённые лица. Усталые, хмурые. Еле держатся. Но держатся.
— Все целы?
— Целы, — отозвался Тони.
— Тогда — в Пятый. Гарри, ведёшь.
И они пошли — вдоль колеи, всё дальше и дальше. После узкого лаза казалось, что туннель изрядно раздался вширь.
У правой стены тёмным зевом расходилась стрелка, вторая колея вела куда-то вбок, в темноту. Рычаг перевода торчал из пола, ржавый и приварившийся. Гарри, не оборачиваясь, буркнул что-то про тупик и вагонетки — и пошёл дальше, бормоча себе под нос. А Пустоброд вспомнил страшилки из детства про воющих чёрных людей, выныривающих из таких вот ответвлений, чтобы сцапать зазевавшегося работягу.
По стенам, вдоль лотков, тянулись кабели — чёрные, в толстой изоляции. Кое-где змеились трубы: и целые, и прохудившиеся. Вентиляционные люки зияли тёмными раструбами, в них гулял еле слышный, но живой и тёплый сквозняк.
Потом из сумрака проступил состав. Приземистый электровоз-коробка с будкой, а за ним три грузовые платформы, сцепленные вместе. Борта платформ поросли рыжей коркой, дощатый настил сгнил, сцепки обвисли. На разъезде, у запасного пути, валялись остатки брошенного добра: рассыпанные ящики с вываленным хламом, проржавевшие бочки, мотки провода.
Но закупоренный туннель не умер. Вдали, нарастая, послышался шум работающих механизмов. Пятый приближался: где-то там, впереди, за изгибом.
Туннель кончился внезапно — грузовым залом. Широким, тёмным, с высоченным сводом, будто подземный собор, из которого вынесли все образа. Рельсы вбегали в него и обрывались у глухой торцевой стены. Сама стена чуть слышно гудела.
Торец зала замыкал грузовой шлюз — настоящий, бункерный. Створка из толстой стали на могучей раме, выкрашенная когда-то суриком, а теперь облезшая до бурой ржавчины; посередине — ребро жёсткости, по периметру — рассохшаяся резина. Рядом, в стенном углублении, когда-то был кодовый замок — теперь его выворотили, и осталось лишь квадратное гнездо с торчащими из глубины обрывками проводов.
Под потолком висела кран-балка с мёртвым крюком. Вдоль стен — скелеты стеллажей, проржавевших, как и всё остальное. Пахло осевшей пылью и старым железом, и только от двери — еле-еле — тянуло тёплым.
— Изнутри открывается, — бросил Гарри. — Снаружи — дохлый номер.
— А Хосе как сюда попадал?
— Хосе пропускали с той стороны. Его тут знали.
Пустоброд упёрся ладонями в сталь. За ней — за ржавой, тёплой дверью — что-то еле слышно гудело. Работало. Дышало. И другого хода в тот живой мир не было.
Он поднял кулак. Забарабанил.
— Эй! Свои! У нас раненые! Эй!
Гарри тоже ударил в дверь здоровой рукой. Тони заколотил прикладом. За ним — все, кто остался: пара дюжин кулаков, не меньше, хотя что толку от кулаков, если там несколько футов стали? Если проектировали эту дверку на случай, если враги из туннеля штурмовать придут? Тут хоть колоти, хоть не колоти.
Ему показалось, что вечность прошла. И подумалось, что так и сдохнет он тут, возле проклятой, которую из пушки не прошибёшь, двери. Вот потеха-то будет Хаггарду. Близок локоток, а не укусишь.
Но их внезапно услышали. Или увидели. Под потолком загорелись огромные плафоны: тускло, желтовато, но после туннельной тьмы этого хватило, чтобы ослепить привыкшие к сумраку глаза.
Пустоброд зажмурился, прикрывая ладонью лицо. Отступил. Прижал к себе автомат: стволом вниз. И застыл.
В глубине двери что-то глухо, натужно загудело. Створка дрогнула, завыла. Медленно пошла в сторону.
Из щели дохнуло горячим и съестным. В проёме, в ослепительно-белом свете появилось несколько тёмных фигур.
— Свои…
Раздались щелчки затворов. Кто-то громко, оглушительно скомандовал:
— Стволы на землю. Живо!
Тони медленно положил автомат. Поднял руки.
— На колени! — рявкнул голос. — Руки за голову.
Грохнул выстрел: поверх голов, для острастки. Пустоброд подал пример, первым опустившись на колени и сцепив на затылке ладони.
Кто-то подошёл к нему, стуча каблуками по бетону. Пустоброд прищурился, поднял глаза на промасленный комбинезон.
Женщина. Пожилая, волосы ёжиком. Взгляд суровый, не у каждого мужика такой. Но Пустоброд не испугался: надоело ему бояться.
— Ты, — женщина указала на него. — Поднимайся.
Он встал, всё так же держа за головой руки. Тётка усмехнулась, пристально разглядывая его лицо.
