Глава 8 — Потреро
— Человечки зашевелились. Рыжая твоя что-то втирает.
Это было первое, что Бо сказал поутру. Он, как обычно, сидел на крыльце, глядел в бинокль на ущелье. Пустоброд пожал плечами:
— Она не моя. И вообще, какое нам до них дело?
— Никакого, — усмехнулся Бо, откладывая бинокль. — Пристрастился просто, за столько-то лет. Раньше работы было невпроворот, так я и не скучал. Теперь парни помогают, а мне что осталось, старику?
— Не прибедняйся. — Пустоброд взял-таки бинокль, глянул вниз. У лужи поутру собралось несколько человек с вёдрами. И Мелисса с Агнес там были, и рыжая действительно что-то говорила, размахивая руками.
— Вот неугомонная. — Пустоброд хмыкнул. — Ладно, чёрт бы с ними. Давай задание повторим. Что, куда. Зачем.
— Молодец, партнёр, — похвалил Бо. — Сразу видно — деловой человек. Итак, что мы знаем о Потреро…
Спустя примерно час он выдвинулся с Дамбы. Путь лежал на юго-восток: напрямую, через холмы, в сторону Мексики. Потреро — он ведь, почитай, прямо на границе. Потенциальная территория картелей, всяких там Лос Сетас.
Хотя не факт, что их парни сидят на границе. После Трёх дней они откатились вглубь, драться за крупные города и прочие лакомые куски. Бывшие Эстадос Федерадос их не интересуют. Разве что Харбор, но там нынче Койоты. Не полезут.
Холмы. Грёбаные сухие холмы везде, где хватает глаз. Давненько он так не ходил — мимо трасс, мимо караванов. И тут ведь важно не только пройти. Надо проложить дорогу. Отметить, где сможет пройти караван. Внести это на карту. Вот там, к примеру — устье давно пересохшего ручья. От него можно взобраться по холму наверх. Пройти ещё немного по верхушке — и вот уже владения Бо. Трассы… насколько было бы с ними проще. Но нельзя. Нельзя высовываться, пока нет за тобой хотя бы пары дюжин штыков.
Жара. Пыль. Вскарабкавшись на очередной холм, Пустоброд утёр пот и жадно отпил из фляги. До Потреро уже рукой подать. Да вон он, собственно, расположился уютненько в долине. Дымит парочкой труб, живёт в своём маленьком южном мирке. Сколько их, этих мирков, по всей бывшей стране? Тысячи? Десятки тысяч? И всё это надо объединить, железной рукой. Стянуть под старое континентальное знамя. Подавить, подогнать, навести раз и навсегда порядок.
Невозможно? Может быть. Пустоброд об этом думал — ночью не спалось. Бо ворочался, хрипел во сне, бормотал что-то неразборчивое. Пару раз закашлялся — тяжело, надсадно. Пустоброд вышел из дома, улёгся привычно под навесом. И думал. О себе и о будущем. О котором, если честно, все уже давно позабыли.
Всё сложилось, один к одному. Бо, его отец. Пустоброд и генерал Кросс, мечтавший с первых дней возродить Америку. Пусть он не родной, пусть приёмный. Ну и что? Вот Джеремайя — тот ему родной. И что сделал с наследством отца Джеремайя?
А что сделает он, Пустоброд? Справится ли? И вообще, не поехала ли крыша у «Отца-основателя» от предательства Гуннара и сожжённого Койотами Харбора? Об этом он ночью тоже думал. И ещё кое о чём.
Что было бы, не уйди он тогда? С ним, с Джеремайей, с Койотами, и главное — с несчастной, вбомбленной в каменный век страной? Его страной, всё ещё живой, несмотря на ужас Трёх дней? Отец бы сказал — долг. А ещё бы сказал — честь и Родина.
Раньше Пустоброд не думал о стране. О своей шкуре думал, как и все прочие в Пустоши. Но бывает такая штука — предназначение. Что ни говори — бывает. Нельзя его придумать, нельзя найти. Оно тебя находит, в самый неподходящий момент. И меняет. Навсегда. Если примешь.
Он немало повидал таких, чудаков и чудачек. Лечащих. Пишущих. Защищающих. Не думающих о себе даже в рухнувшем, продуваемом фонящими ветрами мире. Улыбчивый, худой, как палка, буддист с кучей прибившихся детишек. Старик-хронист, бывший библиотекарь, скупавший на последние деньги старые книги. Патлатая тётка, собиравшая пожертвования на выкуп людей из рабства. И ведь жертвовали. Жертвовали, несмотря ни на что!
А он? В чём его предназначение? Отстроить Америку? Чушь, такое никому не под силу. Но отец ведь так и говорил: «мы должны посадить семечко». Из которого однажды вырастут новые Штаты.
Трейлер он заметил случайно. Свернул с тропы по нужде — и вдруг увидел в дальних зарослях бурый бок, заросший диким виноградом. Старый «Эйрстрим», алюминиевый, когда-то блестящий. Теперь — ржавая капля на спущенных шинах, вросшая в землю.
