Глава 7 — Человек на склоне
На следующее утро Пустоброд никуда не пошёл. Мелисса с Джеймсом и Агнес отправились на поиски подходящей хибары, Мария с Лили увязались следом, а Пустоброд… Он дождался, когда они скроются вдали. Собрал вещи — благо, их было немного. Перекинул за спину трофейный рейдерский автомат и ушёл. Просто, спокойно. Без драмы. И без соплей.
На пути никто не встретился — и отлично. Агнес жила у восточного склона, на него он и поднимался. Можно, конечно, той тропой, что пришли — через западный. Но это значит переться через деревню, мимо лужи, мимо заборов, мимо тех самых рож, что давеча чуть не забили их камнями. Нет уж, спасибо. В другой, как говорится, раз.
Ходьба хорошо убивает мыслишки и поднимает настроение. В этот раз и то и другое было необходимо. В голове крутилась Мелисса. Не Джеймс, не Мария — кто они ему? А именно рыжая.
Верёвочка. Тоненькая, почти незаметная, как паутинка. Она тянулась между ними, мешала, путалась под ногами. Такие верёвочки надо рвать, жёстко и без сожаления. Единственный способ сохранить башку и шкуру, если выбрал для себя жизнь бродяги.
В конце концов, он своё дело сделал. Спас, кого мог, довёл до поселения, даже обустроил. Дальше пусть сами. Не маленькие. Не дети.
От этой мысли стало легко. Словно груз с плеч свалился. Верёвочка лопнула, горестно дзынькнув на прощание. Прощай, Мелисса. Прощай, Дамба и вонючая лужа.
Куда точно идти, он так и не определился. Чутьё подскажет. И время. Сначала — выбраться из ущелья. Потом — на восток, в обход Восьмой, прижимаясь к югу. По горам, по сухим руслам, козьими тропами. Долго, муторно, зато тихо.
Одному ведь гораздо проще. Идёшь быстрее, жрёшь меньше, не ждёшь отстающих. Не оглядываешься на больную девчонку, не бинтуешь раненых. Не объясняешь капитану Джеймсу, с какой стороны браться за нож.
Рискованно, конечно, даже очень. Но теперь он один — и пройдёт. Всё лучше, чем загибаться у лужи. До востока — месяц, может, полтора, если повезёт с караванами. А не повезёт — ногами. Ноги ещё ни разу не подводили.
Новое имя, новый город. Какой-нибудь Чарльстон, или Саванна, или вообще на север, к Великим Озёрам. Говорят, там вода чистая, земля родит и до Койотов далеко. Устроится. А не устроится — махнёт в Канаду. Осядет в приграничном посёлке, или дальше пойдёт, до «викингов». Там точно не достанут. Если дойти, конечно.
А там, глядишь, и поквитается. С Гуннаром — за предательство. С Джеремайей — за Хоуп. Не сейчас. Потом. Когда будет готов. Когда будет с чем вернуться. Или не поквитается, тут как посмотреть. Хоуп — разве его проблема? Вмешайся он или нет, их всё равно бы размазали.
Тропа вывела на гребень. Пустоброд остановился, перевёл дух. Глянул вниз — Дамба отсюда казалась кучкой мусора на дне гигантской чаши. Возле лужи копошились фигурки. Он отвернулся. Не его. Больше — не его.
Впереди, за поворотом тропы, показался бетонный домик. Козы, огородик. Цистерна. Из трубы вьётся дымок, на крыше развевается континентальный флаг. За камнями что-то журчит. Вода? Вода…
Его заметили. От домика спешила наперерез фигура с автоматом. Приблизившись, крикнула:
— ¡Alto! ¡No pase!
Мужик. Мексиканец. Невысокий, смуглый, в соломенной шляпе. Оружие держит уверенно — явно не впервой. И оружие-то непростое: армейский M4. Солидно.
— Спокойно. — Пустоброд показал пустые ладони. — Solo paso. Мимо прохожу.
Мексиканец смерил его взглядом, но винтовку не опустил. Вместо этого дёрнул стволом: иди, мол, за мной.
Пустоброд вздохнул. Повторил:
— Solo paso.
Мужик нахмурился. Пробормотал что-то в ответ. Дёрнул стволом, уже совсем нервно.
— Ven conmigo, cabrón.
«Каброн». Ругается. Пустоброд вздохнул. Проворчал:
— Что ж ты привязался.
Но пошёл. С карабином не спорят. Тем более с ухоженным и хорошо смазанным.
Мексиканец вёл его по узкой тропке, мимо цистерны, мимо загона с козами. Козы были справные, ухоженные — не чета тощей скотине внизу. Голов двадцать, а то и больше. За проволочной оградкой кудахтали куры — много, не сосчитать. Дальше, по склону, зеленели террасы: грядки, аккуратные, политые, сочные. Кукуруза, бобы. Даже инжирное дерево.
Пустоброд присвистнул. Ничего так обустроились.