— Ну и ну, глазам своим не верю. Добро пожаловать, господин Президент.
Она издевательски расшаркалась.
Пустоброд взглянул на неё в ответ. Ответил — спокойно, с расстановкой:
— Это люди Хосе, не мои. У нас раненые. На хвосте, не исключено, — Погребённые. Помогите им. Прошу. И можете глумиться надо мной, сколько вашей душе угодно.
Глаза женщины сузились. Она усмехнулась, но уже по-другому.
— Билл, Родриго, — она повернулась к своим, — всех обыскать, оружие изъять. Раненых в медблок, остальных разместить под охраной. А вы, господин Президент, пойдёте со мной. Имеются к вам вопросы.
Она кивнула на вход, но Пустоброд не сдвинулся с места.
— Меня зовут Эрик Кросс, — процедил он. — И прекратите называть меня президентом. Вы ничего обо мне не знаете, ясно? И вообще, хотелось бы понять, с кем я имею дело.
Тётка закусила губу. Скрестила на груди руки.
— Хорошо, мистер Кросс, — протянула она. — Меня зовут Сара Диксон. Я — командующий Сопротивлением. И мне тоже хочется понять, с кем я имею дело. Поэтому идёмте. У меня мало времени.
Ему позволили опустить руки. Подтолкнули ко входу, но не грубо — легонько. Он шагнул в освещённый проём. Вдохнул знакомые запахи. И накатило вдруг — не передать, аж до слёз.
Вспомнилось детство. Родная квартирка, где красный холодильник с помятой дверцей. Отец вспомнился: как работал допоздна, сказки на ночь читал. «Волшебник из страны Оз» — любил её маленький Эрик, до дыр зачитал. И мама вспомнилась: смутно, родным, тёплым силуэтом.
Потом школа. Задира Джексон. Соседка Эмили (где она теперь? Он ведь даже фамилии её не помнил). И строгая-престрогая учительница миссис Кларк: «Континентальные Федеративные Штаты защищают идеалы демократии и свободного предпринимательства».
Всё это нахлынуло разом. Захотелось махнуть рукой и бежать домой — к отцу. Только нет у него дома. И нет отца. Кончилось детство — давно. На той проклятой горе, по склону которой с генералом бежал.
— Сюда, мистер Кросс. Прошу.
Цех. Самый натуральный. Гул станков, искры откуда-то летят. Полупустой, но люди вполне себе имелись. В дальнем углу работяга обтачивал какую-то деталь, нежно — по губам было видно — поругиваясь.
Но его повели не в цех, а наверх, по решётчатой лестнице. Туда, где на полуантресоли гнездилась небольшая остеклённая конторка бригадира.
Внутри было узко и тесновато. Старая рама с закопчённым за десятилетия проволочным стеклом. Рассохшийся, но крепкий ещё стол. Вокруг — табуреты, грубые, засиженные, и только один со спинкой. В углу стояла аккуратная пирамидка из автоматов.
На стенах — ни портретов, ни флага. Лишь грифельные таблички смен, вытертые и снова исписанные мелом: наряды, нормы, пайки, часы. У стены — лежанка под серым одеялом, заправленная по-военному. В углу — фартук на гвозде, перчатки. На другом гвозде — связка ключей от цехов, тяжёлая, блестящая: единственный, пожалуй, символ власти.
— Садись. — Сара подошла к столу. — Бери табуретку. Только не эту, шатается. Вот ту.
Сама она садиться не торопилась: подошла к электроплитке с жестянкой, включила. Поставила на стол две старые, но чисто вымытые кружки.
— Будем пить чай и разговаривать. Отказываться нельзя — выбора у тебя нет.
Пустоброд кивнул и опустился на табурет. Сара села за стол, сцепив перед собой жилистые руки.
— Рассказывай.
— Что?
— Всё. К примеру, как из любимчика Хаггарда превратился в беглеца. Газетчики все уши прожужжали про День независимости наверху. Фотографии твои на передовицах — хорош, ой, хорош. А потом что-то случилось. Сбежал, уехал. У нас наверху люди имелись, да и они ничего дельного не рассказали.
Пустоброд отпираться не стал, выложил всё как есть. Про Дамбу, про Зика, про письмо отца. Сара слушала молча, не перебивая. Лишь один раз встала, чтобы кипяток по кружкам разлить, и Пустоброд заметил, что она слегка прихрамывает.
— Вот, значит, как, — сказала она, дослушав. — А про нас ты знал? Про то, что внизу творится?
Пустоброд мотнул головой.
— Хаггард всё от меня скрыл. Да я и сам не спрашивал.
— Хотелось обманываться, да?
Она спросила без ехидства, с каким-то сочувствием даже. И пояснила:
— Я ведь такой же была. Верила. Сама из Второго, служила под генералом Кроссом. Лейтенант Диксон, дурочка малолетняя. Когда случился мятеж, помогала его подавлять, стреляла в своих. Много, правда, не навоевала — Хаггард рванул бункер, мой отряд к тому времени вывели в Континентальный-Один. А потом…
Её взгляд потяжелел.