Дверь была приоткрыта, из щели тянуло пылью и ржавчиной. Пустоброд знал этот запах: застарелый, въевшийся в стены. Так пахнет смерть. Не смерть даже — запустение. Так пахли дома в Портленде. Те, в которых можно ночевать без опаски.
Он заглянул.
На диване сидел скелет: привалился к стене, голова набок. Истлевшее одеяло сползло на пол. На коленях — раскрытая книжка, страницы жёлтые, ломкие. На полу, свернувшись, лежал ещё один скелет: маленький, собачий. Не ушла дворняга. Некуда было идти.
На столике валялись консервные банки. Вздувшиеся, потемневшие, некоторые лопнули и засохли бурой коркой. Рядом — кружка с чем-то окаменевшим на дне. На стене, над диваном Пустоброд разглядел фотографии: женщина с ребёнком, пикник на траве, чья-то лодка. Лица выгорели до белых пятен, но Пустоброд точно знал, что они улыбались. До Войны было принято улыбаться.
От увиденного слегка замутило. Пошаливают нервишки. Он вышел, чтобы отдышаться. И зацепился взглядом за провод, тянувшийся от маленькой солнечной панели через вентиляционное отверстие внутрь трейлера. Панель была целая — грязная, в птичьем помёте, но целая. Провод шёл вниз, к полке над раковиной. Там стояла коробка — армейского вида, зелёная, с парой тумблеров и круглой шкалой. Радиостанция. Старая, ламповая. Неужто ещё работает?
Он щёлкнул тумблером, подождал. На коробке медленно разгорелся красный огонёк — тусклый, еле живой. На шкале дрогнула стрелка.
Шипение. Треск. Пустоброд покрутил ручку — медленно, по миллиметру. Шум, статика. И вдруг — голос.
Женский. Ровный. Безжизненный. Без интонации, без пауз. Как метроном.
— Четыре. Семь. Два. Девять. Ноль. Ноль. Три. Восемь. Четыре. Семь. Два. Девять. Ноль. Ноль. Три. Восемь.
И снова. С начала. Тот же порядок, те же цифры.
Пустоброд слушал, не дыша. Где-то там — может, в горах, может, на другом конце континента — стоит передатчик. Солнечные панели, или ядерная батарейка, или ещё что. И пятьдесят лет, без выходных и перерывов, передаёт в пустоту одну и ту же последовательность. Позывной мёртвого мира. Кому — неизвестно. Зачем — неизвестно. Может, код. Может, координаты. Может, просто сигнал: система работает, мы на месте, ждём приказа.
Приказа не будет. Те, кто должен был его отдать, лежат вот так же — по диванам, по подвалам, по обочинам. Кто с собакой, кто без. А машина работает. Потому что машину забыли выключить.
— Четыре. Семь. Два. Девять…
Пустоброд выключил радио. Постоял. Посмотрел на скелет, на книжку. На останки собаки у сгнившего дивана.
Книжку он взял. Осторожно, двумя пальцами — страницы рассыпались по краям, но корешок держался. Дешёвый вестерн в мягкой обложке: ковбой с кольтом на фоне заката. Рваные буквы заголовка: «Последний ганслингер Уайт-Тауэра». Некто Джек Т. Хардести. Никогда не слышал.
Пустоброд сунул книжку в рюкзак — пригодится. Не то чтобы он был любителем чтения, но в Пустоши всякое бывает. Как-то раз он нашёл в заброшенном доме армейское наставление по рукопашному бою — неделю штудировал, потом пригодилось. В другой раз — справочник по съедобным растениям. Половину не понял, но корни юкки с тех пор жарил правильно. Пустошь учит: подбирай всё, читай всё. Когда-нибудь да понадобится.
Он отметил на карте новую локацию — радио и панель штуки ценные, нечего разбрасываться. Потом аккуратно прикрыл дверь: плотно, до щелчка. И ушёл.
Он спустился с холма. Отряхнулся, зашагал вдоль трассы. Тут уже можно, до Потреро — рукой подать. Да и трасса пуста. Ни рейдеров, ни картелей, ни караванов.
Поселение приближалось. Раскрывалось — в пространстве и времени. Мудрёная фраза. Где-то он её прочёл, в какой-то старой книжке с лохматым дедом на обложке. Отец принёс. Заставил прочесть. Он всегда заставлял. Потому что любил.
Долина открылась внезапно — как будто горы расступились. После узких троп, после камней и колючек — настоящий простор. Пологие холмы в сухой траве, между ними — ровное, широкое дно. Старые дубы, раскидистые, узловатые, росли тут и там, бросая пятна тени на выжженную землю. Красиво. Даже слишком красиво для Пустоши.
Посёлок жался к дороге — той самой, идущей вдоль границы на восток Девяносто четвёртой. Асфальт давно растрескался, пророс бурьяном, но полотно ещё угадывалось. И возле него — десятка три домов, разбросанных без видимого порядка: саманные коробки, дощатые сараи, пара каменных строений посолиднее. Заборы из чего попало — жесть, доски, колючая проволока. На холме, чуть в стороне — развалины старой церкви. Крыша провалилась, но стены держались. На кривом кресте угнездился здоровенный стервятник.