Вблизи бетонный домик оказался ещё крепче. Стены толстые, довоенные, с маленькими окнами-бойницами. Не дом — дот. Дверь железная, петли смазаны. На плоской крыше — бочка, трубка, какие-то провода и даже древняя солнечная панель. Сбоку к стене прилепился дощатый навес, под ним — верстак, инструменты, бухта верёвки. Порядок. Крепкий. Всё при деле. Как положено.
На крыльце, вытянув длинные ноги, сидел хозяин. Крупный, жилистый мужик с коротко стриженными седыми волосами. Лицо тёмное, выдубленное солнцем и ветром. Руки большие, в старых мозолях — рабочие руки. На нём была добротная куртка поверх чистой рубашки и крепкие кожаные ботинки. Не новые, но целые. Вся одежда — целая.
Рядом, прислонённый к перилам, стоял дробовик. Помповый «Ремингтон», вороной, без единого пятнышка ржавчины. Следят тут за оружием. Следят…
На перилах стояла железная кружка, от которой поднимался пар. Мужик взял её в руки, отхлебнул. Глянул на ущелье — сверху вниз, как на хозяйство. Прикрыл глаза ладонью — от солнца.
Мексиканец быстро затараторил по-испански. Человек не повернул головы. Выслушал. И только потом посмотрел на Пустоброда. Спокойно, оценивающе. Как покупатель на рынке.
— Куда идёшь?
Голос негромкий, с ленцой. Южный говор — не калифорнийский, техасский. Как у Флинта. Так же слова тянет.
— Отсюда, — честно признался Пустоброд. — Дальше видно будет. Пока не решил.
Хозяин хмыкнул. Отхлебнул ещё раз. Кивнул на ступеньку:
— Сядь.
— Если позволите…
— Ся-адь.
Пришлось подчиниться, тем более что мексиканец снова занервничал. Не теряя достоинства, Пустоброд подошёл к крыльцу, откинул полу плаща и опустился на ступеньку. Автомат поставил перед собой. Хозяин не возражал.
— Откуда? — Человек всё так же смотрел на ущелье.
— С Дамбы.
— Я спрашиваю, откуда, — с лёгким раздражением повторил мужик.
— Бей-Сити. Тут проездом. Ухожу, — коротко отчитался Пустоброд.
— В бегах?
— С чего…
— В бегах, — утвердительно повторил хозяин. — Харбор ещё дымится, а ты уже тут как тут. Это Дамба, сынок. Здесь просто так не селятся.
Пустоброд молчал, глядя себе под ноги. На правый ботинок налип комок глины — напоминание о луже. Пустоброд отковырнул его палочкой. Спросил:
— Что дальше?
Хозяин усмехнулся. Отставил кружку, повернулся, протянул руку.
— Бо Тиббетс. Можно просто Бо.
— Эрик.
Рукопожатие было крепким, оценивающим. И смотрел Бо оценивающе. И, похоже, остался доволен.
— Что за люди с тобой, Эрик? Я ждал тот караван, а он прошёл мимо. Не прошёл даже — промчался. Как ошпаренный.
— Откуда вы знаете? Про людей?
Бо усмехнулся. Похлопал по лежащему рядом биноклю.
— Сверху всё видно, а смотрю я частенько. Девчонку больную привезли, у Агнес поселились. А уж как ты с Терри зарубился… — Бо прицокнул. — Давненько я таких боёв не видал. Кто научил?
— Отец.
— Отец… — Бо недоверчиво крякнул. — Ладно, я в твои дела не лезу. Хочешь идти — иди. Но у меня к тебе деловое предложение.
Пустоброд удивился, но виду не подал, лишь ответил:
— Слушаю.
Бо помолчал. Отхлебнул, прищурился. Крикнул мексиканцу:
— Ramón. Más té. Y otra taza.
Мексиканец кивнул. Перекинул за плечо карабин, принял у хозяина кружку и ушёл в дом.
— Я смотрю, ты парень толковый, — взял быка за рога Бо. — Оставайся у меня. Работай. Не пожалеешь.
— А если уйду?
— Иди. — Бо равнодушно пожал плечами. — Только куда? До Бей-Сити не дойдёшь — Койоты перерезали трассу до Сакраменто. И на восток перерезали, ближе к Переправе. Можешь, конечно, по Пустоши, или через Мексику прорываться. Но… ты новости вообще слышал?
— Нет. — По спине пробежал холодок. — А что случилось?
Вернулся Рамон, сунул в руки горячую кружку, пахнущую, помимо чая, чем-то крепким. Пустоброд отхлебнул — немного. Поставил на ступеньку. Увлекаться не стоит.
— Техас зашевелился, — медленно протянул Бо. — Пошли на восток, к Миссисипи, к реке. И успешно пошли. Слишком успешно. А Койоты у нас шороху наводят. Сакраменто в осаде, говорят, у Салема их видели. Неспокойно нынче. Я бы не уходил.
— Откуда знаешь?
— Знаю, — отрезал Бо. — Есть такая штука — радио.
— Америка большая, — невесело усмехнулся Пустоброд. — Что-нибудь, да найду.
— Угу. — Бо кивнул. — Вот именно, «что-нибудь». Где-нибудь. Когда-нибудь. Так почему не здесь? Со всеми удобствами? А самое главное — здесь же захолустье, дыра. Нечего брать. Понимаешь?