— Потом нас стали таскать на допросы. Арестовывать. Кого-то казнили. Хаггард не верил нам, всех из Второго считал предателями. Слава богу, я вовремя это поняла. Выправила поддельные бумаги, инсценировала смерть — сообразила же, до сих пор не знаю, как. И сбежала сюда, где не было камер, а вопросы, если хорошо работаешь, никто не задавал. Так и жила тут. Пока всё не случилось.
— Топтали вас?
— Не то слово. Жилось всё хуже, нормы росли, пайки урезались. Одна была надежда на скорый выход, но и её у нас отняли. История с теплоцентралью была последней каплей. А ведь я не хотела, веришь?
— У Хаггарда мои друзья, — тихо сказал Пустоброд. — Наверху остались, сбежать у них не вышло. Мне надо их вытащить, вывести в безопасное место. Поможешь?
Сара грустно покачала головой.
— С радостью бы, но не могу. Выход из бункера закупорен, на поверхность не выйти. А так от нас две дороги: через Т-400 до Континентального и ещё один туннель до Четвёртого. Т-400 отпадает, там уже наверняка поставили пост. Четвёртый закупорен тоже: и сверху, как у нас, и по туннелю до Третьего, где наших растоптали. Хаггард всё ещё силён. И хитёр. И если думаешь ему сдаться, учти — он всё равно не простит. Потому что никого не прощает.
Повисла пауза. Сара внимательно рассматривала Пустоброда, медленно потягивая из кружки чай.
— Зачем я здесь? Что тебе от меня нужно?
— Это ты себя спроси. — Сара прищурилась. — Можешь, конечно, пробиваться наверх — в одиночку. Но это верная смерть. И друзей не спасёшь. А можешь остаться с нами. Помочь. Людям нужен Президент.
— Я не…
— Нравится тебе это или нет, — перебила Сара, — но люди за тобой идут. Ты можешь дать им надежду. И мне кажется — обязан.
— У них есть ты…
— Есть, — согласилась женщина. — А толку? Хаггард переиграл нас. Запер здесь, как в котле. Наши запасы тают. И будь я проклята, если понимаю, как найти из этого выход.
Они помолчали.
— А мои друзья?
— А та раненая девчонка, которую ты притащил на своём горбу? У нас заканчиваются антибиотики. На неё, конечно, хватит. А на других? Почему ты решил, что жизни твоих друзей важнее наших? Мы разве не люди? Разве не заслужили хоть какую-то надежду?
— Да не могу я им дать надежду! — взорвался Пустоброд. — Ты посмотри на меня, я же по уши в дерьме! Президент… Какой я, к чертям, Президент?! — Он вскочил.
— Настоящий, — отрезала Сара. — Такой, какой и нужен. По пути мне шепнули на ухо, как ты кинулся на Погребённого. Это смелый поступок, но дело даже не в этом. Сэмми был одним из лучших людей Хаггарда. Второго такого он не найдёт. И значит, ты здорово ослабил старика.
— И что?
— А то, — отрезала Сара. — Что если ты и вправду так хорош, то придумаешь, как пробиться к остальным и выйти на поверхность.
Пустоброд как стоял — так и сел.
— Это безумие.
— Это расчёт. — Сара буравила его взглядом. — Кто, если не ты? Человек, с нуля построивший целую страну? Да, не вышло. И теперь ты хочешь всё бросить и сбежать? Хаггард найдёт тебя везде. И друзей твоих найдёт. А если спровоцирует евразов, если они ответят, то наверху не останется ничего живого, а здесь, внизу, из нас выжмут всё, чтобы он с дружками смог переждать, пока пыль не уляжется.
— Я понятия не имею, как разблокировать бункер.
— Это разве повод отказываться? — Сара усмехнулась. — Я тоже не знала, как вести людей, я вообще не хотела попадаться Хаггарду на глаза. Но жизнь распорядилась иначе. И я не стала спорить.
Пустоброд взъерошил высохшие, пахнущие тиной волосы. Крякнул.
— Хорошо. Но у меня три условия. Первое: помыться и поспать. Второе: с теми, кого я привёл, обращаться по-человечески. И третье… — Он помялся. — В Континентальном-Один пропала девушка с поверхности. Её зовут Мелисса Картер.
— Это та, что стреляла в Далтона?
— Она не стреляла, она вообще ни при чём. Наоборот, подговорила Далтона, чтобы тот устроил Хаггарду публичную порку. Ты пойми, я не об одолжении прошу. Мелисса — девчонка отчаянная и умная. Такая пригодится, и сейчас, и потом.
— Принимается, — согласилась Сара. — А насчёт Мелиссы… Сделай, что прошу, и я лично возглавлю поиски. Если она под поверхностью, мы её найдём. А если нет — найдём тоже.