Русло ручья тянулось через долину — сухое, белёсое, в окатанных камнях. Кое-где между валунами поблёскивала вода. Вдоль русла тянулись огороды: чахлые грядки за низкими оградами, тощие козы в тени дубов. Ветряк из автомобильных лопастей скрипел на шесте, качая воду из колодца в жестяной бак. Целый ветряк, надо же. Высокие, по местным меркам, технологии.
Пахло пылью, навозом и чем-то горелым — то ли мусор жгли, то ли готовили. Тихо. Ни голосов, ни собачьего лая. Только ветряк скрипел, да стервятник на кресте лениво расправил крыло и сложил обратно. Глянул одним глазом — не подыхаешь, мол? Но Пустоброд не подыхал, и стервятник сразу потерял к нему интерес.
У дороги, под навесом из рваного брезента, виднелся прилавок. Пустой. Рядом — стул, тоже пустой. Но на стуле лежала подушка: старая, протёртая, с едва угадывающимся узором. Значит, кто-то тут сидит. Подолгу. И значит, по трассе всё же ходят. Возможно, с запада в сторону Кампо — ещё одного городка на границе. А может, из Мексики забредают.
Он постоял немного у лавки. Поправил висящий за спиной автомат — новенький, с подствольником, из арсенала. Нужно произвести впечатление на местных. Но вот от родного кольта Пустоброд не отказался. Кольт надёжнее. Всяких там глоков.
К лавке так никто и не вышел. Оглядевшись, Пустоброд зашагал в сторону ветряка. Ветряк — значит колодец, а где колодец, там и местное население. Курьерская логика. Ещё ни разу не подводила.
Пацанов он заметил сразу, хоть они и прятались. Двое, похоже, братья. Они следили за ним, тихонько перебегая за заборами и углами. Пустоброд решил пугнуть, дёрнулся, топнул ногой. Пацаны взвизгнули и исчезли.
— Эй!
Пустоброд развернулся. От невысокого сарая к нему, пошатываясь, направлялся детина, наспех вытирающий руки промасленной тряпкой. Вблизи он оказался ещё выше. От него несло чем-то крепким и дешёвым.
— Ты кто? — Заметив у Пустоброда автомат, детина тут же сбавил тон. Глянул заискивающе, спросил уже тише:
— Вы из Текате?
Текате. Мексиканский городок по ту сторону границы. Хотя какой там городок — город. Бо говорил — человек пятьсот живёт. Солидно.
Пустоброд смерил детину взглядом. Помолчал внушительно.
— Я не из Текате. Кто у вас главный? Уилсон?
— Так это… — парень почесал за ухом. — Помер Уилсон, пару лет уж как. А сейчас… Гас Монтойя, наверное.
— Где его найти?
— Вон там, — парень махнул в сторону небольшого ранчо. — А если, скажем, выпить или ещё кой-чего, — он перешёл на шёпот, — то тогда вам в салун. К Рите. Даже лучше сначала к ней. А уж потом к Гасу.
— Это что у вас тут за двоевластие? — сдвинул брови Пустоброд.
— Двое… чего? — Детина отчаянно соображал. — Я не знаю, я железки чиню. Если что сломалось — это ко мне, Винсом кличут. А посерьёзнее обсудить — так это к Рите Моралес.
— Веди! — приказал Пустоброд.
Парень икнул и помотал головой.
— Мне туда нельзя, выгонят. Я и так с утра принял… Вы, это, сейчас по прямой, до площади, а там направо. Не промахнётесь.
Он подумал и зачем-то добавил:
— Сэр.
«Сэр». Пустоброд чуть не хрюкнул, но сдержался. Кивнув парню, он не спеша направился к площади. Навстречу попадался народ: мужики в сомбреро, полные, дородные тётки. Почти все — с примесью мексиканской крови. Не удивительно, впрочем. Граница.
Текате.
Бар он заметил сразу. Не заметил даже — услышал.
Из подвешенных над входом колонок лилась музыка. Гитара, труба, хриплый мужской голос пел на испанском — тоскливо, красиво, непонятно. Пустоброд сначала решил — запись. Диск или кассета, чудом уцелевшая. Но голос оборвался, зашуршало, и кто-то быстро заговорил по-испански — весело и бойко.
Радио. Настоящее, мексиканское. Значит, где-то на юге до сих пор вещают. И электричество понятно откуда — те же древние панельки на крыше, что у трейлера. Редкая вещь. Дорогая. Антенна на шесте, провода по навесу. Не боятся, что срежут лихие люди с юга. А может, потому и не боятся, что радио слушают?
На входе висела занавеска: тяжёлая, из мешковины, прошитая для плотности двойным слоем. Пустоброд отодвинул её рукой. Вошёл.
Внутри было темно после яркого дня. Прохладно. Пахло жареным мясом, кукурузными лепёшками и немного — перебродившим самогоном. Стойка из некрашеных досок, отполированных локтями до блеска. За ней — полки с бутылками: что-то мутное, красноватое, зеленоватое. Жестяные кружки, пара настоящих стаканов: довоенных ещё, целых. Ценность. Редкость. Даже в Харборе в ходу были всё больше жестяные кружки.