— Как же нечего? — Пустоброд кивнул на журчащий неподалёку ключ, на загоны. — Очень даже есть чего. ¿No?
Бо усмехнулся. Глянул — пристально, с прищуром.
— Мой папаша был преппером. Готовился к Войне ещё когда никто в неё не верил. Он всё продумал. Просчитал. И решил обустраиваться здесь. Потому что знал, что сюда не ударят. Пожалеют боеголовку. Так и вышло.
Он снова отвернулся. Помолчал.
— Единственное, что здесь опасно — вода. Не ручьи, кому нужны ручьи. Плотина. Но папаша и об этом позаботился. Открыл задвижку, заклинил, всё слил. С тех пор тут ничего нет. И никто не придёт. Ни Техас, ни Койоты. Ни черти с рогами.
— Сильно. — Пустоброд присвистнул. — Вот что называется — наперёд думать.
— Особенно когда никто не верит, — серьёзно кивнул Бо. — Отец на это всё потратил. Всё, что имел. Мать ушла, дураком его назвала. Психом. Соседи — туда же. Только вот где они теперь?
Он кивнул вниз, на ущелье.
— А вон. У плотины копошатся. И кто теперь дурак? А?
Рамон принёс инжир: крупный, сладкий. Пустоброд надкусил. Разжевал мякоть. Зажмурился от удовольствия. Бо внимательно наблюдал.
— Я договорюсь хоть с Койотами, хоть с чёртом, — сказал он. — Со мной проще дружить, чем воевать. Так что соглашайся, сынок. Такой шанс раз в жизни выпадает.
Про «раз в жизни» — это правда. Пустоброд дожевал инжир, вытер о штаны липкие руки. Хмыкнул:
— Умеешь ты убеждать.
— А то, — хохотнул Бо. — Так что, согласен?
— Что от меня требуется? Охранять? Грядки полоть? Предупреждаю: я в этом деле не очень.
— Охраны у меня хватает. — Бо почесал щетину. — А уже тем более огородников. Будешь приглядывать за мексами, чтобы не расслаблялись. Это раз. А самое главное — налаживать связи. Ходить — до Потреро и дальше. Нужно искать тропы в обход Койотов. Если найдём — озолотимся.
— А что будет с Дамбой?
— Ничего. Кому они нужны? — Бо презрительно скривился. — Хотя есть у меня одна мыслишка…
Он помолчал, словно прикидывая, стоит ли откровенничать. Потом решился.
— Сейчас плотина пустая. И правильно — незачем светиться. Но если Койоты увязнут на севере… Если Техас завязнет у Миссисипи… Пройдёт год, может, два. Все друг друга перережут, а мы тут тихонько окрепнем. Наладим торговлю, подтянем людей — нормальных, не этих. — Он кивнул вниз. — Потом починим задвижку. Наберём воду. И вот тогда…
Бо прищурился. Его глаза хищно блеснули.
— Тогда к нам будут приходить. На поклон. За водой, за едой. Кто с деньгами — покупает. Кто без — работает. Мои условия, мои правила. Понимаешь, о чём я?
— Понимаю, — кивнул Пустоброд. — Харбор номер два.
— Лучше, — поправил Бо. — Коул был посредником, а мы — производители. Всё своё, не купленное. Да и не облажаюсь я так, как этот дурачок Нейтан. Не сунется сюда Джеремайя.
Он постучал пальцем по перилам.
— Мне нужен человек, который умеет решать проблемы. Договариваться. И стрелять, когда договориться не получается. Поможешь — не обижу. Но сначала придётся попотеть.
Пустоброд покачал головой. Подумал. Спросил:
— Что с мексиканцами? Есть о чём беспокоиться?
— Беспокоиться не надо, надо приглядывать. Рамон самый толковый, он у них старший. Хосе и Луис — помоложе, поглупее. Но послушные. А ещё был Эстебан.
— Был?
— Был, — кивнул Бо. — Да сплыл. Когда забыл, кто тут главный. Ты меня понимаешь?
Он пристально посмотрел на Пустоброда: холодно и колюче. Пустоброд выдержал взгляд, не стушевался. Ответил:
— Понимаю. Главный здесь ты. Но у меня тоже есть условие.
— Слушаю. — Бо подобрался.
— У меня уже был хозяин. Гуннар. Он меня предал, и за это я его убью. — Пустоброд буравил Бо взглядом. — И тебя убью, если подставишь. Если только почую. Ты меня понимаешь?
Бо оскалился. Смерил Пустоброда взглядом. И вдруг запрокинул голову и расхохотался.
— А ты хорош! — Он хлопнул Пустоброда по коленке. — Не разочаровал.
Отсмеявшись, он протянул руку:
— Ты мне нравишься, сынок. Думаю, мы сработаемся.
Пустоброд крепко стиснул чужую ладонь. Бо крякнул, потёр руку. Подмигнул:
— Добро пожаловать в семью, compadre. Пойдём, покажу тебе, что да как.