— Тогда мне потребуется всё, что у вас есть. Схемы, планы, показания. Все, кто хоть что-то знает, должны пройти через меня. И ещё мне нужен штаб… Отдельное помещение… — Он прервался от головокружения. Потёр висок. — Я расскажу. Всё обсудим.
— Всё обсудим и всё будет, — пообещала Сара. — А сейчас тебе нужно отдыхать. Немедленно.
— Я не устал.
— Это приказ и не обсуждается. — В голосе Сары лязгнул металл. — Всё, что требовалось узнать, я узнала. Теперь можем сделать перерыв.
Она встала и взяла его за локоть.
— Идём. Тебе всё организуют и принесут сухую одежду. Поспишь, поешь. А там и поговорим.
Он поднялся, направился было к выходу, как вдруг его повело. Адреналин выветрился, голод и усталость давали о себе знать.
— Президент… — Он опёрся на стенку. — Видали Президента?
Сара не отреагировала, лишь молча подставила плечо. Он опёрся, рискуя завалить их обоих. Но женщина оказалась неожиданно крепкой.
Его повели: вниз по лесенке, затем к выходу из цеха. Кто-то подбежал, подхватил, поддержал. Он не видел, кто — глаза смыкались.
— Мэгги… Мэгги ранена… — бормотал он, едва переставляя ноги. — И Трише скажите… Хосе… Марк погиб не зря…
Его провели по коридору: вечность, казалось, прошла. Завели внутрь квартирки. Показали душ.
Скинул ботинки и одежду. Помылся — с трудом, но и с наслаждением. Вышел пошатываясь. Его подхватили.
— Вот сюда. Ложись. Да погоди, не на одеяло же.
Ничего не соображая, он упал в кровать и уткнулся лицом в подушку. Хлопнула дверь. И последней мыслью было, что комнатка эта ему смутно знакома.
***
Он не знал, сколько проспал, а будить его не стали. Сны снились самые дикие: и Хаггард с Сэмми, и Хосе с дыркой во лбу, и ещё всякая разная чертовщина. Особенно запомнился гулкий сужающийся туннель, по которому он шёл к адскому, разгорающемуся вдали пламени. И нельзя было ни свернуть, ни назад вернуться. И он всё шёл и шёл, понимая, что сейчас сгорит, но так было зачем-то нужно, и выбора у него не оставалось.
И Мелисса снилась, но не так, как в тюрьме. Обрывки воспоминаний. Ничего сверхъестественного. И не пахла ничем, и вдохнуть было трудно. Это потому, что он во сне носом в покрывало уткнулся. Но это Пустоброд понял, лишь когда проснулся.
Продрав глаза, он не сразу понял, где находится. Дёрнулся, сел, сунув руку под подушку. Кольта не было. Кольт остался в Пустоши. И лазерника не было. Ничего не было.
Старой одежды не обнаружилось: унесли, пока спал. На стуле лежала аккуратная стопка сухой: футболка, комбинезон, бельё. На полу — пара стареньких, но вполне ещё приличных рабочих ботинок.
Пустоброд оделся, поминутно морщась. Странное чувство — выспаться. Глянул на себя в зеркало. И обомлел.
Не от собственного вида — он-то выглядел прилично. Взгляд был прикован к трещинке в нижнем углу.
«Паутинка». Так он её называл. Тогда ещё, когда маленьким был. Не может быть. Не может этого быть!
Он кинулся к двери. Открыл, не обращая внимания на вскочившего часового.
261. Квартира номер 261! Он перечитал, не веря глазам. И тут же метнулся на кухню.
Красного холодильника не было. Был другой: старенький и ржавый. Немудрено — сорок лет прошло. Но это была его квартира. И его дом!
Он опустился на стул. Усмехнулся. Потёр щетину.
Ай да Диксон, ай да лиса. И навела ведь справки, архивы подняла. Чтобы назад он не сдал, чтобы за дом свой дрался. Красиво работает. Учиться надо.
В дверь постучали. Вошёл часовой с подносом. Молодой парень, двадцати, наверно, нет.
— Сара просила передать, что ждёт вас после завтрака. — Он поставил поднос на стол и замер у двери.
Пустоброд осмотрел поднос. Жестяная тарелка, алюминиевые ложка и вилка, кружка с тёмным отваром. Ломоть хлеба, кусок мяса в желе, горка сахару. Всё по-армейски, неказисто. В его старых Штатах солдат получше кормили.
Он накинулся на еду. Хлеб был кисловатым, и пах так, как и в детстве. Мясо, хоть на вид и не ахти, таяло во рту. Он ел не спеша, привычно, по-походному. Сунул было руку за хлебом и осёкся.
Часовой. Он стоял как положено, глядя поверх головы. Держался. Только кадык ходил, да скула подрагивала. Так заплутавшие в Пустоши смотрят на воду.