Бар был почти пуст. В углу дремал, уронив голову на руки, бородатый мужик — караванщик, судя по пыльным сапогам и рюкзаку под столом. За другим столом двое мексиканцев тихо играли в карты. Молодые, жилистые. На стульях — разгрузки, у ног — стволы. Не местные, явно. Из Текате.
Мексиканцы тоже его заметили. Один поднял глаза, скользнул взглядом по автомату. Напрягся. Второй продолжал тасовать колоду, но рука сместилась ближе к бедру.
— Buenos días, — раздалось откуда-то сбоку. Спокойно, ровно, без вопроса или приветствия. Просто констатация: ты вошёл, я тебя вижу.
Пустоброд обернулся.
За стойкой стояла женщина. Невысокая, полная, крепкая, в кожаном фартуке поверх тёмной рубашки. Чёрные волосы стянуты назад. На шее — крестик на тонкой цепочке. Она протирала жестяную кружку тряпкой — не спеша, по кругу, не глядя. Внимательный взгляд больших тёмных глаз неотрывно следовал за вошедшим.
— Рита?
— Зависит от того, кто спрашивает. — Женщина вежливо улыбнулась, поставила кружку на полку. — Вам налить?
Пристально глядя в ответ, Пустоброд опустился за пахнущую влажной тряпкой стойку. Кивнул:
— Чего-нибудь покрепче.
Хозяйка усмехнулась, плеснула в кружку из мутной бутылки. Придвинула:
— Прошу.
Пустоброд выпил залпом, грохнул кружкой о стойку. Огненная волна обожгла пищевод, в голову ударило.
— Ещё!
— Пожалуй, вам хватит, сеньор. — Женщина протянула руку. — Рита. Рита Моралес.
— Эрик.
— Mucho gusto, Эрик. Чем могу помочь?
— Хорошее место, — Пустоброд обвёл взглядом бар. — Тихое. Чистое. Музыка. Видно, что хозяйка толковая.
— Спасибо.
— И люди к тебе заходят. Караванщики, путники. Может, кто-то с юга.
Пауза. Короткая, но заметная. Рита продолжала вежливо улыбаться.
— Заходят, — ровно сказала она. — Всякие.
— Всякие — это вот те? — Пустоброд едва заметно кивнул на мексиканцев.
— Всякие.
— Не обижают? Эти «всякие»? Сколько их сюда заходит?
— Сеньор Эрик. — Улыбка сползла с лица Риты. — Я не знаю, кто вы и откуда, но лучше бы вам уйти.
— Я-то уйду. — Пустоброд навалился на стойку грудью, буравя хозяйку взглядом. — А вот уйдут ли они — большой вопрос.
Рита медленно убрала кружку. Взяла с полки другую, принялась медленно, тщательно протирать. Нервничает. Думает. В точку Пустоброд попал.
То, что парни эти здесь неспроста, он понял сразу. Чутьём больше, интуицией, сам бы не объяснил — как. Словно напряжение в воздухе витало. А так, на первый взгляд — всё чин чином.
— Картель? — тихо спросил он. — Синалоа? Халиско?
Рита покачала головой. Повторила:
— Вам лучше уйти, сеньор. Нам в городе не нужны неприятности.
— Проблемы, Рита? — спросил один из мексиканцев. — Он к тебе пристаёт?
— Всё в порядке, Хосе, — Рита выразительно посмотрела на Пустоброда. — Сеньор уже уходит. Правда, сеньор?
Пустоброд вздохнул, покачал головой. Поднялся:
— Хорошо. Я уйду. Но ты допускаешь ошибку.
В голову, как назло, ничего не лезло. Можно, конечно, к Гасу, но что-то подсказывало, что он скажет то же самое. Этих, из Текате, здесь боятся. Сильно боятся, хоть и не картель. Надо вернуться, посоветоваться с Бо. Ему виднее. Пустоброд эти места знает хуже.
Он вышел из бара. Обвёл задумчивым взглядом полуденный городок. Сплюнул сквозь зубы. «Искать слабости». Ну нашёл, и что? Идти в лобовую с Текате? Войнушку в одного устроить? Дудки. Самоубийство. Должен быть другой путь.
Он тронулся обратно. Вышел из деревни, прошёл ещё футов двадцать к холму, когда его окликнули:
— Погоди, cabron!
Мексиканцы. Те самые, из бара. Идут вразвалочку. Поигрывают карабинами.
Один был постарше и понаглее. Усатый, смуглый, белозубый.
— Bonito juguete. — Он кивнул на автомат. — Хорошая игрушка. Продай, güero.
Перекидывать автомат из-за спины времени не было. Надо было сразу это сделать, как только их увидел. Пустоброд откинул полу плаща, обнажил рукоять кольта. Мексы поняли, отскочили. Схватились за винтовки.
— ¡No seas pendejo, güero! ¡Tranquilo!
— Одного положу точно, — тихо процедил Пустоброд. — El primero que se mueva, muere. ¿Entendido?