Он провёл Пустоброда по участку — обстоятельно, по-хозяйски. Загоны, цистерна, мастерская под навесом. На ходу объяснял: вот тут корм, тут инструменты, тут запчасти. Террасы на склоне — полив самотёком, от ручья. Куры — отдельно, от коз подальше. Компостная яма, сушильня для мяса. Всё продумано. Всё на своём месте. Даже Луис с Хосе — потные, белозубые, загорелые. Словно здесь родились. От Рамона отпочковались.
— А теперь — главное.
Они вернулись к дому. Бо отпер железную дверь, пропустил Пустоброда внутрь. Внутри оказалось чище и просторнее, чем он ожидал. Стол, лавка, печка. Полки с банками и мешками. На стене — выцветшая фотография: молодой мужик в клетчатой рубашке и бейсболке «ЛА Лейкерс» рядом с недостроенным бетонным домом. Папаша. Похож. Та же челюсть, те же глаза.
— Сюда.
В углу, под снятой половицей, прятался стальной люк с кодовым замком. Не электронным — механическим. Бо набрал комбинацию, прикрыв панель ладонью. Пустоброд демонстративно отвернулся.
С тихим вздохом люк распахнулся. Вниз вела бетонная лестница — крутая и узкая. Бо спустился на пару ступенек, нащупал выключатель, щёлкнул. Внизу загудело и тускло замигало.
Пустоброд спустился, придерживаясь за стену. Огляделся вокруг. Присвистнул.
Бункер: настоящий, полноценный. Метров двадцать в длину, потолок низкий, но стоять можно. Бетонные стены, вентиляционные трубы под потолком. Одна гудит. Вторая молчит. Но и одной хватает: дует свежий ветерок.
По левую руку стояли стеллажи. Консервы в зелёных армейских жестянках, рядом — гражданские, с выцветшими этикетками. Канистры с водой, аптечки с крестами. Коробки с батарейками, рядом — старая, громоздкая рация. Мешки, свёртки, ящики. Запасов — на год, не меньше. А может, и больше. Если экономно.
У дальней стены тянулись мониторы. Четыре штуки, два мёртвых, два показывали видео с камер. С камер! Одна ещё цепляла картинку: мутный, в мёртвых пикселях вид на тропу. Вторая демонстрировала подходы с востока.
Но это было не главное.
Главное висело на стене справа. И слева. И вдоль дальней стены тоже.
Стальные стойки от пола до потолка. На них, в ряд, как солдаты на построении, — автоматы M4. Пустоброд пересчитал: двадцать четыре штуки. Взвод. Дальше — автоматы M16, постарше, но в идеальном состоянии. Ещё двенадцать. Отдельная стойка — дробовики, помповые «Ремингтоны». На крючках — пистолеты в кобурах: «Кольты», «Глоки», «Беретты». Штук тридцать, не меньше. Всё вычищенное, смазанное, в заводской укладке. Муха не сидела.
На полу стояли ящики. Три ряда вдоль стены, по три ящика в высоту. Пустоброд присел, откинул крышку ближайшего. Патроны: 5.56, в цинках, довоенные. Открыл второй: .308, .45, девятка. Третий, четвёртый — то же. Целый склад. В отдельном ящике, помеченном красной краской, — гранаты: шумовые, дымовые, осколочные М67. Три десятка, аккуратно лежат в заводских гнёздах.
У дальней стены — экипировка. Бронежилеты в чехлах, штук десять. Каски. Разгрузки. Рации — полевые, армейские. Бинокли. Приборы ночного видения в футлярах. Работают ли — вопрос, но хранили бережно.
В последнем ящике, что называется, «на закуску», лежал гранатомёт M32: шестизарядный, с барабаном. Пустоброд вытащил, взвесил его в руках. Серьёзная штучка. Даже у отца таких было немного.
— Это на самый чёрный день, — тихо сказал Бо. — Если дойдёт до него, считай, пропало.
Пустоброд медленно встал. Оглядел бункер целиком. Это не тайник. Это арсенал. На роту. Один человек мог вооружить здесь целый посёлок — и ещё осталось бы.
— Сколько всего? — спросил он.
— Стволов? Под сотню, если с пистолетами. — Бо провёл ладонью по стене. — Патронов — тысяч сто, может, больше. Я давно не считал. Отец закупал оптом, через знакомых с военных баз. Платил втрое. Зато — армейское, не барахло.
Он задумчиво потрогал ствол автомата.
— Отец ведь не просто выживать собирался. Он строить хотел: здесь, в ущелье. Набрать людей, вооружить, организовать. Контролировать плотину, воду, торговлю. Всё подготовил, двадцать лет готовился. Но не успел. Облучился в первые годы. Не сильно — жить можно, но здоровье посыпалось. Последние годы еле ходил. Умер, когда мне тридцать исполнилось.
— А ты?
Бо усмехнулся. Невесело.
— А я остался. Один. С фермой, козами и чёртовой тучей автоматов. — Он мотнул головой на стойки. — Бросить нельзя — кто присмотрит? Уйти вниз — кому доверить? Мексиканцам? — Он фыркнул. — Так и сижу. Двадцать пять лет. Держу хозяйство, чищу стволы, жду.