Пустоброд отложил вилку. Вот, значит, как.
— Садись. — Он сделал приглашающий жест. — Угощайся.
— Мне нельзя, — дрогнул парень. — Не положено…
— Положено слушать гостя. — Пустоброд разломил хлеб, себе взял поменьше, мясо придвинул часовому. — Ешь. Мне всё равно столько не слопать.
Парень оглянулся на дверь — и сел. Ел быстро, жадно, не поднимая глаз; крошки собирал ладонью.
— Плохо с едой?
Парень перестал жевать и кивнул.
— Большая часть припасов — наверху, на главном складе. Там хаггардовы сидят, окопались. Теперь наш хлеб — у него. Живём на том, что внизу наскребли. Туго, сэр. Но мы держимся.
— Почему их не выбьете? Неужто так угнездились?
— У них пулемёт, сэр, прямо в коридоре, что к выходу ведёт. Не укроешься, ничего не сделаешь. Мы пытались. Да не вышло.
— И никаких подходов?
Парень покачал головой. Хотя Пустоброд и сам догадывался.
Наверху, у выхода, он мальчишкой был только один раз. Отец водил, показывал, рассказывал.
Сразу у шлюза начинался зал. Огромный, гулкий, с потолком в три человеческих роста. Посередине — разгрузочная площадка, размеченная жёлтой краской. Под потолком — кран на рельсах: отец называл его мудрёным словом «тельфер». Красная кабинка, панель с кнопками, крюк на толстом тросе. Мальчишкой Эрик смотрел на него зачарованно. Но тельфер уже тогда не работал: нечего было грузить.
У стен стояли краны поменьше, на полу — дорожки от тележек. Пахло соляркой, досками и потом. Запахи он запомнил больше всего.
А от зала отходил коридор. Широкий, с двумя тягачами для грузовых тележек, — «магистраль». Она тянулась вглубь бункера, прямая, как стрела, и от неё ответвлялись проходы — к складам. Эрик запомнил, как отец, ведя его за руку, показывал: вот тут хранят еду, дальше — оружие, потом — запчасти. Смотри, мол, сынок, какой порядок, не то что у тебя в комнате. А там и правда был порядок: вдоль стен — стеллажи в три яруса, у каждой секции — жестяная табличка, на каждой полке — номер, намалёванный по трафарету. И всюду свет, ровный и спокойный, из люминесцентных панелей, тогда ещё целёхоньких.
Дожевав, он улыбнулся парню.
— Как зовут?
— Эрик, сэр. Эрик Прайс.
— Я тоже Эрик. — Пустоброд протянул руку. — То ли Кросс, то ли Морган, уж и сам не знаю. Веди, Эрик Прайс. Показывай дорогу.
И они пошли: коридорами, лестницами, затем на лифте вниз. Разговор не клеился. Пустоброд молча разглядывал худую, чуть сутулую спину Эрика с выпирающими лопатками под застиранным камуфляжем.
— Сюда.
Эрик отступил в сторону, пропуская его, и остался у двери — на посту.
Ещё один цех — или то, что было цехом. Станки сдвинули к стенам, накрыли брезентом, точно покойников. Посередине, из верстаков, соорудили длинный стол. На нём разложили листы: исчерченные мелом и углём, кривоватые, но подробные схемы бункера — коридоры, ярусы, выходы. Над столом на растяжках висели две лампы, и свет падал вниз кругом, словно на арену.
За столом сидели люди. Не очень много, но больше бы и не поместилось.
Сара — во главе, всё в том же комбинезоне. Мужик с лицом, наполовину укрытым грязноватой повязкой. Молодой пацан с рукой, закованной в самодельную шину. Пожилая женщина в фартуке с грубоватым, морщинистым, но добрым лицом. И ещё трое — серые, усталые, с автоматами между колен.
— Это те, кто ходил на прорыв, — сказала Сара без предисловий. — Кто вернулся. Смотри и спрашивай.
Он сел на табурет — единственный свободный, во главе стола. Смотрели на него оценивающе.
— Расскажите, как было, — попросил он. — Что делали, что видели. Сколько охранников, где стоял пулемёт. Всё, что помните, — любую мелочь. Это важно.
Первым заговорил мужик в повязке. Звали его Уолтер, бывший кладовщик. На прорыв пошёл впервые после того, как «скинули этих». Много не рассказал, нечего было рассказывать. Пулемёта никто не ждал и не видел: свет в коридоре предусмотрительно вырубили захватчики. Завязалась перестрелка, и их начали косить. Дюжина парней легла на месте, его тоже ранило, отстрелив ухо. Чудом спасся. В общем, и всё.
Остальные рассказали примерно то же самое. Женщина — её звали Марта — успела заметить, что бойцов там немного. Командир из Погребённых, форма у них другая. А так тоже: чудом уцелела.
— Сколько раз вы пытались?