Они не поняли. Или поняли, но не привыкли, чтобы им отказывали. Выругавшись, тот, что помоложе, вскинул ствол. Рявкнул кольт, мексиканец запрокинул голову и рухнул в разогретый солнцем песок. Из простреленной макушки толчками вытекала тёмная струйка. Готов.
А вот второго он снять уже не успевал. Глупо. Но что поделаешь. Он давно для себя решил, что в случае чего — жизнь продаст подороже. Не думал он, что это случится здесь. Но кто же про такое знает…
Словно в замедленной съёмке он наблюдал, как на него наводят дуло. Пустоброд с ненавистью посмотрел бандиту в глаза. Ну давай, паскуда. Сделай это. Не тяни.
Мимо уха что-то прожужжало. Что-то тяжёлое. Увесистое. И мексиканца вдруг разорвало. Не отбросило, не свалило — разорвало. Полтуловища просто исчезло, улетело куда-то в бурую пыль. Ноги ещё стояли секунду, потом сложились, как у тряпичной куклы. Чуть позже до слуха докатился выстрел — тяжёлый, гулкий, раскатистый. Не автомат, не карабин. Крупнокалиберная винтовка. Пятидесятый. С холма. Твою же мать!
Пустоброд рухнул в пыль. Отполз за угол, выглянул осторожно. Кто-то его только что спас. И у этого кого-то — ствол, способный прошить движок грузовика навылет.
За спиной завизжали — страшно, протяжно. Рита. Пустоброд яростно развернулся, прижал к губам палец. Куда там. Схватившись за голову, Рита голосила от ужаса. К ней присоединилась ещё одна, проходившая мимо тётка. И те двое пацанов, что следили за ним — тоже были здесь. Один рыдал, второй, что повыше и постарше, смотрел на побоище побелевшим лицом.
— Что ты наделал? Что?! — вопила Рита. — Они же придут, pendejo, puta madre! Убирайся отсюда. Убирайся!
— Тихо! — Пустоброд вдруг вскипел. Не злостью даже — яростью. — Молчи, дура! Ну!
Он схватил автомат и дал очередь в воздух. Женщины взвизгнули, присели. Рита побелела, но не шелохнулась.
— Там, — Пустоброд ткнул за спину большим пальцем, — снайпер. Ты знаешь, что такое снайпер? Это мужик с большим ружьём, пробивающим навылет дома. Не вздумай туда высовываться. Поняла?
К ним уже бежали какие-то люди: кто с обрезом, кто с вилами. Пустоброд нахмурился. Прошипел перепуганной Рите:
— Скажи им, чтобы успокоились. Если в меня пальнут, буду палить в ответ. Скажи им, говорю!
Рита развернулась, вскинула руки. Затараторила на «спанглиш»: смеси английского с испанским. Мужики притормозили, остановились, нерешительно обступив их полукругом. Среди них был и протрезвевший Винс с монтировкой.
— Туда — нельзя, — повторил Пустоброд, указывая на тропинку. — ¡Por ahí no! Снайпер. Понятно? Sniper.
Все замерли. И что дальше?
Пустоброд схватил с земли палку. Повернулся к Рите. Кивнул на тряпку, что та держала в руке.
— Дай.
Кое-как намотав тряпку, он резко высунул её за угол. Тишина. Или никого нет, или профессионал. Одно из двух. Придётся рискнуть.
Он быстро высунулся, дёрнулся обратно. Нахмурился. Сунулся вновь.
По холму спускалась фигура в знакомой клетчатой рубашке. За спиной — что-то длинное, тяжёлое, тёмное.
Бо?!
Пару раз фигурка останавливалась. Сгибалась, словно не могла отдышаться. Но потом упрямо продолжала свой путь. Так и шла. Точнее, ковыляла, вниз по пыльному склону. Пустоброд выдохнул. Повернулся к людям:
— Всё хорошо.
Народ тоже расслабился. Затараторил возмущённо. Пустоброд не слушал. Всё его внимание было приковано к идущему навстречу.
— А-а, партнёр. — Лицо Бо было покрыто испариной, словно он не шёл, а бежал. — Рад видеть, что с тобой всё в порядке.
— Ты какого чёрта тут делаешь? — рявкнул Пустоброд, схватив его за локоть.
Бо усмехнулся, отдёрнул руку.
— И это твоя благодарность? Да если бы не я, валяться тебе в канаве с пробитой башкой.
Он снова закашлялся, торопливо прикрыв рот платком. Разогнулся, глянул пристально на Пустоброда.
— И что, так и будешь стоять? Или, может, уйдёшь, как собирался?
Он утёр со лба пот. Повернулся к собравшейся толпе.
— За этих двоих отомстят. Это плохие новости. Но есть и хорошие — эти ребята не из картеля. Ведь так?
— Откуда ты знаешь, гринго? — От толпы отделился старик в выцветших джинсах и дырявом сомбреро. Метис: скулы индейские, нос испанский, густая седая щетина. Во рту — огарок сигары. Жуёт, как спичку.
— Откуда ты знаешь? — повторил он.