— Чего?
— Человека. — Бо посмотрел на Пустоброда. Прямо, без усмешки. — Который сможет ходить, куда я не могу. Договариваться с теми, с кем я не умею. Который возьмёт вот это, — он обвёл рукой арсенал, — и сделает то, что отец не успел. То, что я не смог. Потому что нельзя одновременно пасти коз и строить… — он запнулся, подбирая слово, — …будущее.
Тишина. Только гудела вентиляция, да мигала под потолком старая лампочка.
Наследник, понял Пустоброд. Наследник ему нужен. Детей нет, друзей тоже. Но есть он.
Он! Которому чуть ли не криком кричат: «Бери!»
От этой мысли слегка закружилась голова. Не может быть. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но ведь правда. Правда, чёрт возьми! И если по-честному, разве не заслужил он второго шанса? Когда бросил Койотов, когда ушёл в Пустошь?
И значит, он будет драться. Ещё как будет! Не с Бо, конечно, а за Бо. Потому что Бо — это, считай, уже он, Пустоброд. И будущее у них теперь общее. Которое он, если потребуется, будет выгрызать зубами.
— Ну вот, — Бо хлопнул в ладоши, словно встряхиваясь. — Теперь ты знаешь всё. Наверх?
Они поднялись. Бо запер люк, вернул половицу на место. Аккуратно, привычно. Как будто ничего и не было. Как будто под ногами — просто пол, а не арсенал на целый взвод, который полвека ждёт хозяина.
Ждёт — и дождался.
Дождался!
Поднялись наверх. Бо запер дверь, привычно убрал ключи. И, словно что-то почуяв, взял бинокль и направил его в ущелье.
— ¡Muchachos! — гаркнул он. — ¡Abajo! ¡Caravana!
Хосе и Луис, до этого возившиеся на грядках, побросали лопаты и принялись нагружать тачку едой и канистрами. Закончив, засеменили вниз по тропе. Бо проводил их взглядом.
— Видишь? Так и живём. Тут всё просто: сиди наверху — и смотри. Иные караванщики сразу ко мне идут. А других ловить надо.
— Не ограбят твоих парней? — усомнился Пустоброд. — Внизу ребята злые.
— Я им ограблю, — процедил Бо. — Хотя ты прав, даже дворняг надо прикармливать. Пару галлонов плесну за полцены, ещё спасибо скажут. А если вздумают бузить… — Он хлопнул Пустоброда по плечу. — Теперь у меня есть ты.
Он принёс ещё немного инжира. Разломил, протянул половину. Кивнул вниз:
— Это не к тебе, случайно?
По тропе, петляющей вверх от посёлка, поднималась фигурка. Мелкая, рыжая, упрямая. Фигурка карабкалась по камням, оскальзывалась, хваталась за кусты. И всё равно лезла напролом — не разбирая дороги.
— Ко мне. — Внутри что-то неприятно сжалось.
Рамон подошёл, перехватил винтовку. Глянул вопросительно на хозяина. Бо остановил его жестом:
— Не надо.
Ждали минут десять. Мелисса, наконец, вскарабкалась на гребень. Остановилась, огляделась, тяжело дыша. Увидела Пустоброда — на крыльце, с кружкой, рядом с Бо.
Её лицо дёрнулось.
— Привет, — равнодушно бросил Пустоброд. — Какими судьбами?
— Лили уже лучше, — невпопад ответила Мелисса. — Температура спала. Хорошо.
Её глаза были красными. Разбухшими и красными, словно ревела совсем недавно. Пустоброд сделал вид, что не заметил. Пожал плечами:
— Ну и хорошо, что хорошо.
— А ты здесь — что? — Мелисса смерила взглядом Бо. — С ним?
Бо усмехнулся, поднялся с крыльца. Сказал:
— Пойду, грядки проверю. Мисс. — Он сделал вид, что уважительно приподнимает краешек шляпы. — Приятно было познакомиться.
Он прошёл мимо Мелиссы, та даже не посторонилась. Всё её внимание было приковано к Пустоброду.
— Ты с ним? — снова спросила она.
— Да, с ним, — как можно спокойнее ответил Пустоброд. — Хотел уйти, а теперь с ним. Тебе что-то не нравится?
— Как ты мог? — тихо спросила девушка. — Бросить, уйти… Я понимаю, мы тебе никто. Но к нему? Почему к нему?
— А почему бы и нет? — Пустоброд прищурился. — И вообще, какого чёрта я должен оправдываться? Я тебе, между прочим, жизнь спас. Довёл до безопасного места. А дальше наши пути расходятся. Это Пустошь, не Хоуп. Здесь каждый сам за себя. Пора бы это усвоить.
— Там, внизу, скоро нечего будет пить, — хрипло, словно с усилием сказала Мелисса. — Уже сейчас воды почти нет. А он… вы… сидите на роднике, который мог бы напоить всех. Вам не стыдно? Тебе не стыдно?
Пустоброд криво усмехнулся. Взглянул искоса на девчонку.