— Три, — ответила Сара. — Потеряли в общей сложности под двадцать человек. И «молотовыми» пытались, и гранатами закидать — не подпускают. Главное, они быстро всё сделали, неожиданно. Прошли по поверхности, зашли, отсекли. Мы ещё победу отпраздновать не успели. Опередил нас Хаггард. Чтоб ему ни дна ни покрышки.
— Ходы какие-то? Под полом, в стенах? Кабельные каналы? Должно что-то быть.
— Думаешь, мы об этом не подумали? — хмыкнула Сара. — Нет там ничего, а что есть — заварено. Они не идиоты. Быстро всё сделали.
— Тогда тельфер. Подключимся, уроним им на голову.
— Мёртвый твой тельфер, сто лет уже без питания стоит. И как ты к нему подключишься? Это в кабину надо залезть, а она у них за спиной.
— Вентиляция?
— Погребённые заварили коридорные люки, чтобы газ не пустили. Им душновато, но хватает.
Пустоброд перевёл дух. Зашёл с другого боку.
— С поверхности. Ударим в спину. А, чёрт… — Спросонья голова соображала плохо.
Уолтер оскалился. Переглянулся с другими. Пустоброду это не понравилось. Сдаваться он не собирался.
— Тогда измором. Перерезать им всё, что можно. Вырубить свет, напустить туда дыма, пусть задыхаются.
— Пытались, — бросила Сара. — Откроют шлюз, проветрят и вызовут подкрепление.
— Щит, стальной, на колёсах. Сварить, погнать по коридору…
— Пробовали. Он сначала по нему долбил, а после перестал — чего пули тратить. Тогда он мимо начал садить: по стенам, чтоб рикошетами достать. Гранаты не кидал: мы дыму как раз напустили. Так он сначала не разглядел, а потом, когда ближе подошли, побоялся. Только дым наш быстро выдуло — они шлюз открыли, проветрить. А потом врубили прожектор, да такой, что глаза выжигает. Ну мы пару очередей высидели, а дальше-то что? Высунуться он, гад, не даёт — прожектор слепит, на каждый шорох пуля. А патронов у них хватает. Так и стояли, пока двух не зацепило. А потом слышим — к шлюзу машины подъезжают. Их Погребённый, выходит, вызвал, едва шлюз открыли: изнутри-то приёма нет, а снаружи — пожалуйста. И значит, у них тревожная группа наготове, на джипах, по поверхности подскок минут двадцать. Примчались — и всё, атака захлебнулась. Пришлось откатиться. Больше так рисковать не дам.
Сказать было нечего. И Пустоброд молчал.
— Время работает против нас, — мрачно добавила Сара. — Как только Хаггард справится с волнениями, он пройдётся по нам катком.
— Должен быть выход. Должен!
— Я знаю, что должен! — рыкнула Сара. — Так помоги нам его найти, господин Президент!
— Хватит меня так называть!
Потом они спорили: долго, до хрипоты. Чертили схемы, перебивая друг друга. Пацан с шиной — его звали Чак — предложил выйти на поверхность через вентиляцию. «Там кошка не пролезет, — отмахнулся Уолтер. — Сплошные решётки и лопасти».
Ничего не срасталось, ни-че-го. Погребённые не зря ели свой хлеб, или что они там ели. А ведь ещё оставались друзья. Что-то с ними? Но об этом он старался не думать. После подумает. Хаггард их сразу не тронет, прибережёт. А может, и ускользнули они. Сэмми-то больше нет.
В то, что ускользнули, правда, верилось слабо. Сэмми у Погребённых не один, там и другие не промах имеются. Он раз за разом спотыкался об эту мысль и заставлял себя возвращаться к делу. Хаггард не знает, что он здесь, не на сто процентов. И рубить с плеча не будет. Не тот у него почерк.
Проспорив до вечера, так ничего и не решили. И весь следующий день тоже прошёл в дебатах. Пустоброд шкурой чувствовал, как утекает время. В Континентальном-Один с бунтарями справились. Того и гляди, сунутся в Четвёртый и Пятый, а удастся ли сладить с гадами на пустой желудок — вопрос открытый. Да и не все наверняка воевать хотят, и чем дальше — тем меньше, так всегда бывает. Нужна победа, нужна как воздух. Но старик оказался не промах. Накинул удавку — и медленно затягивает петлю. И затянет, как пить дать. Не на таких шеях затягивал.
Вместе со временем ускользала и надежда. Сара ходила мрачнее тучи, хоть и старалась этого не показывать. «Зря я в тебя поверила», — читалось в её взгляде. И он видел это, и злился, отчаянно ища выход. Но не было выхода. Не было, хоть тресни!
Мэгги стало лучше, Гарри подлечили. Из Четвёртого прислали немного еды и лекарств, но и там скребли по сусекам. Пустоброд ел мало, делился, чем мог, с молодым Эриком и его сменщиком. В животе бурчало круглосуточно. Мыслей не было никаких.