Бо прищурился, смерил метиса взглядом. Кивнул на убитых:
— Люди картеля не ходят вдвоём. Никогда. Или один, или не меньше полудюжины. Двое — это не разведка и не сила. Это ни о чём.
Он помедлил. Опустился на корточки, ткнул пальцем в обувь застреленного Пустобродом мексиканца.
— У людей картеля не бывает дырок в подошвах. Их кормят. Снабжают. Выдают оружие, а не пукалки. А ещё у них татуировки: на лбу, на шее, или на руках. У этих тоже есть татуировки, — он задрал рукав покойника повыше, — но не такие, как у картелей. Поэтому я и говорю — это обычные bandidos.
— Bandidos или нет, но за ними придут. — Старик сплюнул. — Мы платили. Не хотели ссориться. Они брали не так много.
— Они брали много, — вмешалась вдруг Рита. — И последнее время всё больше. Тебе ли не знать, Гас? Зачем ты их защищаешь?
— Они брали меньше, чем могли тут наворотить, — возразил старик. — У меня ранчо. Скотина. Бизнес. Я не хочу рисковать.
— А теперь придётся. — Бо, кряхтя, поднялся. — В городе новый шериф — я. И я наведу порядок.
— Ты и какая армия? — Гас пристально изучал собеседника. — Вы вдвоём против Текате?
— Да, мы вдвоём против Текате, — отчеканил Бо. — Если нет больше желающих — то вдвоём.
Он обвёл людей пристальным взглядом. Мужики отводили взгляд. Бо усмехнулся:
— Вот потому так и живёте, что каждый сам за себя. Я решу вашу проблему. Мы решим. — Он многозначительно глянул на Пустоброда.
Гас скептически хмыкнул. Сплюнул.
— Красиво говоришь. Сначала покажи, на что способен.
— А ты? — в ответ усмехнулся Бо. — А вы все — не хотите помочь? Кто они, откуда? Сколько? Кто главный? Говорите, чего боитесь? Самое плохое уже случилось.
— Я не знаю, картель они или нет, — решилась Рита. — Но их там человек двадцать. Главный — Хорхе, его легко узнать, он очень толстый. Сидят в гостинице, прямо на границе. Пьяные, девок водят. Я там была пару раз. Решала вопросы.
Бо прищурился:
— Смелая. Что за гостиница? На карте покажешь?
— Santuario Diegueño, — кивнула Рита. — Покажу. Она маленькая, всего два этажа. И внутри помню, меня к Хорхе водили. Могу нарисовать.
— Ты говорила, они пьяными были, — напомнил Гас. — И с девками?
— Пьют они много, сеньор, это правда, — подтвердила Рита. — И женщин водят. Бояться им нечего. Весь Текате под ними. И мы.
— Что за вопросы ты с ними решала? — вмешался Пустоброд, которому происходящее нравилось всё меньше.
— А как вы думаете нам тут выживать? — Рита с вызовом скрестила руки на пышной груди. — Спрашивали, что да как, на трассе и вокруг. Про Кампо спрашивали, и дальше. Караванщиков я для них искала, чтобы на север всякое возили. Нечасто, но возили. Если вы понимаете.
«Всякое». Понятно, какое «всякое». Не картель, но с ними, похоже, дела имеют. И хорошо, если просто от случая к случаю. А если нет…
Он хотел что-то сказать, но Бо перебил:
— Пошли, нарисуешь нам карту. И всех, кто ещё что-то помнит, прошу за нами. Хватит сидеть и от каждой тени шарахаться. Это один чёрт не жизнь.
Он говорил напористо и решительно. Кашлял, прерывался, снова говорил. Гас всё это выслушал. Спросил спокойно:
— А что потом?
— Дадите нам время до утра, — отрезал Бо. — И если мы не вернёмся — значит, живите как жили.
— Легко тебе говорить, — сказал Винс. — Они нам такое не простят.
Бо не ответил. Мотнул головой — пошли, мол. И направился вслед за Ритой в салун — составлять карту и план.
***
— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Пустоброд, глядя, как Бо извлекает из песка спортивную сумку. — Дай помогу… Ты что-то выглядишь не очень.
Бо отмахнулся. Покашливая, расстегнул молнию, извлёк на свет содержимое. Автомат. Пистолет. Гранаты. Магазины. И пара мин «клеймор» с глумливой надписью «Этой стороной к противнику».
— Ну? — Бо натягивал на себя разгрузку. — Чего стоишь?
Пустоброд молча наблюдал, как он рассовывает магазины в подсумки. Сказал тихо:
— Ты не можешь воевать в таком состоянии.
— Не могу? — Бо резко обернулся. — Может, и так. Но буду! Пока не сдохну. Потому что если хочешь чего в жизни, то надо идти до конца. А не сворачиваться, как только не получается. Что смотришь? Думаешь, я не видел, как ты драпал? Воевать не хочется? Кровь лить? А ты думал, тебя с распростёртыми объятиями встретят?
— Я хотел посоветоваться с тобой, — тихо ответил Пустоброд. — И потом, я не политик. Разговаривать не умею.
Бо раздражённо отмахнулся. Взял автомат, оттянул затвор. Проверил.