— Давай я тебе кое-что объясню. Ты смотришь на меня и думаешь: «он добрый, потому что помог». Только я не добрый. Никогда не был добрым. Я Койот, пусть и бывший. Сам за себя. И то, что вас вытащил — это случайность. Мог бы не вытащить. Вот и всё.
Он втянул носом воздух. Добавил сквозь зубы:
— И запомни раз и навсегда. Это моя вода. Наша с Бо. Его отец купил эту землю. Пахал, как проклятый, и Бо пахал. Всё, что здесь есть, принадлежит ему. И если ты или кто-то ещё сюда сунется, я с него лично шкуру спущу. Это Америка, а не грёбаный Евразийский Союз. Здесь землёй не делятся, а водой тем более. Усекла? Или повторить?
Мелисса смотрела со странной смесью гадливости и неверия. Пустоброд и тут не сплоховал, взгляда не отвёл. Он отвечал за свои слова. Которые с делом никогда не расходились.
— Красиво говоришь, — сказала наконец девчонка. — «Америка», «земля». А сам обычный паразит. Клещ. Присосался и пьёшь, пока брюхо не лопнет. Ничтожество.
— А вы тогда — черви, — в тон ей ответил Пустоброд. — Ползаете у грязной лужи, друг другу на голову гадите. Думала второй Хоуп здесь построить? Не выйдет. У Рэя-то вашего чудом вышло. Да и то — пока Харбор Койоты к чертям собачьим не пожгли.
Удар пришёлся в цель. Мелисса всхлипнула, вся как-то ссутулилась. Выдавила:
— Агнес сразу сказала, что ты здесь. Я не верила, говорила: просто ушёл и всё. Тогда честно, нормально. А теперь знаешь, что я думаю?
— Ну?
— Бывших Койотов не бывает, — со слезой в голосе выпалила девушка. — И людей среди них не бывает. Все вы на одно лицо, что ты, что твой Джеремайя!
— За языком следи! — Пустоброд вскочил, но Мелисса не испугалась.
— Нет, ты послушай. Хочешь, чтобы я ушла? Тогда послушай. Караванщики рассказали, что твой братец сделал с теми, кто выжил. Их вывезли в Пустошь без воды и еды, погнали по шоссе. Гнали два дня: женщин, детей. Почти никто не выжил, пара человек, может. И Джеремайя им знаешь, что сказал? «Передайте брату, что я вас отпускаю. Его отпустил, и вас отпускаю».
— И что? — глухо спросил Пустоброд. — При чём тут я? Джеремайя всё равно бы всех убил.
— А ты разве не убиваешь? — Зелёные глаза сузились, засверкали. — Отнимая воду — не убиваешь? И про «всё равно» ты врёшь. Вмешался, пожёг Койотов. Вот Джеремайя и озверел.
— Дура ты, — скривился Пустоброд. — Джеремайя не может озвереть, он уже зверь. Всех бы убил. Или в рабство продал.
— Лучше в рабство, чем по трассе. — Мелисса снова всхлипнула. — Лучше смерть, чем так. Лучше. Лучше!
Она закрыла лицо и горько зарыдала. Пустоброд шагнул, хотел успокоить, но она яростно отскочила.
— Не трогай меня. Не смей, слышишь? Я думала, ты не такой. Думала, у тебя совесть. А ты…
Она торопливо утёрлась. Глянула: гневно и с отвращением.
— Черви мы для тебя? Друг на друга гадим? Только там, внизу, не черви, а люди. Люди!
— Тебе лучше уйти, — тихо сказал Пустоброд. — Прямо сейчас, слышишь? И передай тем, внизу, моё предупреждение. Любому, кто сюда сунется — пуля промеж глаз. Разговоров больше не будет.
Мелисса горестно усмехнулась. Взглянула снова — то ли с надеждой, то ли ещё зачем. Потом махнула рукой и зашагала вниз по узкой тропинке.
— А знаешь, — она обернулась. — Роль цепного пса тебе идёт. Ты всегда им был, им и останешься. Эрик.
Бо вернулся минут через десять. Плюхнулся на крыльцо, как ни в чём не бывало, подобрал надкусанный инжир.
— Характер, — хмыкнул он одобрительно. — Люблю таких. Жаль, что дура.
Пустоброд не ответил. Мелисса уже исчезла за поворотом.
— Ладно, — Бо хлопнул себя по коленям. — Хватит о бабах. Давай к делу.
Он свистнул Рамона. Тот появился мгновенно — словно стоял за углом и ждал.
— La cena. Y trae el mapa. Пойдём, партнёр. Надо много чего обсудить.
Неподалёку, под навесом стоял крепкий дощатый стол со скамейками. Рамон расставил миски, положил лепёшки. Чугунок дымился посередине. Бо зажёг керосинку: вечерело. Разложил рядом карту: старую, довоенную. Похоже, его отец и об этом позаботился. Он вообще обо всём подумал.
Пахло вкусно: козлятина, тушёная с бобами. И тёплая кукурузная лепёшка. Пустоброд сглотнул. Он не заметил, что проголодался.
Бо ел не торопясь, основательно. Посолил, поперчил. Изредка поглядывал на Пустоброда: как, мол, нравится новая жизнь?