И всё равно он не сдавался. Думал. И вместе с другими, и в одиночестве. Прикидывал время, за которое можно пересечь магистраль. Думал даже выйти с поднятыми руками, чтобы вызвать замешательство. Но не получалось, даже если выйдешь. Отряд за собой не спрячешь, это раз. А его быстренько упакуют и выведут через шлюз.
Проклятый бункер словно нарочно спроектировали под такую осаду. А может, и нарочно, кто его знает? Не могли ведь они о бунтах не подумать. И это злило ещё больше.
В ту ночь он не мог заснуть. Вертелся, крутился, пытаясь унять голодные спазмы. Надо будет нормально поесть, хоть раз, от пуза. Иначе каюк. Иначе ничего не придумаешь.
Он поднялся. Подошёл к зеркалу. Посмотрел на исхудавшую физиономию с мешками под глазами. Оскалился.
— Поесть, значит? — процедил он себе. — От пуза? А другие когда от пуза поедят, подумал? Поднимайся-ка, братец, да иди искать выход. И пока не найдёшь, не возвращайся.
И он пошёл. Вот так буквально и пошёл, только оделся сначала, конечно. Эрика за дверью не было — отпустил за ненадобностью, предварительно накормив.
Коридоры в этот час стояли почти пустыми. Тусклые плафоны горели через один, всё вокруг отбрасывало длинные тени. Пахло домом: тем самым, из детства, что он запомнил больше всего. Домом, за который погиб отец. И который он, Пустоброд, не знал теперь, как спасти.
Навстречу прошёл кто-то из ночной смены — заспанный, в рабочем комбинезоне, с алюминиевой фляжкой. Кивнул, поздоровался. Пустоброд приподнял ладонь в ответ. У медблока встретилась женщина с маленькой лампой, в столовой гремели посудой вернувшиеся со смены техники.
Он шёл и думал об одном. Где-то там, над потолком, засели враги. Та самая Хаггардова удавка. Сидят, жрут чужой хлеб и ждут — в тепле, спокойно, — когда ослабевших восставших можно будет взять голыми руками. Иногда он поднимал взгляд к потолку, к сплетениям труб, и чудилось, будто слышит наверху, сквозь слои бетона, шаги и низкий, утробный смех.
Он их ненавидел. И хозяев, отобравших у людей последнее, тоже. Но сделать ничего не мог. «В этом мире, сынок, побеждает расчёт». Так говорил генерал. А он редко ошибался.
«Искусство войны». Была такая книжка. Пустоброд не читал, некогда было. А генерал иногда цитировал. Что же он такое цитировал?
Пустоброд так увлёкся этой мыслью, что заблудился. Эту часть яруса он помнил плохо: детей сюда не пускали. По правую руку была дверь. И полустёртая жестяная табличка.
Он подошёл ближе и нагнулся. Краска на табличке слезла почти начисто, но по канавкам, выдавленным трафаретом, ещё читалось:
ФИЛЬТРО-ВЕНТИЛЯЦИОННАЯ СТАНЦИЯ № 2.
Чуть ниже, совсем блёкло: «посторонним вход воспрещён». Пустоброд постучал, нажал на ручку, вошёл. Он сам не знал, что ищет. Наверное, просто любопытно было.
Комната была рабочая, не жилая. Низкий потолок, по стенам — щиты с рубильниками, жгуты кабелей. Поверху расходились воздуховоды: одни, у стены, ныряли в круглые бочки с надписью «фильтр», стоявшие в углу; другая труба, самая толстая, с приоткрытой заслонкой, уходила в потолок. У заслонки виднелся манометр, у которого мелко, словно пульс, подёргивалась стрелка. Где-то за стеной мерно шумел вентилятор.
Работать, похоже, тут полагалось двоим, но за столом сидел один. Молодой совсем, рыжеватый, в застиранном комбинезоне с закатанными по локоть рукавами. Сидел он развалившись, закинув скрещенные лодыжки на край стола. Одна штанина задралась, оголив худую щиколотку. Перед ним на тумбе светился старенький терминал: тёмный экран, желтоватый протёртый корпус, зелёные, чуть дрожащие буквы. По стеклу, строка за строкой, неторопливо ползли цифры и короткие слова — давление, ветер, радиационный фон. Парень глядел на них вполглаза, медленно шевеля челюстью.
Когда скрипнула дверь, он дёрнулся всем телом. Ноги слетели со стола, рука метнулась под стол: то ли к оружию, то ли к тревожной кнопке.
— Спокойно. — Пустоброд поднял ладони. — Свои.
Пацан вгляделся, не убирая от стола руку. Моргнул, узнал — и разом обмяк, откинувшись в кресле.
— Ох… — выдохнул он. — Ну и напугали вы меня, сэр. Так-то посторонним сюда нельзя. А вы, простите, что здесь делаете?