— «Посоветоваться», «разговаривать». Ты сам-то себя слышишь? Мне вот советоваться не с кем, я сам решаю. Потому что Америка — это не про «разговаривать», сынок. Это про «делать». Даже когда трудно. Особенно — когда трудно. Но я вижу, тебе этого не понять. Так что иди, я тебя больше не задерживаю. Автомат можешь оставить — на память. О том, что могло бы быть.
Он отвернулся. Достал что-то из сумки.
— Ты сошёл с ума. Тебя убьют.
Бо рассмеялся — лающим, злым смехом.
— Да, убьют. С тобой — не знаю, а без тебя точно. Но я не боюсь, потому что понимаю, что на кону. А ты — баран, простой бродяга. Который не то что страной — деревней управлять не сможет. Иди! — Рявкнул он и снова закашлялся. — Вали отсюда! Ну!
— Да пошёл ты! — гаркнул Пустоброд и принялся натягивать на себя разгрузку. — Маму твою, и папу, и родню всю вместе с собаками! Чтоб тебе ни дна ни покрышки, долбаный ты сумасшедший старпер! Чёрт меня дёрнул тогда через тебя идти! Лучше бы у Дамбы сидел.
— Папу не трожь, — проворчал Бо. — Дай помогу.
Он помог Пустоброду с разгрузкой. Затянул потуже ремешки. Кивнул, показал большой палец. Сказал — тихо и серьёзно:
— Люди — бараны. Стадо. И если хочешь править, надо быть волком. Лезть к тигру в пасть. Понимаешь? Иначе за тобой не пойдут. Иначе пойдут за другими.
Пустоброд понимал, даже слишком хорошо. Койоты, Джеремайя, побег — пятнадцать лет назад. Волком, значит, старый ты сукин сын? А может, и волком. Всё лучше, чем овцой, или одиноким, шарахающимся по Пустоши псом.
Нахлынула злость — нужная, здоровая, правильная. Пустоброд подобрался. Спросил с азартом:
— Что дальше?
Бо ткнул пальцем вниз — туда, где простирался Текате. Достал бинокль, сунул в руки.
— Для начала осмотрись.
Пустоброд прильнул к окулярам. Ничего особенного, типичный послевоенный городок. Дома заброшены, асфальт потрескался. Только в центре, возле больницы, теплится жизнь. Hospital General Tecate. Рядом — парочка караванов, готовится к отправке. Похоже, на север. В их края.
— А вот и они. Видишь, гостиница? У границы?
Пустоброд повёл биноклем. Подкрутил резкость. Маленький отель с пересохшим бассейном. Импровизированный забор, по загаженному внутреннему двору шатается пара бандитов.
— Будем штурмовать?
— Будем, — подтвердил Бо. — Они не готовы, расслабились. Привыкли стричь баранов. А придут волки.
— Допустим. — Пустоброд сглотнул. — Когда?
— Ночью, когда напьются. Или не напьются. Назад всё равно дороги нет.
— Рисковый ты мужик…
— Кто рискует, тот побеждает. Теперь смотри, надо поставить мины, здесь и тут. Потом сделаем следующее. Ты слушаешь?
— Я весь внимание.
Они пролежали на холме до темноты, стряхивая скорпионов и сороконожек. Спустились, пересекли раздолбанное приграничное шоссе. Перелезли через забор, залегли в разросшихся кустах. Осмотрелись. Их не заметили.
Мины Пустоброд поставил грамотно: одну у главного входа, вторую у пожарной лестницы. Бо зажимал рукой рот, чтобы не раскашляться. Сипел, но держался.
— Аккуратно, — наставлял он. — Вот так.
Отползли обратно в кусты, замерли. Пустоброд слегка нервничал, но Бо положил на запястье прохладную ладонь: терпение, мол. Выглядел он паршиво: бледный, перхает. Дневной переход до Потреро дался ему с трудом, а ведь он ещё сумку с винтовкой на себе тащил.
Упёртый старикан, железный, хоть и со здоровьем, похоже, не ахти. Пустоброд уважал таких. Даже если не любил — уважал. Отец был таким же. Пустошь стоит на упёртых.
Они лежали, наблюдая за зданием. Крики, визг, хохот. Выстрелы. Наконец, пьяные в хлам bandidos вывалились во двор. Бо надсадно заперхал в кулак. Махнул рукой — готовься. Пустоброд сжал в руке пульт.
Мексиканцы поплюхались на шезлонги, потянули к себе девок. Кто-то бросил в загаженный бассейн бутылку. Кто-то, петляя, отошёл к заросшей лужайке — справить нужду. Зажурчало.
Когда рвануло, Пустоброд и Бо выскочили из укрытия. Заговорили автоматы, запричитали, разбегаясь, шлюхи. Мексов уложили, сразу десятерых. Но Хорхе среди них не было. Все, как назло, худощавые.
— Гранаты.
Они кинули синхронно, каждый в своё окно. Зазвенели выбитые стёкла, рвануло. В висках адским молотом бился адреналин. Неужели получится? Неужели?!