Доев, он вытер руки и рот чистой тряпкой. Свистнул снова Рамона, отдал ему пустые тарелки. Потом придвинул к себе карту и подобрался.
— Смотри. — Он ткнул пальцем. — Мы вот тут. Плотина Барретт. На юг — Мексика, десять миль до границы. Туда не суёмся.
Палец скользнул на юго-восток.
— А вот тут — интересно. Потреро. Миль восемь, если по прямой. Посёлок. Небольшой, человек семьдесят. Фермеры, скотоводы. У них зерно, у нас — вода и сыр. Можно торговать.
— Ходил туда?
— Давно. Лет десять назад. — Бо почесал затылок. — Тогда там старик один заправлял, Уилсон. Жёсткий мужик, но договороспособный. Не знаю, жив ли. Караванщики говорят — вроде жив. Но это проверять надо.
— Что мне от него нужно?
— Кукуруза, бобы. У нас грядки, но на всех не хватит, если расширяться. А расширяться придётся. — Бо отхлебнул из кружки. — Ещё у них лошади. Две-три — нам бы не помешали. И люди. Нормальные, работящие. Если кто захочет перебраться — не отказывай.
— А взамен?
— Вода. Чистая, горная. У них с водой не так плохо, но и не сказать, что хорошо. А ещё — защита. Потреро открытый, без стен. Если рейдеры нагрянут — им крышка. А у нас стволы. Предложи крышу — они ухватятся. А вообще…
Он потёр подбородок, усмехнулся чему-то. Глянул — странновато, немного с сумасшедшинкой.
— Торговля — это хорошо. Неплохо это — торговля. Только если подумать: тут ведь дело даже не в ней.
— Ты о чём? — не понял Пустоброд. — Так мы торгуем с ними или нет?
— Торгуем, конечно торгуем, — успокоил Бо. — Но… с дальним прицелом, понимаешь?
Он указал на развевающийся на крыше флаг.
— Скажи, партнёр. Для тебя это что-то значит?
— Флаг?
— Флаг, — кивнул Бо. — Страна. Америка. Только честно, без прикрас. Вранья не люблю.
— Не знаю, — ответил Пустоброд. — Я её никогда не видел. Только отец рассказывал.
— Отец — это генерал Кросс? — уточнил Бо. — Я слышал ваш разговор. И про Койотов, и про брата — я так понимаю, это Джеремайя? Не обессудь. Уж больно громко вы кричали.
— Это личное, — набычился Пустоброд. — К делу отношения не имеет.
— Как же это — не имеет? — Бо откинулся на спинку, скрестил на груди руки. — Если за тобой, возможно, охотится сам Джеремайя Кросс?
— Он меня отпустил, — буркнул Пустоброд.
— Отпустил… — крякнул Бо. — Сегодня отпустил, а завтра — чёрт его знает.
— Я могу уйти, — Пустоброд привстал. — Никаких проблем.
— Сядь, — добродушно проворчал Бо. — Развыступался. То, что ты сын генерала — даже лучше. Я ведь не просто так про флаг тебя спросил.
Он задумался. Поковырялся в зубах ногтем.
— Думаешь, мой отец всё это отгрохал, чтобы в норе отсиживаться? Нет, брат, шалишь. Он на поколения вперёд думал. И мне сказал: «страну надо отстроить». По посёлку, по кирпичику, но отстроить. По головам, если надо, пойти. По трупам. Понимаешь?
Пустоброд молчал. Бо хмыкнул.
— Я не псих, сынок, вовсе нет. Но посуди сам — кто, если не мы? Койоты? Они давно из армии стали рейдерами. Техас? Там вообще полный мрак. А время идёт, а на юге Мексика с картелями, и рано или поздно они сунутся сюда. Да дело даже не в картелях!
Он пригнулся к столу, зашептал: горячо и сбивчиво.
— Разве ты не хочешь старую жизнь вернуть? Не для себя, так для детей, для внуков. Сколько можно шарахаться по руинам? Сколько можно грызться? Нужна сила, понимаешь? Мощная, дисциплинированная. Государство. Трудно будет, да. Может, вообще невозможно. Но мы обязаны. Вот обязаны — и всё! Потому что кроме нас — никто. Потому что мы с тобой и есть сейчас Америка!
Бо прервался, выдохнул. Его глаза заблестели.
— Думаешь, я псих? Ладно. Тогда скажи: а что, если евразы уцелели? Мы же не знаем, верно? И пока лясы точим, они действуют. Готовятся. А может, уже и готовы! И плывут сюда, прямо сейчас. Чтобы установить здесь свои порядки. Хочешь жить при красных? Чтобы одни штаны на троих и жёны общие — хочешь?
— Не хочу, — честно признался Пустоброд. — Но и не верю, что плывут. В пыль их перемололи. В крошку. В ничто.
— Это ты так думаешь. — Бо ткнул в него пальцем. — Wishful thinking, самообман. А что, если я прав? А?
Пустоброд молчал. Жевал лепёшку, смотрел на карту. На тонкие линии троп, на коричневые пятна каньонов, пересечённые голубой ниточкой ручья.