— Не спится, — честно признался Пустоброд. — Решил прогуляться, подышать свежим воздухом. А где у нас в бункере самый свежий воздух?
Парень среагировал не сразу — видать, всё ещё был настороже. Потом веснушчатое лицо расплылось в улыбке.
— Джерри. Джерри О’Доннелл. — Он вытер о комбинезон и протянул пятерню. — Техник вентиляционной станции. Слежу, значит, чтобы мы тут все не задохнулись.
— Что расскажешь, Джерри О’Доннелл? — Пустоброд опустился в старое скрипящее кресло на разболтанных колёсиках. — Как живёт станция? Чем дышит?
Джерри хохотнул. Закинул на стол худые ноги.
— А что тут скажешь? Война — войной, а тяга по расписанию, то бишь круглосуточно. Вот и протираю тут штаны, слежу за датчиками. Работёнка, прямо скажем, непыльная.
— Доволен, значит, работёнкой?
— А то! — хохотнул О’Доннелл. — Уж получше, чем в канализации ковыряться. Давеча прорыв у них случился, так я вам скажу… — Он закатил глаза и прицокнул языком. — Поэтому нет. Меня отсюда только вперёд ногами.
— А напарник твой где? Тут разве не двоим дежурить полагается?
— Убили напарника. — Джерри помрачнел. — Он этих гадов выбивать вызвался. Теперь за двоих работать приходится. Но я ничего, справляюсь.
Они помолчали.
— Не скучаешь тут? Один?
Он прикусил язык, отругав себя за дурацкий вопрос. Но Джерри не обиделся — махнул рукой.
— Чего тут скучать, когда меня развлекают? Девочки по вызову. Хотите, покажу? — Он заговорщицки подмигнул.
Не дожидаясь ответа, Джерри включил соседний монитор. Экран посерел, и на нём проступила картинка — темно-зеленоватая, в хлопьях помех. Камера торчала под козырьком, над самым шлюзом, и глядела вниз и немного вбок.
Кусок подъездной дороги с остатками асфальта и обильно проросшим сквозь него бурьяном. Дорога ныряла с горы и терялась за кадром, в темноте. Краем, внизу — ребро массивной стальной створки: сам шлюз в кадр целиком не попадал, только угол. По склону, слева, — скальная стенка в белёсых потёках. Сбоку от козырька, у стены, — тёмный провал вытяжной решётки.
Из решётки мощным потоком бил пар — вперёд и чуть вверх, белой плотной струёй, и лишь далеко за кромкой кадра редел и растворялся в черноте. Тёплый влажный воздух из глубины встречал ночную стынь и густел в туман — как выдох на морозе. Бункер не таился. Он дышал — ровно, во всю грудь, и это было видно за милю.
— Мощно. — Пустоброд заворожённо смотрел на изображение. — А что, если Погребённые его заткнут?
— Не заткнут, — отозвался Джерри. — Во-первых, есть и другие выходы. А во-вторых — рванёт так, что им самим мало не покажется. Вся автоматика к чертям полетит, а Хаггарду это не нужно. Хаггарду мы тёпленькими нужны. Не дурак ведь он, верно?
— А…
— Смотрите сюда, — Джерри легонько пихнул его локтем. — Пришла, моя хорошая. Мэри? Ну точно, она. Выходи, дорогая. Поздоровайся с гостями.
Пустоброд подумал, что Джерри слегка тронулся. Но, вглядевшись в ночную тьму, разглядел чей-то неясный силуэт.
— Пугливая, — ласково сказал О’Доннелл. — Хорошая моя. Ещё есть Линда и Сью. Те понаглее. Особенно Линда.
Силуэт пришёл в движение. Встав на четвереньки, подполз бочком поближе.
— Давай, давай, — шептал Джерри. — Ну чего ты боишься?
Словно услышав его, силуэт выполз на свет. Пустоброд стиснул подлокотники, присвистнул.
— Молоденькая, — подмигнул ему Джерри. — Моя любимая.
— Ты чёртов извращенец, О’Доннелл. Тебе об этом говорили?
— Да вы что, сэр? — Джерри аж задохнулся. — Вы же не думаете… Они для меня как собачки, или кошечки. Ничего больше. А вы…
Он скривился.
— У меня вообще-то девушка есть, — добавил он оскорблённо. — Уж всяко лучше этих.
Джерри потянулся к монитору, но Пустоброд придержал его руку.
— Постой-ка. Погоди. А это ещё кто там?
— Линда, наверное, — буркнул Джерри. — Или Сью… — Он вгляделся. — Нет, точно Линда. Значит, и Сью скоро подтянется. Сегодня в ночь готовят.
Пустоброд не отрываясь вглядывался в экран. Что-то крутилось в голове. Что-то смутное.
— А больше их сюда приходило? Хоть раз?
О’Доннелл задумался. Потом щёлкнул пальцами.
— Было дело. А вам зачем?