Из соседнего окна раздалась очередь. Палили бестолково, испуганно, куда-то поверх голов. Бо кивнул, вынул из подсумка гранату. Зашвырнул — прямо в яблочко. Пригнулся от взрыва.
— За мной! — Он вломился в раскорёженный вход, Пустоброд — следом. Кто-то метнулся наперерез. Упал, срезанный очередью.
Шум, крики, выстрелы. Бо шёл вперёд, как ангел смерти, только магазины успевал менять. Половина номеров была пуста. Бандитов и правда оказалось не так много.
Волки. Охотятся на других волков. На поверку оказавшихся такими же баранами. Харбор, Салем — всё повторяется. Пустошь не прощает слабаков.
— Хорхе-е, — жутковатым голосом напевал Бо. — Где же ты, мой мальчик?
Кто-то кинулся ему наперерез, грохнул выстрел. Бо вскрикнул, прострочил бандита очередью. Прислонился к стене.
— Ты в порядке?
— Всё окей, не волнуйся. Царапина.
Хорхе нашли на втором этаже, в самом роскошном номере-люксе. Жирный, здоровый, в тигровых трусах. Он стоял, задрав руки. В постели прикрывались одеялами две девки.
— No dispares, — выдохнул он. — No dispares, por favor.
— Где остальные? — спросил Пустоброд. — Сколько вас?
— Шестнадцать, — Хорхе побледнел. — Двое утром ушли, остальные здесь. Я клянусь.
— Значит, здесь их было четырнадцать, — кивнул Бо. — Всё сходится. Спасибо, Хорхе.
Он вскинул ствол и выстрелил. Жирный грохнулся на пол, распластав руки. Девки заверещали.
— Тихо! — прицыкнул Бо. — Выметайтесь, живо!
Девок словно сдуло ветром. Бо опустился на кровать и поморщился, придерживаясь за бок.
— Кровь, — спокойно сказал он. — Кровь…
По его футболке растекалось пятно. Не царапина, совсем не царапина. Чёрт!
Пустоброд кинулся к нему — осмотреть рану. Слепая. Плохо.
— Тебя надо перевязать.
— Не надо. — Бо отмахнулся. — Не надо… партнёр.
Он закашлялся — утробно, хрипло. Улыбнулся — ласково, как сыну.
— Приди ты попозже, меня бы уже не было. Это знак судьбы, что мы встретились. Понимаешь?
— Сердце? — тихо уточнил Пустоброд.
Бо кивнул:
— Похоже на то. Так вроде нормально, а стоит побегать, так и начинается. Ну, хоть уйду красиво. Это же тоже чего-то стоит, верно?
По его лицу разливалась мертвенная бледность. Пустоброд тяжело опустился в стоящее напротив кресло.
— Дьявол бы тебя задрал, старик.
— Скоро задерёт, не волнуйся. — Бо с трудом улыбнулся. — А теперь слушай. Во-первых, возьми вот это.
Он полез под футболку, вынул болтающиеся на цепочке ключи. Сорвал с шеи, вложил в руку Пустоброду.
— Что они отпирают, ты знаешь. Рамон поможет по хозяйству, он толковый, но ты всё равно следи. Я ему, кстати, сказал, что могу не вернуться.
— Погоди…
Бо прервал:
— У нас мало времени. Всё, что у меня есть, оставляю тебе. Рамон в курсе, завещание на столе. Зачем писал — не спрашивай, не знаю. Надо мне было. Понимаешь?
— Понимаю.
Бо закашлялся. Поморщился.
— А теперь последнее, партнёр. Обещай мне, что не бросишь наше дело. Что будешь драться, не жалея себя. Как сегодня. Будет трудно. Уже трудно. Но не сдавайся. Возьми Потреро. Текате. Дирхорн. И не слушай девку. Запал ты на неё, парень. А это опасно. Нельзя западать.
Он положил на пол автомат. Принялся сдирать с себя разгрузку.
— Забирай. Тебе пригодится. И винтовку, я её в холмах припрятал. Хорошая винтовочка, выручит. Патроны есть, можешь пристрелять.
Пустоброд молча взял автомат. Принял разгрузку, перекинул через плечо. Поднялся.
— Я всё сделаю. Обещаю.
— То-то же. — Бо покивал, закашлялся. — И помни: всегда иди до конца. Рискуй. Действуй. Будь волком. Как сегодня. А теперь иди. — Он бессильно махнул рукой. — Оставь мне одну гранату и иди. Я своё отвоевал. А тебе ещё предстоит.
Пустоброд протянул ему гранату. Вышел. Спустился по лестнице.
Взрыв раздался, когда он выходил на улицу. Пустоброд не оглянулся.
Он шёл к границе, не обращая внимания на сбегавшихся к гостинице людей. Мыслей не было, никаких. Кроме одной:
«Быть волком».
Драться, не жалея себя. Бо смог. Знал, что эта вылазка его прикончит, и всё равно пошёл. Потому что надо было показать одному балбесу, что такое сражаться за страну.
Стало стыдно. Горько. Даже уши, как у пацана, запылали. «Быть волком».
Волком.
И он будет, Бо.
Будет.