Псих? Может. А может — нет.
Отец говорил похожее. Не так горячо, не так сбивчиво — генерал Кросс слов на ветер не бросал. Но суть та же: кто-то должен. Собрать, организовать, построить. Иначе — одичалые. Иначе — палки и камни. Навсегда.
Тогда, пацаном, Пустоброд верил. Потом перестал. Потому что отец умер, а Джеремайя превратил армию в банду. И стало ясно: слова — одно, а люди — другое. Красивые планы разбиваются о тех, кто их исполняет.
Но сейчас… Сейчас он вдруг подумал: а что, если бы у отца получилось? Ведь другая была бы жизнь, точно. Да, не старая Америка, а лишь её семечко. Но пустившее корни и давшее всходы!
Ещё он подумал про евразов. Чушь, конечно. Скорее всего. Но «скорее всего» — не «точно». А отец рассказывал, что до Войны евразийцы были сильные. Очень сильные. Что бомбили их страшно — но страна огромная и бункеров тьма. А евразы живучие, упорные. И если хотя бы кусок Союза уцелел…
Пустоброд тряхнул головой. Бред. Паранойя. Не может такого быть. Пятьдесят лет прошло, и нет никого у берегов, кроме разве что мёртвой подлодки. Да и была ли она, та подлодка? В Харборе он ничего такого не видел.
Но червячок уже заполз. И сидел. А что, если?..
Что тогда?
— Мне надо подумать.
— Конечно, подумай, — кивнул Бо. — Непросто это — такие решения принимать. Но ты ещё вот о чём не забывай. Если дельце выгорит, мы ведь станем новыми Отцами-основателями. Мало у кого такой шанс есть. А у тебя есть.
Пустоброд хрюкнул, отмахнулся. Отец-основатель, тоже мне. А с другой стороны: ведь так и выходит. Новая Декларация независимости. Памятники по всей стране. Физиономия на горе Рашмор. Сделают ведь, и не спросят.
Чушь. Но кто-то ведь должен? Не ради славы, не ради памятников. Просто — чтобы не сдохнуть. Чтобы хоть что-то осталось после них. Ядерная держава — фонящая, израненная, но живая. Единственная, может быть, во всём раздолбанном боеголовками мире. И достойная, человеческая жизнь. Для всех. Даже для грязной, высыхающей Дамбы.
Отец рассказывал, что была такая страна — Древний Рим. По тем меркам завоевала полмира, и это даже без парового двигателя. Порядок. Законы. Армия. Честь. А потом — варвары. Темнота на тысячу лет. Пока не собрались заново, не отстроили.
Вот и они сейчас — в темноте. В самой гуще. Варвары вокруг, руины под ногами. И кто-то должен зажечь первый огонь. Не факел — костерок. Маленький, жалкий. Но от костерка — пламя. От пламени — свет. Или пожар. Это уж как получится. Ошибки будут, куда без ошибок. Можно подумать, Рим тот не огромной кровью, по городу, по посёлку собирали.
Пустоброд посмотрел на Бо. Тот ждал. Не давил, не торопил. Просто сидел и ждал. Терпеливо, как человек, который ждал двадцать пять лет и может подождать ещё.
А ведь не дурак. Совсем не дурак. Циник — да. Жёсткий. Но не дурак. И главное — не трус. Трус бы давно сбежал. Продал бы оружие, купил бы место в каком-нибудь Салеме и доживал тихо. А этот — сидит. Чистит стволы. Ждёт.
Как отец.
Пустоброд допил чай. Поставил кружку. Глянул на ущелье, где копошились пятьдесят с гаком человек, не подозревающих, что над ними — арсенал на роту и два мужика с планом.
— Ладно, — сказал он. — Я с тобой.
Бо не улыбнулся. Не хлопнул по плечу. Просто кивнул. Коротко, по-деловому. Как будто иначе и быть не могло.
— Уходишь завтра на рассвете, Рамон покажет начало тропы. Дойдёшь за день. Осмотрись, поговори. Обещаний не давай, просто прощупай. Кто главный, чего хотят, чего боятся.
— Справлюсь.
— Знаю, что справишься. Потому и взял.
Они помолчали под тихое потрескивание керосинки. Внизу, в ущелье, мерцали огоньки — тусклые, жалкие. Посёлок укладывался спать.
— И ещё, — Бо понизил голос. — Когда дойдёшь — не цацкайся. Времени нет. Койоты жмут, рыщут. Завтра они до Потреро доберутся, послезавтра — до нас. Нам нужны ресурсы и люди. Сейчас, не через год.
— Думаешь, добром не получится?
— Добром — это потом. Когда окрепнем, когда за нами сила. А пока — ищи слабости. Вода, еда, защита — на чём сидят, чего не хватает. За что ухватятся. Нащупай и дави. Покажи, что без нас им хана. А с нами — жизнь. На наших условиях.
Пустоброд молчал. В горле застрял кусок лепёшки. Так значит, да? А хотя — как ещё?
— Нам не нужны союзники, — тихо и жёстко закончил Бо. — Нам нужны солдаты. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Пустоброд.
И, поднатужившись, проглотил.